Ступа история одного первого удара

Глава 1. «Сорок тысяч лет толчения»

Начнём с того, что ступа старше почти всего, что нас окружает. Старше письменности, старше колеса, старше городов, старше земледелия в привычном нам смысле. Археологи находят каменные ступы и песты за тысячи лет до нашей эры — например, в Юго-Западной Азии есть находки, датируемые примерно 35 000 годом до н. э. А по другим данным, ступа и пест известны и вовсе около 8000 лет до н. э.
Вдумайтесь в эти цифры. Тридцать пять тысяч лет назад — это ещё эпоха, когда люди жили в пещерах, охотились на мамонтов, рисовали углём на стенах быков и ладоней. И у них уже была ступа. Уже был пест. Уже был человек, который взял камень, нашёл другой камень, подходящий по форме, и стал толочь. Не потому, что кто-то научил его, а потому, что так устроена рука: если есть зерно — его надо раздробить, если есть трава — её надо растереть, если есть корень — его надо истолочь в кашу.
Вот в чём главный секрет ступы — она не была изобретением. Она была открытием. Человек не придумал ступу, а заметил, что если положить что-то в углубление и ударить — то получится. И углубление он нашёл в природе: выбоина в камне, дупло в дереве, ямка в скале. И пест тоже нашёл: подходящий камень, подходящая палка. А потом догадался сделать и то, и другое сам — выдолбить, вытесать, вырезать. Вот и вся история. Первый удар — и пошло.
Камень и дерево
Такие орудия использовали разные народы: африканцы, шумеры, египтяне, индейцы и другие — для измельчения зерна, растений, приготовления лекарств, косметики или работы с керамикой. Ступа была везде. Не потому, что её кто-то разнёс по миру, а потому, что каждый народ доходил до неё сам. Это была настолько очевидная вещь, что её изобретали бесчисленное множество раз — в Африке, в Месопотамии, в Египте, в обеих Америках. Как огонь. Как верёвка. Как нож.
И материал был разный. Каменные ступы — тяжёлые, прочные, вечные. Каменные песты — тоже. Такой ступой можно было толочь зерно день за днём, год за годом, и она не снашивалась. Камень есть камень. Он переживёт и хозяина, и его детей, и его внуков. И потому именно каменные ступы дошли до нас из глубины тысячелетий — дерево сгнило, а камень остался. Может быть, поэтому нам кажется, что ступа всегда была каменной. А на самом деле рядом с каменной всегда была деревянная — просто её время не сохранило.
На Руси
На Руси ступа тоже быстро прижилась. Обычно её выдалбливали из цельного куска ствола крепкого дерева — берёзы, дуба, иногда осины. Чаще брали нижнюю часть, где меньше сучков. Это важно: ниже, у корня, дерево плотнее, ровнее, без ветвей. Оно тянется вверх одним гладким стволом — и потому из него получалась ровная, без трещин и дефектов, колода. А ровная колода — это ровная ступа. В ней зерно не застревало в сучках, пест ходил легко, стенки не крошились.
Чтобы ступа была устойчивой, основание делали расширенным и утолщённым. Присмотритесь: ступа стоит на земле широко и прочно. Её не опрокинуть. Можно ударить пестом с размаху — она не покачнётся, не наклонится, не вывернет содержимое на пол. Устойчивость — это не украшение, это необходимость. Потому что толчение — труд не аккуратный, а сильный. И ступа, которая дрогнет под ударом, плохая ступа.
Иногда добавляли ручки, выдолбленные из того же ствола, — так её удобнее было переносить. Ручки эти не для красоты. Ступа тяжёлая. Это не горшок и не кадка — её не поднимешь одной рукой. А горшки и кадки дно у ступы массивное, стенки толстые. И потому ручки вырубали прямо в древесине, оставляя их как продолжение стенок, — две петли, две скобы, за которые можно взяться и переставить ступу с места на место. Вот это и была забота о женщине: ей с этой тяжестью работать каждый день. И потому ручки делали по её руке.
Встречались и двойные ступы: у них с двух концов были рабочие ёмкости — одну использовали для зерна, другую, поменьше, например, для табака. Это была чуть ли не единственная «мужская» ступа в хозяйстве. Забавно: в доме, где всё вращалось вокруг женского труда, находилось место и для мужского. Хотя и маленькое — с одного конца. Основное же, большое и главное, всегда принадлежало женщине.
Пест
Обязательным «напарником» был пест. Его тоже вырезали из дерева, иногда обивали конец железом, чтобы утяжелить и защитить от раскалывания. Для удобства посредине делали перехватом — так пест не скользил в руке.
Смотрите, сколько здесь продуманного. Конец, обитый железом, — это защита и тяжесть сразу. Тяжесть помогает толочь: чем тяжелее пест, тем меньше надо прикладывать своей силы, тем ровнее идёт удар. А защита нужна потому, что дерево раскалывается. Ударишь им раз, другой, третий о твёрдое зерно — и трещина. А железный наконечник держит удар. И потому пест с железом служил дольше, и работалось им легче.
Перехват посередине — это тоже мелочь, а важная. Держишь пест за гладкое место — рука скользит, потеет, устаёт. А перехват — это как будто сама рука сделала себе место. И пест уже не выскочит, не повернётся неловко, не ударит по краю ступы мимо зерна. Вот так и получается: вещь простая, а в ней — десятки маленьких решений, каждое из которых проверено чьей-то усталой рукой.
Деревянный пест изготавливался до ста сантиметров длины при диаметре около семи сантиметров. Длина в метр, толщина в руку. Представьте его в руке: не тяжёлый молот, а длинная, ровная, чуть утолщённая палка. Её держат двумя руками — одной у перехвата, другой выше или ниже, — и бьют сверху вниз, ровно и мерно. Раз за разом. Пока не получится то, что нужно.
Первый удар
И вот теперь, когда мы знаем, из чего ступа сделана и как устроена, можно сказать самое главное. Ступа — это первый инструмент. Не в том смысле, что раньше всех других, а в том, что с неё начинается всякое приготовление пищи. Пока зерно целое — это не еда. Это запас. Еда начинается тогда, когда зерно разбито, очищено, превращено в крупу или муку. И первый удар песта — это и есть первый шаг от запаса к еде.
Много тысяч лет назад в Юго-Западной Азии кто-то взял камень, положил в выбоину зерно и ударил. И этим ударом открыл дверь, в которую потом вошли все кухни мира. Дверь эта ведёт от сырого к варёному, от целого к дроблёному, от зерна к каше. Из той выбоины в камне вышли и мельницы, и крупорушки, и кофемолки, и блендеры — вся техника, которая сегодня стоит у нас на кухне и делает то же самое, только быстрее и без «семи потов».
Но начиналось всё со ступы. С колоды, поставленной на пол. С песта в руке. С первого удара. И этот удар звучал в избах, в хижинах, во дворцах и в пещерах — везде, где человек хотел есть. Тридцать пять тысяч лет один и тот же звук: глухой, ровный, терпеливый. Стук-стук-стук. Зерно в крупу. Крупа в кашу. Каша в жизнь.
А теперь вернёмся на Русь — в ту избу, где ступа стоит у печи, а хозяйка готовится к долгому труду. Потому что здесь, на севере, ступа была не просто инструментом. Она была судьбой. Об этом — в следующей главе.

Глава 2. «Семь потов»

Каша на Руси была основным видом питания. Осенью, пока нет мяса, и особенно весной, когда мяса на столе уже не было, а запас овощей подходил к концу. Каша — это хлеб, это сила, это жизнь. Щи да каша — пища наша. Без каши и обед не обед, и работа не работа.
Казалось бы, чего проще сварить кашу: залил крупу молоком, поставил в печь — вот и всё. Да не тут-то было. Процесс подготовки зерна для приготовления каши был очень трудоёмким. И начинался он не у печи, а у ступы.
Потому что крупы в готовом виде не было. Крупа была в зерне — в мешке, в закроме, в сусеке. И чтобы зерно стало крупой, его надо было истолочь. А толочь зерно в ступе — не простое занятие. «Семь потов сойдёт, пока крупу к варке приготовишь», — поговаривали опытные хозяйки. И это не преувеличение. Это точный отчёт о том, как проходил день.
Начинать медленно
И вот здесь первое, что нужно понять, — и это удивит многих. Толочь надо было не сильно. Не с размаху. А наоборот: начинать медленно, постепенно, чтобы не разбросать зерно вокруг ступы.
Вдумайтесь: самое тяжёлое в толчении — не сила, а сдержанность. Хочется ударить посильнее, поскорее, чтобы дело шло быстрее. А нельзя. Потому что зерно живое, оно лежит в ступе рыхло, и первый удар, если он сильный, просто выбьет часть его через край. Зерно разлетится по полу, смешается с мусором — и пиши пропало. Женщина, которая торопится, толчёт не крупу, а пол.
И потому опытная хозяйка делала так: очень осторожно, легко, просто бережно опускала пест в ступу. Не била, а опускала. Не колотила, а нажимала. Первые удары — еле-еле. Пест входит в зерно мягко, раздвигает его, приминает, и только потом, когда зерно в ступе уже слежалось, улеглось, устроилось, — только тогда удар становится тяжелее. Постепенно, от удара к удару, набирает силу. И зерно уже не разлетается, а крошится под пестом.
Вот так работали. Медленно, терпеливо, с уважением к каждой капле урожая. И в этой осторожности была вся крестьянская философия: не спеши, потому что спешка здесь дороже времени. То, что сбережёшь, — твоё. То, что разбросаешь, — ветер унесёт.
Как проверяли
При толчении в ступе зерно освобождалось от оболочки и частично размельчалось. Это была главная задача: не стереть зерно в пыль, а снять с него твёрдую шелуху, лузгу. Потому что шелуха — она несъедобная, жёсткая, колючая. Каша из неочищенного зерна — это каша с песочком и с корой. Её не съешь.
А сделать это непросто: снять оболочку, но не раздавить само зерно. Тут нужен был не удар, а определённое усилие: чуть перекатывающее, чуть растирающее. Пест должен был не разбить зерно, а как бы прокатать его, снять с него кожуру. Как шелушат орехи. Как чинят горох. Так и здесь.
Затем извлекали пест из ступы и рукой проверяли, сколько зёрен в шелухе очищённых. Рукой! Не на глаз, не на ощупь через инструмент, а прямо рукой, пальцами. Брали крупу, перебирали, смотрели. Считали, сколько зерён уже голеньких, а сколько ещё в кожуре. И если мало — снова брались за пест. И снова били. И снова проверяли. И так до тех пор, пока вся порция не станет как надо.
Вдумайтесь в это. Опытная хозяйка могла бы и на глаз определить готовность. Но она всё равно щупала рукой. Потому что рука знает лучше глаза. Рука чувствует, готова крупа или нет. И в этом жесте — вся крестьянская точность: не по приборам, не по часам, а по руке. Рука — самый точный инструмент, который у неё был.
Ветер и ткань
После этого зерно пересыпали в ведро и выносили на улицу. На землю стелилась ткань, и над ней веяли зерно от шелухи на ветру.
Вот и второй древний инструмент после ступы — ветер. Толочь — это работа рук. А веять — это работа природы. И то, что человек не мог сделать сам, делал за него ветер. Шелуха лёгкая — она улетает. Зерно тяжёлое — оно падает на ткань. И потому человек подбрасывал зерно вверх, а ветер подхватывал лузгу и уносил её прочь. И так раз за разом, пока крупа не становилась чистой.
Стояла женщина с ведром, стелила на землю холстину, поднимала крупу над головой и лила её на ветер. И ветер уносил шелуху, а на холстину ложилось чистое золото — тяжёлое, круглое, готовое. И это было красиво. И это было не менее важно, чем толочь: потому что если плохо провеять — в каше останется шелуха, и вся работа насмарку.
А потом чистую крупу собирали в посуду, промывали водой. Только после этого крупу можно было варить.
Сколько это занимало
Вот теперь соберите всё вместе. Начать медленно — чтобы не разбросать. Толочь — долго, до готовности. Проверять рукой — сто раз. Вынести на улицу. Провеять на ветру. Собрать. Промыть. И только тогда — в печь.
И ведь это — не на один раз. Это каждый день. Каждое утро начиналось с того, что женщина брала пест и шла к ступе. И так всю жизнь. Толкла пшеницу, рожь, овёс, просо, гречиху. Толкла на кашу, толкла на толокно, толкла на квас, толкла на праздник, толкла на будни.
«Семь потов сойдёт» — это не фигура речи. Это счёт. Семь раз вспотеет хозяйка, пока сделает крупу. И каждый день. Потому что в ступе не толкли впрок — толкли ровно столько, сколько нужно на один-два дня. Долго хранить толчёную крупу не советовали — она могла прогоркнуть. И потому женщина возвращалась к ступе снова и снова, каждое утро, каждый день, всю свою жизнь.
Толокно и каша
Была и особенная, парадная работа — толокно. Это овсяная крупа, которую толкли, а потом просеивали, и получалась мука не мука, крупа не крупа, а что-то особенное. Толокно не варили, а заваривали — заливали кипятком или молоком, размешивали, и оно набухало. Быстро, сытно, вкусно. Толокно брали в дорогу, в поле, на охоту. Оно не портилось, не требовало печи — залил водой и готово. Настоящая походная еда, которую придумали за тысячи лет до всех современных концентратов.
А каша — это было главное блюдо стола. Каша из ячменя, из пшена, из гречихи. Каша с маслом, с молоком, с грибами. Каша в будни и каша в праздники. Каша — это такое слово, которое в русском языке означает не только еду, но и всё главное. «Кашу заварить» — начать большое дело. «С ним каши не сваришь» — не договориться. «Каша в голове» — путаница мыслей. Каша — это жизнь.
И вся эта жизнь проходила через ступу. Через те самые семь потов. Через усталые руки, которые били пестом снова и снова, пока зерно не станет крупой, а крупа — кашей. И пока каша не станет на стол.
Труд, а не мука
И вот здесь мне хочется сказать одно слово — о самом главном. Мы иногда называем крестьянский быт «простым». Мол, жили просто, ели просто, работали просто. Это неправда. Это была не простая жизнь, а тяжёлая. И каждая крупинка в ней стоила пота.
Вот эта крупа в каше. Прежде чем она попала в рот, она прошла через ступу, через пест, через руки, через проверку, через ветер, через ткань, через воду. На пути от колоса до ложки её коснулось не меньше десяти раз чьё-то усилие. И за всем этим стояла женщина, которая встала до света, чтобы толочь снова и снова.
Так что когда мы варим кашу из пакетика, заливая её кипятком, мы, может быть, готовим еду быстрее. Но мы уже не знаем, что такое «семь потов». И потому каша из пакетика — это каша. А каша из ступы — это была жизнь. Полная, настоящая, добытая руками.
И теперь, зная всё это, подумаем: а как ступе удавалось быть не только кормилицей, но и помощницей в сотне других дел? Ведь в каждом доме было несколько ступ — и каждая для своего. Об этом — в следующей главе.

Глава 3. «Несколько ступ в каждом доме»

Вообще ступы раньше были в каждом крестьянском доме. Это совершенно необходимая и обыкновенная часть домашней утвари. Так же как ухват, как кочерга, как лопата хлебная, — ступа была в каждом доме, и никто не считал её чем-то особенным.
Но вот что удивительно: у каждой хозяйки было несколько ступ с пестами, и каждая использовалась по-своему. Хотя все они предназначались для толчения. Ступа — она ведь не одна. Это не одна вещь, а целый набор вещей, и у каждой — свой размер, своя форма, своё дело.
Набор
Вот как выглядела эта «коллекция» в обычном хозяйстве. Ступа для волокон и холста — высотой до восьмидесяти сантиметров, самая большая. Ступа для зерна — от шестидесяти до семидесяти сантиметров. Ступа для картофеля — высотой семьдесят сантиметров. Ступа для соли — совсем маленькая, высотой двадцать пять сантиметров. Ступа для конопляного и льняного семени — высотой тридцать семь сантиметров. И ступа для растирания табака — единственная «мужская» ступа, о которой уже говорилось.
Посмотрите на эти числа. Восемьдесят, семьдесят, шестьдесят, тридцать семь, двадцать пять. Это не случайный разброс, а точный порядок. Каждая ступа имеет свой размер, потому что каждая делает свою работу. И если бы всё можно было делать одной ступой, никто не стал бы держать в доме пять-шесть колод. Держали потому, что разница была не в украшении, а в необходимости.
Почему разные
Разберёмся, почему для соли нужна маленькая ступа, а для холста — большая. Потому что соль толкут быстро и мало. Хозяйке нужно щепотку-другую соли, а не ведро. И толочь соль в огромной ступе — это всё равно что молоть перец в бочке. Неудобно, неловко, да и соль разлетится по пустому дну и по стенкам. А у маленькой ступы дно близко, стенки узкие — соль в ней держится, и пест достаёт до всего зёрнышка.
А для холста нужна большая ступа. Потому что холст — вещь крупная, его надо мять, толочь, размягчать, и в маленькой ступе он и не поместится. Ему нужно пространство. Ему нужна глубина и ширина. И потому для него — самая большая, восьмидесятисантиметровая колода.
А для зерна — средняя, шестьдесят-семьдесят сантиметров. Потому что зерна много и его надо толочь долго. Для этого нужен объём — но не такой огромный, как для холста. Вот и получается: у каждой ступы — свой рост, своё место, своя работа.
Пять-шесть дел
А теперь посмотрим, сколько дел было у этого набора. Представьте себе, что в один день хозяйке нужно:
Зерно — очистить от шелухи и частично измельчить. Пшеницу, рожь, овёс, просо, гречиху. Это ступа на шестьдесят-семьдесят сантиметров. И работы в ней — на «семь потов».
Картофель — толочь в пюре. Или для драников, для запеканки, для начинки в пироги. Ступа на семьдесят сантиметров. Потому что картофель — тяжёлый, его много, и толочь его надо сильно.
Соль — истолочь крупную соль до мелкой. В маленькой ступке на двадцать пять сантиметров. Работа быстрая, но нужная каждый день.
Конопляное и льняное семя — один из этапов приготовления льняного и конопляного масла. Ступа на тридцать семь сантиметров — здесь размер не случаен, семя надо растереть до состояния кашицы, но не разбросать, потому что семя дорогое, его немного.
Волокно — мять стебли льна и конопли, чтобы сделать волокно мягче. Для пряжи, для ткани. Ступа большая, до восьмидесяти сантиметров.
Холст — толочь готовую ткань или пряжу, чтобы она стала податливее. Да, и такое было. В ступе мяли готовый холст, потому что от толчения ткань становилась мягче, эластичнее, лучше ложилась под иглу и под кросна.
Шерстяная ткань — мастера по сукну использовали ступу, чтобы размять шерсть. Чтобы сукно стало мягким, не кололось, не топорщилось.
Кора — кожевники толкли дубовую или ивовую кору для дубления кож. Потому что кора должна была отдать свои дубильные вещества, а для этого её надо было измельчить.
И вот что важно: это не разные профессии. Это разные дела одной и той же крестьянской семьи. Каждый день, в одном доме, пять-шесть ступ исполняли свою работу. И каждая — только свою. Потому что смешать дела в одной ступе было нельзя: соль и зерно соседствовать не могут, а холст и картофель — тем более. Каждой работе — свой инструмент.
Двойная ступа
Была и особая затея — двойная ступа. У неё с двух концов были рабочие ёмкости. Одну использовали для зерна, другую, поменьше, — для табака.
Смотрите, как это устроено: одна колода — два дна. Перевернул — и у тебя другая ступа. Это же экономия дерева, экономия места, экономия труда мастера. И заодно — разделение: с одного конца — зерно, женское дело; с другого, поменьше, — табак, мужское. И хотя табачная ступа была, скорее, забавой, в этой двойственности есть что-то глубоко народное: одна вещь — два мира. Женский и мужской. Хлеб и дым.
Но вернёмся к главному. Двойная ступа — редкость. А обычная ступа — в каждом доме. И вот тут надо сказать то, что уже прозвучало, но пока не досказано: ступа — это инструмент с утра до вечера. Потому что работа в ней не кончается. Пока есть хозяйство — есть и ступа.
После работы
После использования ступу обычно ставили вверх дном, чтобы в неё не попадали пыль и мусор. А пест убирали в угол.
Вот это — простой, но очень важный жест. Ступу переворачивали. Стоит крестьянка, опрокинула тяжёлую колоду на дно, поставила дном кверху, а пест отнесла в угол, прислонила к стене. И всё. Инструмент спит.
А зачем вверх дном? Затем, что в открытую ступу попадёт всё: пыль с пола, зола из печи, мышиный помёт. А ступа — посуда, в которой будет еда. И потому её надо закрыть. А крышка у неё сама есть — это её собственное дно. Перевернул — и закрыл.
И пест в углу — тоже не просто. Потому что пест, оставленный в ступе, — это уже не пест, а нечто другое. Об этом пойдёт речь в следующей главе. Пока же скажем только: в крестьянской избе у каждой вещи было своё место, и ступа с пестом — не исключение. Ступа вверх дном — это значит: сегодня работа кончена. А завтра — начнём снова.
Универсал
И вот теперь, когда мы всё это сложили, можно сказать главное. Ступа — универсальный инструмент. Она умеет всё. Толочь зерно, мять лён, тереть соль, полоть табак, дубить кожу, размягчать ткань. Она работает с едой и с тканью, с кожей и с волокном, с семечком и с целым холстом. И в каждом деле — своя колода, свой пест, свой размер.
Это и есть настоящая универсальность. Не в том, что вещь одна и делает всё, а в том, что есть набор, и каждый в нём — на своём месте. Как руки: десять пальцев, и у каждого своя роль.
И потому, когда мы говорим «ступа» — мы говорим не об одном предмете. Мы говорим о целой системе. О том, как жили и работали люди, у которых всё было продумано: и что толочь, и чем толочь, и в чём толочь, и куда убрать.
А теперь — о другом. О том, что ступа была не только инструментом. Она была ещё и... немного колдуньей. Об этом — в следующей главе.

Глава 4. «Сваха, засуха и нечистая сила»

А теперь — о другом. О том, что ступа была не только инструментом. Она была ещё и… немного колдуньей.
В народной культуре ступа обрела и символическое, а порой и магическое значение. И это не случайно. Подумайте сами: вещь, которая стоит в каждом доме, которой каждый день бьют и толкут, — она не может остаться просто колодой. Люди, которые с ней живут, начинают видеть в ней больше. И вот эта самая простая деревянная ступа обрастает поверьями, обрядами и загадками. Как обрастает мхом старое дерево.
Мужское и женское
Считалось, что ступа и пест символизируют соединение мужского и женского начал. И это очень старая мысль — гораздо старше русской деревни. Ступа — это ёмкость, глубина, воронка, принимающая. Пест — это удар, движение, сила, входящая. Одно без другого не работает: пустая ступа — просто колода, а пест без ступы — просто палка. Вместе же они — инструмент, который делает дело.
И потому ступу и пест включали в свадебные обряды. Потому что свадьба — это тоже соединение двух начал, двух людей, двух родов. И здесь вещь из быта становилась образом. Вещь-то простая, а за ней стоит целая жизнь: как ступа принимает пест, так и дом принимает новую семью.
Сваха и ступа
Этнограф Дмитрий Зеленин писал, что сваха перед входом в избу к девушке трижды крутила вокруг себя ступу — чтобы сватовство сложилось удачно.
Вдумайтесь в этот жест. Сваха стоит на пороге. В руках у неё не свадебный пирог, не подарок, не платок — а ступа. Тяжёлая, деревянная, с пестом. И она трижды оборачивается вокруг себя, держа её. Это не танец. Это обряд. Это попытка задобрить, повернуть, повернуть судьбу в свою сторону. И для этого в ход идёт самое обычное, самое своё, самое надёжное, что есть в доме.
Три раза. Число три — особенное, оно в заговорах, в сказках, в молитвах. Три раза вокруг себя. И ступа — в руках. И сватовство — начнётся.
Забавно представить себе эту картину: сваха с колодой в руках, кружащаяся у крыльца. Смешно? Смешно. А делать так — делали. Потому что верили. И потому что в мире, где всё решается трудом, а судьба — не шутка, любая вещь могла стать оберегом. Даже ступа.
«Толочь воду в ступе»
Иногда с помощью ступы «испытывали» характер молодой невестки. Наливали в неё воду и просили толочь, пока вся не выплеснется. Так появилось выражение «толочь воду в ступе».
Давайте разберёмся, что здесь происходит. Наливают воду. Просят толочь. Пока вся не выплеснется. И вот девушка стоит со пестом, а в ступе вода. И она бьёт по воде. И вода брызгает во все стороны. И выплёскивается. И вот она толчёт, толчёт, толчёт — а вода всё брызгает, и плещется, и уходит. И сколько ни толки — вода не толчётся.
Это испытание не силы и не ума. Это испытание терпения. Потому что терпение — главное, что нужно невестке в доме. И вот ей показывают: работа бывает такая, которую нельзя сделать. И её надо делать. И не жаловаться. И не злиться. И толочь воду. Пока вся не выйдет.
Так в одном обряде соединились и шутка, и учение, и проверка. А выражение «толочь воду в ступе» осталось — и теперь мы говорим так о любом бесполезном деле. И мало кто из нас, произнося эту поговорку, вспоминает о том, что когда-то она была не поговоркой, а обрядом. И что за ней стояла девушка с пестом и ступа с водой.
Поверья
Существовали и разные поверья — их было много, и они были разные. Вот некоторые.
Не оставляли на ночь пест в ступе. Верили, что если так сделать, то иначе ночью им будет толочь нечистая сила, а потом рассеет болезнь по людям. Вот так. Оставить пест в ступе — значит, дать нечисти инструмент. А нечисть, если уж получит инструмент, обязательно им воспользуется. И накличет беду.
И потому вечером — ступу вверх дном, пест — в угол. Не просто убрать, а убрать правильно. Чтобы никто не взял. Чтобы работа не пошла без хозяев. В этом жесте была не только забота о чистоте, но и защита: вещь убрана — значит, никому не служит до утра.
Во время пожара советовали перевернуть ступу кверху дном, чтобы ветер утих и не разнёс огонь. Это ещё интереснее. Ступа как колода, опрокинутая на землю, становилась символом погашенного огня. Вверх дном — значит, обрез, конец, остановка. И люди верили, что если перевернуть ступу, то и ветер, и пожар послушаются. Что ж, в мире, где нет пожарной машины, а есть только молитва да деревянная колода, — и такое могло быть.
Во время засухи в некоторых деревнях пытались «истолочь» в ступе болезни у людей. И это — тоже вера. Вера в то, что если бить пестом, толочь, дробить — то можно раздробить не только зерно, но и боль. Рассыпать болезнь на мелкие части, а потом развеять по ветру. Как шелуху. Потому что весь мир для крестьянина — цельный: зерно чистится, ткань размягчается, болезнь изгоняется. Одно и то же действие — очищает.
Дождь
А ещё во время засухи парни бросали в колодец ступу вместе с пестом и кувшинами — чтобы вызвать дождь.
Вот это уже совсем другое дело. Здесь ступа не просто ход. Здесь — жертва. Ступа — тяжёлая, ценная, нужная каждый день. И её бросают в колодец. В воду. В глубину. Чтобы вода «приняла» дар и вернулась дождём. Чтобы земля получила влагу. Это уже не заговор, а почти молитва, только наоборот: не к небу обращённая, а к земле и воде.
И заметьте: в колодец бросают не только ступу. Кувшины, пест. Всё, что связано с водой и её добыванием. Всё, что делает воду доступной в доме. И ступа — в первом ряду.
Так простая деревянная колода оказалась в самом центре народной магии. Она толкла зерно и вызывала дождь. Она убиралась в угол и изгоняла нечисть. Она проверяла невестку и кружилась со свахой. И во всех этих делах была одна общая черта: ступа всегда рядом. Она всегда с людьми. И потому люди в неё верили.
Вещь и слово
А теперь отойдём на шаг и посмотрим на всё это издали. Что мы видим? Мы видим, что обычная вещь стала словом. Что ступа и пест вошли не только в обряд, но и в язык. И вот об этом — уже почти в следующей главе.
Но одно замечание напоследок. Народная магия вокруг ступы — это не суеверие тёмных людей. Это способ жить в мире, где многое не зависит от тебя. Где засуха приходит без спроса, где пожар вспыхивает без предупреждения, где болезнь забирает ребёнка, где сватовство может не сложиться. И в этом мире нужно хоть что-то делать. Хоть как-то поворачивать судьбу. И поворачивали — ступой. Крутили, переворачивали, бросали, толкли. Потому что действие — это надежда. А ступа — всегда под рукой.
И потому она перестала быть просто колодой. Она стала заступницей. Защитницей дома. Своей, родной, понятной. И вот именно этой своей, родной, она и перешла в пословицы, поговорки и сказки, а потом — и в музейную витрину. Обо всём этом — в последней главе.

Глава 5. «Фармация, пословицы и тонкинский экспонат»

Со временем, с развитием промышленности и появлением электрических мельниц, кофемолок и другой техники, массовое использование деревянных ступ в хозяйстве сошло на нет. Но в местах, где сохраняются традиции, их иногда применяют и сейчас. А ещё — в музеях. И в аптеках. И в языке. Потому что вещь, которая тридцать пять тысяч лет была в каждом доме, не исчезает бесследно. Она просто меняет адрес.
Из кухни в аптеку
Ступа и пест — простые на первый взгляд предметы, которые существуют уже тысячи лет. Сегодня их можно встретить на кухне, где с их помощью измельчают специи, или в лаборатории, где они по-прежнему используются для работы с различными веществами. Но когда-то ступа была прежде всего частью повседневного быта, а её история началась задолго до появления аптек и фармации.
А потом случилось вот что. Со временем ступа и пест нашли своё применение и в медицине. Ими пользовались лекари и целители, а позднее — аптекари и провизоры. С их помощью измельчали лекарственные травы, минералы, смолы и другие вещества, готовя порошки, мази и эликсиры.
Смотрите, как это произошло. Никто не изобретал для медицины специальной ступы. Взяли ту самую, что стояла на кухне, — и принесли в аптеку. Потому что задача была та же: раздробить, растереть, превратить целое в порошок. Хозяйка толкла зерно — лекарь толок траву. Хозяйка растирала соль — аптекарь растирал смолу. Одно и то же действие, только цель разная. И потому ступа перешла из кухни в аптеку так же естественно, как женщина, которая умела толочь, становилась знахаркой. Умение-то одно.
Ученики и мастера
До появления промышленного производства лекарств фармацевты самостоятельно перерабатывали и смешивали ингредиенты, поэтому качество препарата во многом зависело от их мастерства. Измельчение веществ требовало не только времени, но и физической силы. Поэтому эту монотонную работу нередко поручали ученикам аптекарей — самым младшим сотрудникам.
Вот и здесь — знакомое. Помните «семь потов»? Помните хозяйку у ступы? В аптеке то же самое: стоит мальчишка-ученик и толчёт. Долго, нудно, изо дня в день. И от того, насколько ровно он толчёт, насколько тщательно растирает, зависит, получится ли лекарство. Потому что в ступке нельзя схалтурить: если плохо растёр — в порошке останутся крупинки, и лекарство не подействует как надо.
И вот эта работа — самая младшая, самая чёрная, самая «семь потов» — была в то же время самой ответственной. Потому что всё начинается с неё. Как каша начинается со ступы, так и лекарство начинается с песта. И тот, кто толчёт, держит в руках здоровье — хотя сам ещё мальчишка и стоит в углу.
Символ
Постепенно ступа и пест стали узнаваемыми символами фармации. В Средние века изображения ступки и пестика помещали над входом в аптеки. Такой знак помогал неграмотным горожанам и путешественникам из других стран найти лавку, где продавались лекарственные средства.
Это замечательно. Представьте себе средневековый город. Улицы без названий, вывески без букв — потому что большинство людей не умеет читать. И вот висит над дверью изображение ступки с пестом. И всякий, кто идёт мимо, — и местный, и приезжий, — сразу понимает: здесь лечат. Здесь готовят лекарства. Потому что ступа — это универсальный язык. Её узнает и крестьянин, и купец из другой страны, и странник, и монах. Потому что все они видели эту колоду у себя дома.
Позднее эти символы появились и на гербах некоторых университетов, готовивших провизоров и фармацевтов. И вот уже ступа — не просто вывеска, а знак знания. Знак профессии. Знак целой науки, которая выросла из простого удара пестом.
На старинных картинах аптекари также нередко представлены за работой со ступой и пестом. Это был их главный инструмент — и их главный портрет. Художник, который хотел изобразить аптекаря, изображал его у ступы. Потому что аптекарь без ступы — всё равно что кузнец без молота.
Из чего только не делали
Ступы и пестики изготавливали из различных материалов: чугуна, бронзы, латуни, стали, стекла, агата, керамики, гранита, мрамора и дерева.
Заметьте, сколько материалов. Дерево — это для зерна, для кухни, для крестьянского дома. А камень, металл, стекло, агат — это уже для аптеки и лаборатории. Потому что там нужна точность и чистота: чтобы вещество не впитывалось в стенки, не окислялось, не реагировало с материалом. И потому дерево сменилось на гранит, на мрамор, на агат, на фарфор.
С 1710 года аптекари стали использовать и фарфоровые ступки. Их покрывали глазурью только снаружи, оставляя внутреннюю поверхность шероховатой, чтобы она выполняла роль своеобразной тёрки.
Вот это — гениальная деталь. Снаружи — гладкая, красивая, блестящая глазурь. Красивая вещь на витрине. А внутри — шершавая, матовая, необработанная. Потому что внутри она должна тереть. Должна цепляться за вещество, не давать ему скользить, помогать растирать. И вот вам вся философия ступки: снаружи — красота, внутри — работа. И в этом она снова как женщина: красивая снаружи, а внутри — шершавая от труда.
Для эффективного измельчения в ступку помещали небольшое количество вещества, лишь слегка покрывая им дно. Вот и правило: не жадничай. Не насыпай полную ступу — не истолчёшь. Клади понемногу, тонким слоем, и тогда пест достанет до каждой крупинки. Так же и с зерном: не набьёшь ступу доверху — истолчёшь ровнее. Старая крестьянская мудрость оказалась научной.
Сегодня
Сегодня ступки и пестики по-прежнему используются в лабораториях и на кухнях. Современные лабораторные ступки выпускают семи размеров, а пестики — четырёх.
Семь размеров ступок. Помните пять-шесть ступ в крестьянском доме? Вот и сейчас — семь размеров. Потому что закон остался тем же: каждой работе — свой размер. Просто теперь это не колоды в сенях, а аккуратные ступки в лаборатории. Но принцип тот же. И значит, тридцать пять тысяч лет назад кто-то уже знал то, что мы формулируем сегодня как стандарт.
На кухне их применяют для измельчения специй и приправ. И это — возвращение домой. Ступка вернулась на кухню, откуда когда-то ушла в аптеку. Круг замкнулся.
Слово
А теперь о том, что осталось, когда ушли и колода, и аптечная вывеска, и даже лабораторный фарфор. Осталось слово.
Ступой называли неуклюжего, неповоротливого, тяжёлого на подъём человека, лентяя, увальня. А пестом — глупца и упрямца. И это находит отражение во многих пословицах и поговорках.
Так про человека не на своём месте говорят: «Попал в люди, как пест в ложки». Про навязчивого и зануду: «От него ни крестом, ни пестом не отделаешься». Про непоседу: «Вертляв: в него и в ступе пестом не угодишь».
А ещё наши предки шутливо отзывались о неуклюжести да болтливости: «Люди ступают — никто их не слышит; а мы как в ступе: что ни ступим, то стукнем».
Сколько насмешки, сколько любви к живому слову в этих поговорках. Как точно уловили: пест в ложках — это несуразица, большое в маленьком, не на месте. А «ни крестом, ни пестом» — это уже про то, что даже самое сильное средство не помогает от зануды. Вот такая народная афористика, где ступа и пест стали мерой человеческих качеств. Тяжёлый человек — ступа. Упрямый — пест. И всё это — без злобы, с усмешкой, с пониманием, что все мы немного ступы.
Тонкинская ступа
А теперь — о самом главном, ради чего всё это написано.
Удивительная деревянная ступа есть и в нашем краеведческом музее. Она была подарена тонкинским жителем Потехиным Андреем Вениаминовичем и занимает достойное место в его экспозиции.
Подумайте: эта ступа — обычная крестьянская колода. Её выдолбили из берёзы или дуба, у неё расширенное основание, две ручки, вырезанные из того же ствола, и внутри — выемка глубиной в полметра. Она стояла в чьей-то избе. Её переворачивали вверх дном вечером и ставили на место утром. В неё били пестом тысячи раз. В ней толкли зерно, картофель, соль, семя. Может быть, в ней сваха кружилась у крыльца. Может быть, с ней парни шли к колодцу просить дождя. Может быть, за ней стояла девушка и толкла воду, пока вся не выльется.
И вот теперь она стоит в музее. На витрине. За стеклом. С табличкой. И люди приходят, смотрят на неё и читают: «Ступа. Дерево. XIX век». И мало кто знает, что это не просто предмет. Это память о «семи потах». О долгих утренних часах. О том, как трудно было добыть кусок хлеба.
Но ступа в музее — это не грустно. Это хорошо. Потому что она стоит, и её видно. И значит, кто-то остановится, посмотрит, прочитает и задумается. О том, как жили. О том, как трудились. О том, что каждая крупинка в каше — это была чья-то работа.
И всё-таки — путь
И вот теперь, когда мы прошли этот путь — от выбоины в камне, где лежало первое зерно, до музея в Тонкино, — можно сказать главное.
Ступа и пест — простые на первый взгляд предметы. А прошли они долгий путь: от домашней утвари до одного из узнаваемых символов фармации. От колоды в сенях — до стеклянной витрины. От мозолистых рук хозяйки — до герба университета. От засухи, когда её бросали в колодец, — до аптеки, где её повесили над дверью.
Этот путь — не упадок и не исчезновение. Это превращение. Вещь не умирает — она меняет форму и смысл. Ступа служила телу — теперь служит знанию. Толкла зерно — теперь толкует историю. И если вы сегодня возьмёте в руки маленькую ступку с пестиком и разотрёте в ней щепотку перца — вы не просто готовите ужин. Вы продолжаете дело, которому тридцать пять тысяч лет. Вы держите в руках один из первых инструментов человечества. И пест в вашей руке делает то же, что делал пест в руке усталой хозяйки, — превращает целое в нужное.
Так простой инструмент, появившийся тысячи лет назад для обработки зерна, прошёл долгий путь — от домашней утвари до одного из узнаваемых символов фармации.
Ступа — это история одного первого удара. И этот удар звучит до сих пор.