3. homo homini lupus

***
Под высокими сводами полутёмного каменного зала было неспокойно. Новость о сотрудничестве с тем, кому здесь желали смерти больше всего, сотрясала стены.
Голоса то и дело срывались в раздраженный ропот, полный неприязни, ярости и неприятия. Восемь мужчин, одетых в строгие костюмы, каждую минуту сжимая руки в кулаки, оборачивались в сторону дверного проема, пока, наконец, в нём не появилась высокая фигура. Девятая, насквозь пропитанная напряжением и... страхом.
- Ты задержался, Икар.
- Прошу прощения, мне сообщили обо всём в последнюю очередь.
Стараясь держаться как можно непринужденнее, он прошел вперед под внимательными взглядами всех присутствующих.
- Ладно, начнем. Как вам всем известно, через пару дней на нашу землю явится правая рука Амато Альказара, – на лице говорившего заходили желваки. – Блейн Норман, он же Лиам Зейлстра: наш старый приятель. В связи с этим событием по приказу свыше нам придется снять всю защиту со стен. Сомневаюсь, что среди вас найдётся хоть кто-то, кто посчитает, будто оба гостя этим не воспользуются. Мы наги перед ними, и всё, что у нас теперь остается – это люди. Вы должны собрать всех своих детей, отобрать их лучших бойцов, тщательно подготовить их и распределить по ключевым позициям. Юг достанется Ратвену, Восток – Эйнару, Запад – Астеру, Север возьмёт на себя сам Мирт. Я, Марлоу, Икар и Эбел встретим почетного гостя лично.
При звуках последнего имени Икар вздрогнул. Это не осталось незамеченным - Астер взглянув на него, загадочно ухмыльнулся.
- Если всем всё ясно и вопросов нет, предлагаю разойтись и немедленно приступить к своим обязанностям.
- Я не понимаю, как Мирт может допустить это? Для чего он Отцу? Неужели Басмари желает беспорядков в Брастеле? Они ведь неизбежны, это же и тупому понятно, что его визит не пройдет для нас бесследно!
- Молчать! – Рявкнул мужчина, раздававший указания. – Такова воля Его и ты будешь следовать ей беспрекословно!
- Но ведь ты и сам со мной согласен!
Он подлетел к нему и схватил его за грудки.
- То, что ты мой брат, не дает тебе права оспаривать мои поручения и перечить решениям старших. Гнев отца далек, но мой – близок.
Он безжалостно отшвырнул его от себя и резко развернувшись, направился к выходу.
- Позволь, Сигдха. – Подал голос всё это время молчавший Икар. – Прежде, чем я пойду за тобой, мне хотелось бы получить гарантии. Для моей семьи.
Сигдха остановился. Медленно обернулся. Взгляд его был холодным, изучающим и жестоким.
- Я не ослышался? Ты ставишь условия, Мориарти?
- Я прошу о том, что и так должно быть моим, без всяких условий. Всем прекрасно известно, по чью душу он будет охотиться в первую очередь, едва ступит на землю Брастеля. Я делаю то, чего вы от меня хотите, но не просто так. Моя семья в безопасности - такова моя цена.
- Север под охраной Мирта, чего тебе еще нужно?
- Север – не моя кровь.
В зале повисло напряженное молчание. Семь пар глаз смотрели на него – кто с удивлением, кто с неприязнью. Астер снова усмехнулся, но теперь в его усмешке сквозило уважение: не каждый рискнет вот так бесцеремонно что-то требовать от его старшего брата, особенно когда тот не в духе.
- Хорошо. Мы укрепим охрану некоторых объектов, даю тебе слово.
Икар кивнул. Не поблагодарив, облегченно прикрыл глаза.
Нахлынувшая усталость сменилась полным покоем – главное, его семья в безопасности. Неважно, что он платит за это своей свободой.
Глубоко вдохнув, он размял плечи и последовал за Сигдхой.

«Ибо грех мой — предательство. Не врага предал я, а того, кто делил со мной хлеб и кров. Того, кто звал меня братом, любил меня как брата и доверил мне самое ценное — жизнь свою и своей семьи.
Я был верен. Пока тень смерти не нависла над моей сестрой, поставив меня перед самым мучительным выбором в моей жизни. И я выбрал... Я предал. Не из злобы, не из корысти — из страха. Ибо страх — это дыра в душе, куда проваливается честь.
Я говорил себе: «Боги простят, ибо я спасаю невинную». Но Боги молчали. И один из названных братьев моих пал от рук тех, кого я привёл, другого же я убил собственноручно, дабы не позволить врагам захватить его и подвергнуть жестоким пыткам. Пусть я и сделал это, желая уберечь его от мучений, но именно моя рука оборвала его жизнь и кровь его навеки останется на моей совести.

Сестра же моя осталась жива и каждый её вздох — это гвоздь в мою душу.

И нет мне места среди живых, но и среди мёртвых меня не ждут».
...


***
Вечер опускался на поле медленно, будто нехотя. Солнце уже коснулось верхушек деревьев, отчего свет стал густым, оранжевым и тягучим, как мёд. Дневной жар ещё не ушёл из земли и каждый шаг поднимал в раскаленный воздух облачка сухой пыли.
Гленн Хоторн почти бежал. Он рвался вперед, через поле, напрямик, не разбирая дороги. Терпение его было на исходе, он держался из последних сил.
Неделю. Целую неделю он не видел ее. Семь дней среди бумаг, бесконечных совещаний и чужих лиц, пока он наконец не бросил всё к черту и не сбежал к ней прямо с работы, в перерыв.
Счастливый, он улыбался траве, небу, собственной тени, которая бежала впереди него: длинная и нелепая.
Поля тут были куда щедрее, чем в Брастеле – множество самых разных цветов: желтых, белых, лиловых – стояли вокруг него стеной, чуть покачивая тяжелыми стеблями. Он сбавил шаг, на ходу наклонился и принялся срывать их, все подряд, не задумываясь, как мальчишка, спешащий на своё первое в жизни свидание. И вот в руке у него уже собрался целый сноп: тяжелый, пахнущий горько и сладко разом.
Он поднял голову. Впереди, за полосой травы, виднелся мост через овраг, а за ним начинался Косой посёлок – неформальная граница, где заканчивался Брастель и начинался Сент-Марин. Гленн уже различал характерные для этих мест дома: низкие, приземистые, сложенные из глины и старого кирпича, бурые, покрытые трещинами, побеленные когда-то давным-давно. Крыши из тёмного дерева, кое-где перекрытые ржавой жестью.
И где-то там, среди тесноты, нищеты и зноя, была она.
Аврора.
Он произнёс её имя про себя и оно отозвалось где-то под рёбрами - глухо и тепло.
Ухватив цветы покрепче, он побежал. По-настоящему, не сдерживаясь. Трава хлестала по ногам, ветер бил в лицо, солнце слепило глаза. Деревянный забор местного фермера в две доски высотой, он перемахнул, даже не задев края. Мост преодолел за считанные минуты. Его пульс бил как сумасшедший. Трава, пыль, солнце – всё смазалось перед глазами, когда он увидел вдали знакомый силуэт в красном платье в белый горошек.
Рванув из последних сил, он подбежал к ней.
Аврора обернулась. Её глаза удивленно расширились, но сказать она ничего не успела.
Гленн схватил ее и крепко прижал к себе, осыпая волосы, лицо, шею и хрупкие плечи жадными, сбивчивыми поцелуями. Словно страждущий, словно человек, неделю пробывший в знойной пустыне и наконец дорвавшийся до холодного источника.
Аврора изумленно выдохнула, на мгновение замерла в его объятиях, а потом сама потянулась навстречу, обвила руками его шею и ответила ему с той же жадностью, запуская пальцы в его волосы.
Гленн поднял ее и закружил, не отрываясь от ее губ. Руки сами нашли застежку на ее платье и дернули.
Не получилось.
- С ума сошел? – Хрипло рассмеялась она, с трудом отстраняясь от него, - не здесь, нас же увидят.
- Если бы ты знала, как мне наплевать.
- Тебе, но не мне. Пожалуйста, давай отойдём? И как ты здесь, черт возьми, вообще оказался?
- Талантливо скрылся с работы. Давай я оставлю букет здесь, ладно? Потом вернемся за ним.
Он спешно положил цветы на землю, нетерпеливо огляделся и потянул ее за собой, за угол одного из заброшенных домов, в тень. Не теряя времени, сразу же прижал к стене, не грубо, но достаточно сильно для того, чтобы она не сбежала.
Впрочем, Аврора и не собиралась сбегать. Изголодавшаяся по нему не меньше, она положила руки ему на грудь, нащупала воротник насквозь промокшей от пота рубашки и дёрнула его так, что пуговицы посыпались в траву.
Гленн шумно выдохнул ей в шею, жадно коснулся губами подбородка и медленно поднялся вдоль линии челюсти к уху, осыпая кожу влажными поцелуями. Задержавшись там на мгновение, он спустился ниже, к плечу, прижался к нему губами, а затем медленно провел языком обратно вверх, к самому уху. Аврора запрокинула голову и тихо застонала.
— Тише, тише, малышка, — прошептал он хриплым, дрожащим голосом, слегка прикусив мочку ее уха.
- Сам ведь провоцируешь, бессовестный.
Он негромко рассмеялся. Провёл ладонями по ее округлым бокам, спустился к бёдрам и приподнял ее. Аврора тут же обхватила его талию ногами и он прижал ее к стене сильнее, так, что она почувствовала его всего – каждой клеткой своего тела.
Когда он задрал ее платье и коснулся обнаженной кожи, она закусила губу и подалась ему навстречу.
Его руки были повсюду, жадно блуждали по ее телу, задерживаясь на животе, скользя по спине и талии. Он целовал её всё настойчивее, словно никак не мог насытиться её губами. Его ладони крепко обхватывали её ягодицы, притягивали ближе, ласкали, заставляя забыть обо всём вокруг. Теряясь в водовороте ощущений, она впилась ногтями ему в плечи, чувствуя, как внизу живота разгорается бурное пламя.
Этого жеста оказалось достаточно, чтобы Гленн все понял.
Он опустил её на траву и лег сверху, целуя щеки, грудь, изящные ключицы, снова находя её губы. На мгновение отстранившись, быстро расстегнул молнию на своих брюках, а затем вновь склонился к Авроре, порывисто разводя ее ноги в стороны. Солнце уже скрылось за лесом, вокруг сгущались сумерки. Аврора прижималась к нему всё сильнее, обнимала за плечи, зарывалась пальцами в его мокрые волосы и тянула, тянула их, пока он не застонал от наслаждения.
Гленн больше не пытался сдерживаться. Вся неделя разлуки, все дни, проведенные среди чуждых ему людей и бесконечных разговоров о работе, будто разом навалились на него. Сейчас ему хотелось лишь одного: чтобы она всегда была рядом, чтобы он мог в любой момент прикоснуться к ней, услышать ее сбивчивое дыхание, ее стоны.
Его движения становились всё быстрее и глубже. Аврора выгнулась дугой и вцепилась ему в спину, руки, затылок – куда только могла дотянуться. Ее страсть была похожа на дикую, необузданную волну. Она чувствовала его всего – в себе, на себе, вокруг себя – и с каждым его движением что-то внутри нее натягивалось, точно струна, которая вскоре резко оборвалась, наполнив весь ее мир падающими звездами. Она протяжно застонала и обмякла.
Гленн замер, прижавшись лбом к ее плечу. Мелкая дрожь пробрала его тело. Еще несколько мгновений он пытался удержаться на локтях, но силы окончательно оставили его: достигнув пика следом за ней, он тяжело дыша рухнул рядом, уткнувшись лицом в ее волосы.
Некоторое время они просто лежали на траве, бок о бок, не в силах сказать ни слова. Гленн продолжал дышать так же жадно, словно снова пробежал через все поле от самого Брастеля, а Аврора тихо, счастливо смеялась.
Он повернул голову и посмотрел на нее. Какая же она красивая! Растрепанные рыжие волосы, раскрасневшиеся щеки и эта улыбка, от которой он каждый раз терял голову.
- Я люблю тебя! – Неожиданно громко выдохнул он.
- Давай еще громче, пусть весь Косой узнает, – рассмеялась Аврора, тоже поворачиваясь к нему. – Ты ненормальный, Хоторн, клянусь.
- Избавь меня от этого эпитета, он уже стал моим персональным клеймом.
Он обнял ее, притянул поближе и поцеловал в висок.
- Скажи-ка мне, что там с твоей подготовкой к свадьбе, милая женушка?
- Хмм... Цветы уже выбраны, — с преувеличенной серьёзностью принялась она загибать пальцы. — Обувь, белье, украшения тоже. Мамино свадебное платье скоро должны прислать из химчистки. Та-а-к... Что же еще? Ах да - приданого как не было, так и нет.
- Ох, Отец! Ро, не начинай. Если тебя никак не отпускает эта тема с приданым, упакуй мне Паркера.
Они оба рассмеялись.
- Боюсь, мой брат останется не в восторге от такой сделки.
- А мы ему ничего об этом не скажем. Как он, кстати? Как успехи в колледже?
- Всё хорошо. У него отличная успеваемость, куратор говорит - один из самых талантливых студентов на факультете.
- Ты больше не заводила с ним разговоров об его уходе с железнодорожной станции?
- Нет. Паркер горд и свободолюбив, Гленн, он никогда не будет жить за чужой счет. Оставь его. Подработает на свой желанный переезд в Германию, а там уже найдет хорошую работу. Ты помог чем мог – благодаря тебе у него будет достойное образование, дальше пусть справляется сам, хорошо? Расскажи мне лучше, господин префект, как дела идут у тебя самого? Наверняка совсем измотался за эту неделю, да?
- Не то слово. К нам решил наведаться один важный человек, который полмира, если не весь, держит под колпаком. Ну и, естественно, все на ушах. Работы валом. Еще пара совещаний и, клянусь, я начну кусаться.
- Ты и так кусаешься.
- Но-но, детка, только с тобой. И исключительно из большой любви.
Она рассмеялась и легонько толкнула его в бок.
- Я серьезно, Гленн. Ты хоть спишь? Ешь нормально? Или опять живешь исключительно на кофе и собственном упрямстве?
- Знаешь, я так люблю твою веру в меня.
- Гленн!
- Сплю, ем, работаю. Иногда даже нормально и в правильной последовательности. Всё хорошо, Ро, правда. Просто немного устал. Из-за этого визита дел навалилось больше, чем я рассчитывал.
- А что за важный человек? Персона засекречена? Я просто ничего не слышала.
Он кивнул.
- Я расскажу тебе обо всем позже. Сейчас хватит о работе, мне слышать о ней тошно. Иди сюда, ко мне. Я так по тебе соскучился...


***
Фабиан Лир стоял у панорамных окон кабинета, заложив руки за спину и смотрел на раскинувшийся внизу Брентан — столицу Брастеля.
За те века, что он помнил этот город, тот изменился до неузнаваемости. Там, где сотни лет назад тянулись узкие мощёные улочки, теперь возвышались огромные здания из стекла, а старые площади поглотили асфальт и бесконечные потоки машин. Люди спешили по своим делам, даже не подозревая, в чьих руках находились их жизни.
Фабиан едва заметно усмехнулся. И тут острая боль расколола ему череп.
Он резко втянул воздух и пошатнулся, вцепившись пальцами в край стола. На мгновение мир перед глазами потемнел, а в ушах возник тонкий, неприятный звон. Он зажмурился, пережидая приступ.
— Господин Лир? — Встревоженно спросила прислуга, занимавшаяся уборкой. — С вами всё в порядке?
Фабиан быстро выпрямился. Привычная приветливая улыбка вернулась на лицо с безупречно отточенной лёгкостью.
— Благодарю, Сара, всё хорошо. Просто немного переутомился. Будьте добры, оставьте меня ненадолго.
— Разумеется, господин Лир.
Дождавшись, пока за служанкой закроется дверь, он повернул ключ в замке. Затем пересёк кабинет и остановился у дальней стены, подальше от окон.
Отец желал говорить с ним.
Обычно всё происходило иначе: голос Басмари возникал прямо в сознании, и никакой боли, кроме той, что предшествовала его приходу, не оставалось. Но сейчас присутствие Отца ощущалось по-другому: тяжелее и ближе.
Фабиан не успел осмыслить эту перемену - в дальнем углу кабинета начали сгущаться тени. Они стекались из-под мебели, вытягивались вдоль стены, сплетаясь в плотный, почти осязаемый сгусток тьмы. Воздух стал вязким. Свет ламп потускнел, а пространство вокруг тени словно утратило глубину.
Фабиан замер.
Тьма дрогнула и медленно обрела очертания человеческой фигуры. Полупрозрачной, размытой по краям, будто сама реальность не желала принимать её целиком.
Басмари. Отец.
Фабиан рухнул на колени так стремительно, что больно ударился ими о пол. Раболепно склонился, коснувшись лбом холодного паркета и замер, не смея поднять головы.
За всю долгую жизнь он видел Отца лишь однажды — перед ночью очищения. Тогда Фабиан усвоил простую истину: боги не тратят своё внимание на мелочи и если один из них решил явиться лично, значит, грядёт нечто по-настоящему значимое.
Божества не могли без последствий ступать по земле во плоти. Их истинная сущность была слишком велика для человеческого мира и даже подобное призрачное воплощение оставалось опасным нарушением границы между двумя реальностями, поэтому боги старались не прибегать к нему без крайней необходимости, предпочитая ментальную связь со своими верховными жрецами.
Фабиан знал, что теперь из-за явления Басмари на Брастель обрушатся катаклизмы или случится иная необратимая катастрофа, но какое это имело значение, если сейчас Отец находился здесь?
— Отец, — прошептал он, и голос предательски дрогнул. — Ты почтил меня своим присутствием.
Басмари молчал.
Несколько долгих минут он смотрел на павшего перед ним ниц.
Верховный жрец Мирт Морен, среди смертных известный как Фабиан Лир. В его руках, и ничьих иных, была сосредоточена вся власть над этой древней страной. И вот теперь он лежал у ног своего бога, преданно склонив перед ним голову.
Полупрозрачный силуэт Отца едва заметно колыхнулся, словно отражение на тёмной глади бездонного озера. Лицо оставалось размытым и всё же Фабиан отчётливо ощущал на себе его тяжёлый взгляд.
Тишина затягивалась.
Фабиан не смел пошевелиться. Он знал, что Басмари не терпит пустых слов и потому терпеливо ждал, пока тот заговорит сам.
И наконец Отец подал голос:
— Ты не справляешься, Мирт.
Голос звучал ровно, без раздражения или упрёка и оттого пугал ещё больше.
— Культ этого самозванца, этого наглеца, провозгласившего «смерть старых богов», всё растёт. Меня отвергают, забывают в собственной стране и я слабею. А ты? Что ты? Даже поручение доставить сюда последнего Благословенного оказалось тебе не под силу? Встань и посмотри мне в глаза. Я хочу видеть твоё лицо.
Фабиан послушно поднялся и с благоговением посмотрел на него.
— Амато Альказар вскоре прибудет на священную землю Брастеля, Отец. Его поездка задерживается: Альказар сообщил, что ему необходимо уладить другие срочные дела до визита сюда. Вместо него пока прибудет Лиам Зейлстра.
Он сделал небольшую паузу, собираясь с мыслями.
— Что же касается растущего культа, организованного неким безумцем, который уверяет, будто боги мертвы и называет себя пророком правды и слугой человечества... Мы не считаем, что это ничтожество представляет угрозу твоему великому образу.
— Не представляет угрозу? — Повысил голос Басмари. – Ты не учишься на своих ошибках, Мирт.
Его фигура дрогнула, а тени у ног зашевелились, расползаясь по полу. Фабиан невольно напрягся.
— Знаешь ли ты, сколькими последователями он уже обзавёлся? Его можно было стереть с лица земли, пока он ещё и был ничтожеством, но вы упустили этот момент. Он у вас на глазах разбрасывал свои гнилые семена, а вы позволили им прорасти, наивно полагая, что ваше могущество непоколебимо.
Последние слова прозвучали особенно жёстко.
Фабиан опустил взгляд. Он прекрасно понимал, что Отец прав, но признать это вслух означало расписаться в собственной недальновидности. Да и оправдания не имели значения: Басмари не интересовали причины неудач, он желал видеть только результат.
Комната наполнилась едким шипением. Звук словно исходил отовсюду сразу, проникал под кожу, заставляя сжиматься каждый мускул. Воздух сделался тяжелее.
— Мне нужно человеческое тело. Устрой это дело.
Фабиан застыл.
На мгновение он даже забыл, что должен отвечать, — лишь ошеломленно смотрел на фигуру Отца. Он слишком хорошо знал, что происходило с теми, кого выбирали в качестве сосуда, чтобы воспринять эти слова спокойно.
Ритуал воплощения был одним из самых опасных обрядов. Его исполнение запрещалось всем, кроме верховных жрецов, да и те прибегали к нему лишь в исключительных случаях. Смертный, которому предназначалось стать сосудом, принимал в себя божественную сущность, которую человеческое сознание не могло долго выдержать. Когда сосуд «изнашивался», божество покидало его, а носитель терял рассудок. Иногда он ещё мог говорить, узнавать близких, сохранять отдельные воспоминания и смутные ощущения божественного касания, но прежним человеком он уже никогда не становился.
Его помещали в психиатрическую клинику, посещать его запрещали, прошлую жизнь отрезали от настоящей. Его дальнейшее существование становилось тайной, о которой запрещалось упоминать даже внутри культа.
Обычно личность сосуда определяло само божество. Чаще всего выбор падал на людей низкого происхождения, лишённых чести и морали, — тех, кого не жаль было обречь на такую участь. И с того момента, как божество обращало на этого человека внимание, его прежняя жизнь переставала иметь значение.
Первоначальный шок постепенно отступил, уступая место привычной сдержанности. Фабиан выпрямился, сцепив руки за спиной, чтобы скрыть невольную дрожь в пальцах. Он не знал, чья личность и рассудок станут платой за воплощение божества, и не был уверен, что вообще хотел это знать.
Впрочем, выбирать ему не приходилось: ослушаться Басмари означало обречь на верную смерть не только себя, но и весь свой род.
— Отец, — осторожно произнёс он, — могу ли я узнать...
— Ноэль Арден.
Фабиан замолчал.
Имя было хорошо ему знакомо. Слишком хорошо, чтобы списать выбор Басмари на простую случайность.
— Подготовь его. Я жду.
В голосе Отца не было ни малейшего колебания. Это был даже не приказ, который можно было бы обсудить или попытаться отсрочить, нет. Басмари уже принял решение, и теперь оставалось лишь исполнить его волю.
Фабиан медленно склонил голову.
— Как пожелаешь, Отец.
Тени вокруг фигуры Басмари дрогнули и медленно поползли в стороны, словно лишившись силы, которая удерживала их вместе. Полупрозрачный силуэт начал расплываться, теряя очертания. Ещё мгновение — и от него осталась лишь тёмная дымка, бесшумно растворившаяся в воздухе.
Свет ламп постепенно вернулся к прежней яркости. Воздух вновь стал лёгким, а кабинет обрёл привычные очертания. Казалось, ничего не произошло.

Басмари исчез, оставив Фабиану приказ, который для будущей жертвы был страшнее любой казни.
Ему предстояло подготовить основателя новой доктрины к воплощению бога, чью власть тот отрицал.


***
Дни, последовавшие за происшествием на кладбище, слились для Амаранты в один бесконечный, тягучий кошмар, из которого она никак не могла выбраться. Жалкая пародия на её «восстановление» после видения в университете, рассыпалась в прах, словно никакого восстановления и вовсе не было.
Время будто утратило привычный ход: часы тянулись мучительно медленно, а наступление очередного утра не приносило ни облегчения, ни ощущения, что она хотя бы немного приблизилась к нормальной жизни.
Стоило ей хоть на секунду закрыть глаза, как перед внутренним взором возникали силуэты в плащах, надгробия, мокрая земля и лица, которых она никогда прежде не видела, но почему-то не могла забыть. Иногда ей чудилось, что она снова ощущает под ладонями холод могилы Грейс, в другие минуты её охватывало необъяснимое желание оглянуться, словно кто-то невидимый стоял за спиной и терпеливо ждал, когда она наконец обратит на него внимание. Возможно, так и выглядела паранойя?
Она старалась не думать о случившемся, читала, пыталась работать над выпускной диссертацией, подолгу сидела у окна, наблюдая за прохожими и размышляя над их судьбами, но стоило ей хоть ненадолго замереть без дела, как воспоминания возвращались, вытесняя всё остальное и оставляя после себя лишь одно чувство:
Страх.
Страх безумия.
Аппетит пропал. Еда казалась безвкусной, а порой один только её запах вызывал тошноту. Мара могла часами просидеть над тарелкой, не испытывая ни малейшего желания притронуться к ее содержимому. Она убеждала себя, что проголодается позже, что это временно, что стоит лишь немного успокоиться — и всё наладится. Однако облегчение не наступало.
Чтобы не тревожить родителей, она старалась вести себя так, словно ничего особенного не произошло. Спускалась к семейному столу, отвечала на вопросы, изредка даже поддерживала разговор, хотя порой с трудом улавливала смысл сказанного. Когда кто-то из родителей замечал, что она почти не притронулась к еде, Амаранта ссылалась на усталость или отсутствие аппетита, обещая поесть позже.
Затем просила разрешения забрать остатки к себе в комнату.
Поднявшись же к себе, она перекладывала еду в небольшой пакет, убирала его в сумку и спустя некоторое время отправлялась на прогулку.
Но прогулки были лишь предлогом.
Неподалёку от дома обитало несколько бездомных котов, которых Мара подкармливала уже давно. Животные постепенно привыкли к её появлению и теперь, завидев вдали знакомую фигуру, осторожно выбирались из своих укрытий. Самые смелые подходили почти вплотную, с нетерпением поглядывая на ее сумку.
В эти минуты Амаранте становилось немного легче. Она раскладывала еду на привычном месте и наблюдала, как коты принимаются за угощение, иногда даже негромко разговаривала с ними, словно те могли понять её речь.
Но чаще всего Мара плакала.
Плакала много — до рези в висках, до изнеможения. Садилась на холодную землю рядом с животными, обнимала себя за колени и позволяла слезам литься, не пытаясь их остановить. Она не могла понять, что происходит, хотя отчаянно пыталась. Ещё месяц назад всё было хорошо. Что же случилось за это время? Неужели она сходит с ума? И может ли человек так внезапно начать терять рассудок?
Порой она задумывалась над тем, чтобы обратиться к специалисту, но тут же испуганно отбрасывала эту мысль: вдруг её поместят в психдиспансер и начнут пичкать непонятными таблетками?
Родители, казалось, ничего не замечали. Или предпочитали не задавать лишних вопросов. А может, Амаранта просто была хорошей актрисой? В любом случае, она была благодарна судьбе, что вдобавок ко всему прочему её не терзают бесконечными расспросами.
А вот с Минджи, к счастью, всё обстояло намного проще. Пока Мара находилась на отдыхе, который ей выбил Калеб, подруга продолжала посещать университет, а семинары и прочие учебные дела отнимали у неё немало времени. Они изредка созванивались, чаще переписывались, обменивались новостями, но этого было недостаточно, чтобы она заметила, насколько сильно изменилось состояние Амаранты. Да и сама Амаранта не спешила делиться переживаниями, предпочитая отмалчиваться и уверять, что с ней всё в порядке.
Ту же легенду она поддерживала и в редком общении со своим сдержанным деканом, который раз в несколько дней присылал ей короткие сообщения с вопросами о её самочувствии.
А вот ночи оказались куда хуже.
Сон, в прошлом служивший ей спасением от дневных тревог, теперь превратился в недостижимую роскошь. Она могла часами лежать в темноте, прислушиваясь к едва различимым звукам дома, шелесту ветвей за окном и собственному дыханию, а сон так и не приходил. Иногда ей удавалось ненадолго провалиться в забытье, однако вскоре она просыпалась с колотящимся сердцем и ощущением, будто только что пережила нечто страшное.
А порой ей казалось, что в комнате кто-то есть.
Тогда Мара замирала, боясь даже пошевелиться, и напряжённо вслушивалась в тишину. Но стоило ей решиться открыть глаза, как вокруг обнаруживалась лишь привычная обстановка: мебель, очертания картин на стенах, полоска лунного света на полу. Ничего необычного. Никого.
И всё же чувство чужого присутствия не исчезало.
К пятому дню Амаранта была измучена настолько, что даже самые простые размышления давались ей с трудом. Под глазами залегли тёмные тени, кожа приобрела болезненную бледность, а движения стали медлительными и вялыми. Она всё чаще ловила себя на том, что просто сидит неподвижно, глядя в одну точку, совершенно не понимая, сколько времени прошло.
Именно тогда она вспомнила о предложении Рамси. Сегодня был последний, пятый день его пребывания в Англии.
Ещё совсем недавно одна только мысль о «Хризалисе» заставляла её сердце биться чаще. Оказаться среди людей, способных по достоинству оценить её работы, представить свои полотна высшей публике и, возможно, открыть перед собой новые перспективы — всё это представлялось ей заманчивым. Теперь же прежние надежды отступили на задний план, уступив место страху и мучительному ощущению, что привычный мир больше не принадлежал ей.
Но Мара не привыкла сдаваться.
Она не знала, чего ожидать от предстоящего участия в «Хризалисе», однако вдруг подумала, что перемена обстановки и новые лица, возможно, помогут ей отвлечься. По крайней мере, это было лучше, чем продолжать сидеть в четырёх стенах, прислушиваясь к каждому шороху и боясь собственных мыслей.
Решение далось ей не легко. Она несколько раз брала телефон, чтобы позвонить Рамси Ханту и каждый раз откладывала его обратно. Ей не хотелось объяснять своё состояние, отвечать на вопросы или изображать бодрость, которой она совершенно не чувствовала.
И всё же в конце концов, она ему позвонила.
Рамси ответил почти сразу.
— Амаранта? Признаться, я уже начал думать, что вы решили оставить моё предложение без ответа.
Она слабо улыбнулась, будто он мог увидеть её.
— Простите, что заставила вас столько ждать. Мне потребовалось немного времени, чтобы всё обдумать. Если ваше предложение ещё в силе, я хотела бы принять участие в «Хризалисе».
На другом конце провода повисла короткая пауза.
— Разумеется в силе. Рад, что вы всё-таки решились, уверен, что не пожалеете.
— Надеюсь, — тихо отозвалась она.
— Тогда, может быть, встретимся сегодня? Я бы хотел обсудить некоторые детали лично, прежде чем уехать.
Мара прикрыла глаза. Одна только мысль о необходимости одеваться, выходить из дома и поддерживать разговор, заставляла её чувствовать себя ещё более уставшей.
— Боюсь, у меня не получится. Прошу прощения, но в последние дни я неважно себя чувствую.
— Ничего серьёзного, надеюсь?
— Просто усталость под конец учебного года. Думаю, мне нужно немного отдохнуть и всё наладится.
В этот раз ложь далась ей на удивление легко. Возможно потому, что «усталость» действительно была единственным словом, которым она могла описать своё состояние, не пытаясь объяснить то, чему сама не находила объяснений.
— Что ж, не стану вас тогда утомлять. Мы ещё свяжемся и обсудим всё необходимое. Дайте мне знать, когда будете готовы к разговору. Поздравляю с решением, Амаранта.
— Спасибо за понимание. И простите, что не могу встретиться лично.
— Не беспокойтесь об этом. Берегите себя.
Они попрощались. Мара ещё некоторое время держала телефон у уха, слушая уже оборвавшиеся гудки, а затем медленно опустила руку.
Итак, решение было принято.
Странным образом ей стало от этого легче. Не потому, что она вдруг почувствовала воодушевление или обрела уверенность в завтрашнем дне. Просто теперь у неё появилось нечто светлое, о чём можно было думать помимо кладбищ, могил и пугающих видений.
Она поднялась с кресла и направилась к своим картинам. Несколько полотен стояли у стены, другие были аккуратно расставлены на полках или прислонены к мольбертам.
Она стала неторопливо перебирать их, словно видела впервые. Некоторые работы казались ей теперь слишком мрачными, другие — чересчур личными, а третьи вызывали необъяснимую неловкость, будто она собиралась выставить напоказ не собственное творчество, а нечто несуразное, что следовало оставить при себе.
В конце концов она отобрала два полотна. За остальные можно будет взяться позднее, когда появятся силы взглянуть на свои работы свежим взглядом.
Мара уже собиралась отойти, когда её внимание привлёк чистый холст, стоявший чуть поодаль, в углу. Она задержала на нём взгляд. Белая поверхность казалась почти вызывающей в своей безупречной пустоте.
И вдруг ей захотелось рисовать.
У неё не было абсолютно никакого сюжета в голове. Даже просто смутного представления о том, что именно она собирается изобразить, у неё не было. Просто возникло острое желание взять кисть и позволить рукам делать то, что они умели делать лучше всего — создавать что-то новое, выпуская воображение из жёстких рамок повседневности.
Возможно, работа поможет ей отвлечься? Хотя бы ненадолго.
Она потянулась к холсту и установила его на мольберте. Затем начала раскладывать на переносном столике краски и кисти.
Движения постепенно обрели привычную последовательность: открыть тюбики, подготовить растворитель, выбрать кисти, приготовить палитру, отступить на шаг и окинуть взглядом пустую поверхность.
Всё было знакомо, находилось на своих местах, и это успокаивало.
За окном моросил дождь. Мелкие капли размеренно постукивали по стеклу. Небо затянуло плотными серыми облаками, комната погрузилась в мягкий полумрак.
Первый мазок лёг на холст совершенно случайно. За ним последовал второй, третий. Постепенно на белой поверхности начали проступать линии, ещё не складывавшиеся во что-то определённое, ведь Мара и сама до сих пор не понимала, что именно хотела изобразить.
Дождь продолжал стучать по стеклу и его мерный шум сливался с тишиной комнаты в однообразную, почти убаюкивающую мелодию. Амаранта то наклонялась к холсту, то отступала, оценивая результат. Несколько раз меняла кисти, смешивала краски, добавляя новые оттенки.
Постепенно на полотне начали выступать очертания мужчины. Сначала обозначились слегка вьющиеся, светло-русые волосы, небрежно спадавшие на лоб...
Амаранта сама не заметила, как рука принялась выводить контуры мужской головы дальше, намечая плавные линии скул и подбородка. Образ возникал постепенно, словно скрывался в глубине полотна и теперь медленно проступал наружу, подчиняясь прикосновениям ее кистей.
А затем появились глаза.
Пронзительные, холодные серые глаза.
Мара задержала над ними руку и на мгновение замерла. Мужчина на картине был необыкновенно красив. В его чертах угадывалось нечто властное, надменное и даже жестокое, но при этом настолько притягательное, что невозможно было отвести взгляд. Она не знала кто он и всё же рука продолжала работать, словно ее душа помнила то, чего не могла вспомнить сама Амаранта.
Время незаметно поплыло, на неё начала наваливаться усталость. Веки стали тяжелее обычного, кисть в пальцах начала казаться непривычно увесистой, а очертания предметов вокруг стали терять резкость. Мара моргнула, пытаясь прогнать непрошенную дремоту и снова посмотрела на холст.
Разве может человек быть таким красивым? Его глаза будто глядели ей в самую душу.
Определённо, этот холст поедет на «Хризалис» вместе с ней.

Она глубоко вдохнула и неожиданно отметила, что впервые за эти дни может дышать свободно. Дождь за окном словно стал тише, хотя капли по-прежнему размеренно стучали по окну. Голова клонилась вперёд, Мара с трудом удерживала её прямо. Ноги стали ватными.
Она опустилась в небольшое кресло перед мольбертом, всё ещё сжимая кисть в пальцах и почувствовала, как сознание медленно ускользает. Где-то сбоку ей померещилось неясное движение.
Краем глаза она уловила тонкую черную тень. Та словно отделилась от полумрака и замерла у стены, глядя на неё.
Мара попыталась повернуть голову, чтобы разглядеть её получше, но веки уже сомкнулись сами собой.
Ей показалось, что в комнате кто-то есть, однако мысль не успела обрести чёткую форму.

А затем мир исчез...

... Полуденное солнце сияло на безупречно голубом небосводе. Ни облачка, ни малейшего намёка на непогоду — всё именно так, как я любила. Вдоволь понежившись в его жарких лучах и налюбовавшись пейзажем за окном, я нехотя отвернулась и задумчиво постучала пальцем по губам, окидывая взглядом свою поклажу.
Пора.
На цыпочках я вышла в коридор и воровато огляделась по сторонам. Пусто, ни единой души. Уголки моих губ расплылись в довольной улыбке.
Набравшись смелости, я юркнула обратно в комнату и поспешно избавилась от ненавистного пышного платья, под которым предусмотрительно спрятала один из своих брючных костюмов. Перетянув длинные волосы лентой, я подхватила холст под мышку, а небольшой деревянный сундучок с красками - в другую руку.
Последний взгляд на комнату, быстрый вдох — и я уже за дверью. Осторожно прикрываю её за собой и направляюсь к лестнице, стараясь ступать как можно тише.
До свободы оставалось всего ничего!
Я уже занесла ногу над первой ступенью, когда за спиной раздался звонкий, до боли знакомый голос:
— Камария! Леди, куда это Вы собрались, да ещё и в таком виде?
Я замерла.
О нет...
Только не Джейн.
Джейн была самой преданной служанкой матери, а потому договориться с ней о чём-нибудь было практически невозможно. Увы, ни лесть, ни слёзы, ни уговоры, ни даже самые невинные уловки на неё не действовали — слово матери было для неё незыблемым законом. А уж если она чуяла неладное, то могла проявить такую настойчивость, что позавидовал бы любой столичный дознаватель.
У меня оставались считанные секунды, чтобы придумать хоть что-нибудь. Учитывая несговорчивость Джейн и тот факт, что она находилась в противоположном конце длинного коридора второго этажа, решение напрашивалось само собой.
Джейн была ещё молода, и всё же не настолько, как я. А я, между прочим, была проворным подростком, которому полагалось иметь хоть немного свободы!
— Прости меня, пожалуйста! — Бросила я через плечо и тут же сорвалась с места.
Я понеслась вниз так стремительно, что едва не споткнулась на предпоследней ступеньке. Сундучок с красками опасно качнулся в руке, холст норовил выскользнуть из-под мышки, но останавливаться я не собиралась.
— Леди! — Донеслось мне вдогонку. — Ваша мать будет крайне недовольна таким поведением! Это совершенно недостойно девушки ваших кровей!
- Сдалась мне ваша кровь! — Буркнула я себе под нос, выскакивая за дверь.
Тёплый воздух тут же обнял меня, наполнив лёгкие ароматом цветов и нагретой солнцем земли. Я стремглав бросилась прочь от замка, напрямик через подсолнуховое поле, раскинувшееся позади него, туда, где темнела спасительная кромка леса.
Высокие стебли покачивались на ветру, жёлтые головки подсолнухов тянулись к солнцу, а я бежала между ними, чувствуя, как с каждым шагом напряжение отпускает меня.
Вот оно — настоящее счастье!
— Такая чудесная погода на дворе, а мне снова сидеть взаперти и молиться! — Возмущённо пробормотала я, ловко перепрыгивая через очередную кочку. — Сомневаюсь, что богиня мечтает о моём тюремном заключении!
Я задрала голову к безоблачному небу, словно сама Праана могла услышать моё справедливое негодование.
Если уж богиня и впрямь желала видеть меня на коленях перед своей статуей, то могла бы хотя бы выбрать для этого дождливый день. А в такую погоду грех не воспользоваться случаем и не сбежать подальше от материнской опеки.
Особенно, если впереди меня ждали лес, тишина и чистый холст.
И, разумеется, никаких молитв.
Найти любимую поляну оказалось делом нескольких минут. Я остановилась, чтобы отдышаться, лишь теперь осознав, что всё это время бежала без передышки. Сундучок выпал из рук, следом за ним на траву свалился холст. А затем рухнула и я сама.
Растянувшись на спине, я смотрела в небо и смеялась, беспорядочно размахивая руками и ногами. Как же прекрасна жизнь!
Но едва я успела в полной мере насладиться обретённой свободой, как рядом раздался шорох.
Я тут же напряглась и испуганно приподнялась, опираясь на локти. Неужели за мной отправили погоню? Джейн, конечно, была той ещё занозой, но сердце у неё было доброе и на многие мои шалости она частенько закрывала глаза. Неужели в этот раз всё изменилось?
От тревоги не осталось и следа, когда заросли высокой травы раздвинулись и передо мной показалось знакомое лицо.
Это был юноша, всего на несколько лет старше меня. Богато одетый, с аристократической статью, он шёл, гордо вскинув кудрявую голову, которую обрамлял золотой венок из переплетённых виноградных лоз, украшенный в центре изображением солнца с острыми лучами.
Очевидно полагая, что поляна пуста, молодой господин потянулся к зарослям за своей спиной и вытащил из них... такой же сундучок, как у меня.
От удивления я даже забыла об этикете и приличиях. Так и осталась лежать на траве, во все глаза глядя, как он следом извлекает из зарослей большой холст.
На нём был изображён его отец — сам Благословенный, который три недели назад отбыл в военный поход. Его сын, к великому своему огорчению, отца не сопровождал. Будучи единственным законным наследником престола, он не мог подвергать себя опасности наравне с остальными воинами. Благословенный не желал рисковать будущим своей династии и потому предпочёл оставить сына в столице.
Впрочем, праздно проводить время во дворце ему тоже не позволялось. Перед отъездом Благословенный поручил ему временное управление государственными делами, так что теперь наследнику предстояло принимать послов, участвовать в заседаниях совета, выслушивать доклады советников и отдавать распоряжения от имени главы государства. Разумеется, верховная власть по-прежнему оставалась за его отцом, однако для Амато это был первый настоящий шаг к будущему престолу.
Я знала, как сильно он хотел отправиться в поход вместе с Лоиком. Ему не терпелось доказать отцу, что он уже не ребёнок и способен разделить с ним не только бремя государственных обязанностей, но и опасности военной кампании. И всё же перечить отцу Амато не стал, хоть он и был крайне недоволен таким решением, ему пришлось с ним смириться.
И, конечно же, он никогда не говорил об этом, но я догадывалась: оставаться в столице, пока отец находился на войне, было для него куда тяжелее, чем он хотел показать.
Моему удивлению не было предела. Могла ли я когда-нибудь подумать, что этот гордец, ненавистный большей части придворных, увлекается искусством? Да ещё и так прекрасно рисует!
Осознав, что, кажется, застала его за чем-то сокровенным, я поспешно села и деликатно кашлянула.
Амато тут же замер, словно вор, пойманный на месте преступления. Быстро опустив портрет лицом вниз, он обернулся. Гневно сведённые на переносице брови тут же разгладились, стоило ему увидеть меня, взгляд заметно смягчился.
— Камария? Что ты здесь делаешь? Разве ты не должна быть на службе?
Я невольно задумалась о том, что случилось бы с несчастным, которому не повезло бы оказаться сейчас на моём месте. Судя по первому взгляду Амато, встреча с незваным принцем вряд ли обернулась бы для того приятной беседой.
Поднявшись на ноги, я изящно склонилась перед ним, как меня учили: уважительно, но не слишком низко. Я не собиралась раболепно опускать голову — всё-таки я была дочерью самой богини-матери, а не какой-нибудь простой подданной.
Задержавшись в поклоне, как того требовали приличия, я произнесла:
— Прошу прощения, ваше высочество. Погода сегодня такая прекрасная, что соблазн сбежать на любимую поляну оказался слишком велик.
Интересно, что он здесь делал? Амато знал, что это место было мне дороже всех остальных на свете. Неужели приходил сюда и раньше?
Рядом послышались торопливые шаги и шелест шёлка. Вскоре меня окутал знакомый аромат кожи и мускатного ореха. Амато остановился совсем близко, обхватил меня за плечи и легко поставил на ноги.
— Прекрати. Сколько раз я тебе говорил так не делать?
Я улыбнулась, склонила голову набок и показала ему язык.
— А может, мне нравится тебя злить?
— Опасная затея.
— Я тебя не боюсь.
Он закатил глаза, но вместо очередного язвительного замечания, притянул меня к себе и крепко обнял.
— Я так рад, что ты здесь, — тихо произнёс он. — Сначала мне хотелось побыть одному, но теперь я думаю, так даже лучше.
Я прикрыла глаза и обняла его в ответ.
Увидь нас сейчас мама — и мне не избежать бы наказания на целый месяц. Жриц Прааны воспитывали в строгости: близость с мужчиной, не связанным с тобой клятвой верности Матери, считалась недопустимой. И пусть между нами с Амато не было ничего предосудительного, для мамы подобные оправдания вряд ли имели бы значение.
Особенно учитывая, как она к нему относилась.
Мама, как и многие при дворе, Амато недолюбливала и держалась с ним настороже. Наследник Лоика давно заслужил репутацию вспыльчивого, жестокого и бескомпромиссного человека, о нём шептались за спиной, его опасались даже те, кто годился ему в отцы, а придворные предпочитали не перечить ему без крайней необходимости, чтобы в будущем, когда он взойдёт на престол, не поплатиться за это головами.
Амато первым разомкнул объятия. Заметив за моей спиной холст и сундучок с красками, тут же приобрёл свой обычный деловитый вид.
— Решила порисовать?
Я кокетливо повела плечами. Меня было не так-то просто провести вокруг пальца - я прекрасно понимала, что он пытается перевести внимание с себя на меня. Удобный способ отвлечь любопытную подругу от портрета, который он так поспешно ткнул лицом в землю.
— Именно, — невинно отозвалась я.
А сама принялась вытягивать шею, пытаясь заглянуть ему за спину.
Амато, и без того заметно превосходивший меня ростом, тут же привстал на цыпочки, заслонив собой всё, что лежало позади него.
Я прыснула со смеху.
— Что ты делаешь?
— Ничего.
— Ничего? — Переспросила я. — Тогда почему ты вдруг решил стать ещё выше?
— Камария...
— Амато! Я ведь уже всё видела. И вообще, нечестно получается: мои работы ты всегда рассматриваешь сколько душе угодно, а свои прячешь. Даже не рассказываешь мне, что рисуешь!
Он нахмурился, но по тому, как дрогнули уголки его губ, я поняла: долго сохранять серьёзность у него не получится.
— Ты слишком любопытна.
— А ты слишком скрытен.
— Это называется осторожностью. Кстати, хорошее качество. Это так, тебе на заметку.
— Нет, это называется жадностью. Ты не хочешь делиться прекрасным искусством с окружающими.
— С окружающими? — Амато наконец опустился на пятки и посмотрел на меня с таким выражением, будто я только что сорвала с его головы царский венец и надела его на себя. — С каких это пор ты стала говорить от имени всех окружающих?
— С тех самых пор, как обнаружила, что наследный принц тайком рисует на моей любимой поляне!
— На нашей поляне, — поправил он.
Я на мгновение умолкла.
На нашей.
Эти два слова согрели меня сильнее, чем полуденное солнце над нашими головами.
Но долго предаваться нежным мыслям я не собиралась. Во всяком случае, не тогда, когда передо мной стояла такая соблазнительная тайна.
Я выразительно посмотрела на холст за его спиной.
Амато тяжело вздохнул, смирившись с тем, что от моего любопытства ему так просто не отделаться. Без видимых усилий подхватив мой сундучок и холст, так, словно они ничего не весили, он направился к своим вещам. Мне оставалось лишь поспешить следом, стараясь не отставать от его широких шагов.
Мы устроились рядом на мягкой траве и Амато наконец повернул ко мне холст, который до этого так старательно прятал. В тот же миг все мои шутки вылетели у меня из головы.
Передо мной был портрет Благословенного.
Не парадное изображение правителя, каким его привыкли видеть придворные: величественного, неприступного, облачённого в богатые одежды и окружённого знаками власти. Нет. Амато изобразил отца таким, каким, должно быть, видел его сам.
Лицо Лоика было утомлённым, глубокие морщины у глаз казались особенно заметными, а в чуть поджатых губах угадывалась суровая решимость человека, привыкшего нести на своих плечах бремя целого государства.
Я невольно придвинулась ближе.
Краски ложились на холст так искусно, что портрет казался живым. Вот ещё мгновение — и Благословенный повернёт голову, взглянет на нас и спросит, чего это мы сидим посреди поляны вместо того, чтобы заниматься своими делами?
— Амато... — Тихо произнесла я.
Он сидел рядом, напряжённо глядя на моё лицо, словно пытался предугадать мою реакцию.
Я медленно повернулась к нему.
— Признайся, ты выкрал этот портрет из Красного зала? — Я потрясённо смотрела на него. — Клянусь, я никому не расскажу!
Он едва заметно смутился. Я даже на мгновение усомнилась в собственном зрении. Амато, который мог одним взглядом заставить замолчать половину двора, сейчас вдруг смущённо отвёл глаза?
— Да ничего я не крал.
Я снова посмотрела на портрет, затем перевела взгляд на него.
— То есть работа действительно твоя?
— Моя.
— Благослови меня Мать! Ты изобразил его так, словно он вот-вот заговорит со мной! Как ты вообще сумел?
Вместо ответа он лишь пожал плечами, будто речь шла о чём-то совершенно обыденном. Однако я заметила, как он украдкой посмотрел на портрет отца. В его взгляде промелькнуло что-то тёплое, почти беззащитное.
Я вновь склонилась над холстом, разглядывая тончайшие переходы цвета, мягкие тени и едва заметные морщинки у глаз Лоика. Такого мастерства я не видела даже у придворных художников.
— Покажи мне остальные, — попросила я, не в силах сдержать любопытство. — Пожалуйста! У тебя ведь есть наброски? Эскизы? Не может быть, чтобы такой портрет появился сразу!
Амато немного помедлил, но всё же потянулся к своему сундучку и извлёк оттуда небольшую стопку листов.
— Только не вздумай растрепать об этом на весь двор.
— Разумеется, ваше высочество. Могила!
Я торжественно прижала ладонь к груди и тут же принялась разбирать рисунки.
Первым мне попался небольшой набросок Благословенного за письменным столом. На другом Лоик стоял у высокого окна, заложив руки за спину. Третий изображал его во время беседы с кем-то из советников, а на четвёртом он сидел в кресле, прикрыв глаза и склонив голову набок.
Я перелистывала один лист за другим, и постепенно до меня начало доходить нечто удивительное.
Амато рисовал отца не только по памяти или во время официальных встреч. Некоторые наброски были сделаны с такого ракурса, с которого его едва ли мог увидеть кто-нибудь из придворных. Вот Лоик задумчиво смотрел на карту, склонившись над столом в своём кабинете. Вот снимал перчатки после возвращения с прогулки. А вот, судя по всему, просто отдыхал в личном саду, не подозревая, что за ним наблюдают.
— Постой... — Я подняла голову. — Ты что, следил за ним?
— Что? — Амато нахмурился.
Я покачала головой, снова посмотрев на рисунки.
— Нет, не следил, конечно же. Просто... наблюдал. Тайком.
— Камария!
— Всё-всё, молчу!
Я прикусила губу, сдерживая смех и вновь принялась рассматривать эскизы.
Но теперь я видела их совсем иначе.
В каждом штрихе чувствовалась удивительная внимательность Амато к деталям. Он подмечал то, чего другие, вероятно, даже не замечали: усталость в отцовских глазах, привычку чуть склонять голову, когда тот о чём-то задумывался.
Он не просто переносил на бумагу черты лица. Он словно пытался сохранить каждое мгновение, в котором мог увидеть своего отца настоящим — не Благословенного, не правителя, не грозного главу государства, а простого человека.
И чем дольше я смотрела, тем отчётливее понимала, сколько нежности было вложено в эти рисунки, сколько привязанности. Сколько любви, о которой сам художник, конечно же, никогда не решился бы рассказать вслух.
Я невольно взглянула на Амато. Он сидел рядом, опершись локтем о колено и глядел куда-то вдаль.
Мне захотелось спросить, знает ли Лоик о его увлечении. Видел ли хоть один из этих рисунков? Догадывается ли, что сын так пристально следит за ним, стараясь запомнить каждую отцовскую черту?
Но я промолчала, потому что знала: спрашивать об этом было самоубийством. Амато презирал любое проявления чувств — как собственных, так и чужих, — и не терпел, когда кто-то пытался заглянуть ему в душу.
Я вздохнула и взяла следующую часть стопки, а через пару секунд замерла.
Среди многочисленных набросков Лоика лежал небольшой чёрно-белый портрет.
Мой.
Я узнала себя сразу, хотя рисунок был совсем крошечным. На нем я стояла в храме Прааны, облачённая в жреческое одеяние. Голова была слегка склонена, руки сложены перед собой, а на лице застыло спокойное, сосредоточенное выражение, которое полагалось носить во время службы.
Солнечный свет проникал сквозь высокие окна храма, ложился на каменные плиты и золотил края алтаря. Я стояла перед прихожанами, читая молитву.
Но Амато? Человек, которому вера была столь же чужда, сколь мне был чужд образ Басмари?
Я попыталась припомнить, видела ли его хоть раз в храме.
Благословенный и его семья порой посещали наши службы, и их появление, конечно же, никогда не оставалось незамеченным. Стоило Лоику переступить порог, как взгляды всех присутствующих устремлялись к нему, поскольку с ним, вдобавок ко всему прочему, всегда находилась толпа приближённых, стража и члены семьи. Словом, кто угодно, только не Амато, предпочитавший таким посещениям охоту в компании своих друзей: Лиама, Роберта и Икара.
Да и вообще, этот рисунок был сделан явно не во время торжественного посещения храма. Вокруг меня стояли обычные прихожане, а сам ракурс выдавал человека, находившегося среди них, а не на почётном месте, где обычно располагались Благословенный и его свита.
Неужели...
Я внимательнее вгляделась в портрет.
Неужели Амато переодевался в одежду простого горожанина и в таком виде проникал в храм, чтобы никто его не узнал?
Эта мысль казалась настолько невероятной, что я едва не рассмеялась. Наследный принц, которого придворные считали высокомерным выскочкой, пробирался в обычной одежде, на обычную храмовую службу и прятался среди обычных людей, чтобы посмотреть на младшую дочь верховной жрицы и нарисовать её?
Звучало как начало совершенно нелепой истории.
И всё же я не могла отвести взгляда от рисунка.
Он был выполнен с той же тщательностью, что и портрет Благословенного. Ни одной лишней линии, ни одного небрежного штриха. Даже складки моего одеяния были переданы с поразительной точностью. Амато заметил, как я держала руки, как волосы падали мне на плечи, как свет ложился на моё лицо.
Он видел меня.
Не дочь богини-матери, не будущую верховную жрицу, не послушную ученицу, обязанную проводить дни в молитвах и служении богине.
Просто меня.
Я медленно опустила взгляд к нижнему краю листка. Там, почти у самой кромки, аккуратным мелким почерком было выведено: Камария — жизнь.
На мгновение всё вокруг словно стихло. Я перестала слышать шелест листвы, пение птиц, перестала ощущать тёплый ветер на коже. Даже присутствие Амато рядом будто растворилось, оставив меня наедине с этими двумя словами.
Я не заметила, как перестала дышать.
— Камария?
Голос Амато прозвучал совсем близко.
Я вздрогнула и резко подняла голову. Он смотрел на меня с беспокойством, уже подаваясь ко мне вперёд.
— Что случилось? Ты побледнела.
Я тут же накрыла портрет несколькими другими эскизами, торопливо выровняв стопку, словно меня застали за чем-то предосудительным.
— Ничего! — Слишком быстро ответила я.
Амато недоверчиво прищурился.
— Тогда почему ты так смотришь?
— Как?
— Будто увидела призрака.
Лучшая защита — это нападение! Я заставила себя улыбнуться и, собравшись с духом, повернулась к нему всем корпусом.
— Потому что ты всё это время скрывал от меня настоящий талант! — Я притворно нахмурилась и ткнула его пальцем в грудь. — И как ты посмел? Мы знакомы столько лет, а ты ни разу не показал мне ни одного своего рисунка!
Он моргнул, явно не ожидая подобного обвинения.
— Я не думал, что тебе будет интересно.
— Не думал?! — Я возмущённо вскинула руки. — Амато, ты только что разбил мне сердце!
— Камария...
— Нет, не перебивай! Мне придётся долго размышлять, могу ли я простить тебя за такое предательство.
Он посмотрел на меня с нескрываемым скепсисом, а затем тихо усмехнулся.
— И что же мне сделать, чтобы заслужить прощение?
Я задумчиво приложила палец к губам, старательно изображая глубокие раздумья.
— Вот что. Ты исполнишь три моих желания!
— А не много ли?
— Пять желаний!
— Ты невыносима.
— А ты скрытный лжец.
— Я ни разу тебе не лгал.
— Но скрывал!
— Это не одно и то же.
— Для меня — одно!
Амато возвёл глаза к небу, но спорить не стал.
— Ладно, называй свои желания.
— Не все сразу, начнём с первого.
Я выразительно посмотрела на его золотую диадему. Тонкие золотые побеги сплетались в изящный венец, повторяя изгибы виноградной лозы. В самом центре возвышалось золотое солнце с длинными заострёнными лучами, расходившимися во все стороны. Между переплетениями лозы раскинулись резные листья с причудливо изогнутыми прожилками — каждый был искусно выточен из драгоценного камня и оправлен тончайшей золотой вязью. По всей длине лозы поблёскивали небольшие гроздья винограда: десятки крошечных камней, собранных в плотные кисти, переливались глубокими оттенками рубинового, гранатового и тёмно-фиолетового. Даже самые тонкие завитки ветвей были украшены драгоценными вставками.
Амато удивлённо приподнял брови.
— Да ты с ума сошла, не иначе.
Я молча продолжала смотреть на него.
Он тяжело вздохнул и потянулся к тиаре. Сняв её, поднял над моей головой и на секунду замер. Его пронзительный взгляд задумчиво скользнул по моему лицу.
А затем он уверенно водрузил мне на голову главный атрибут царской власти.
— Ну вот. Довольна?
Он немного отстранился, окидывая меня взглядом. Я затаив дыхание подняла руки и осторожно коснулась пальцами холодных камней тиары.
— Как же жаль, что здесь нет зеркала...
— О, не сомневайся, ты прекрасна. Как и всегда.
Я смутилась. В памяти снова всплыли эти строки:
Камария — жизнь.
Впервые за всё время нашего знакомства мне стало по-настоящему страшно спросить его, что именно он имел в виду.
Амато всегда занимал особое место в моём сердце. Я любила его — в этом не было никаких сомнений. Любила его насмешливую улыбку, привычку поддразнивать меня, его редкую, неожиданную нежность и то, как легко мне было рядом с ним оставаться самой собой. Он был мне дорог. Ближе многих, кому я доверяла, и, пожалуй, ближе, чем я когда-либо решилась бы признаться даже самой себе.
Я дорожила им так сильно, что не задумываясь согласилась бы провести остаток жизни в заточении, среди холодных стен храма в бесконечных молитвах, если бы от этого зависела его жизнь. Отказалась бы от лесных троп, чистых холстов, солнечных полян, от самой свободы, которой дорожила едва ли не больше всего на свете. Лишь бы с ним ничего не случилось.
И всё же эта любовь была не той, что испытывает женщина к мужчине...
В груди защемило от непонятной тоски. Она подкралась незаметно, без всякой причины и с каждой секундой становилась всё ощутимее. Мне отчего-то сделалось тревожно. Страшно даже. Будто я вдруг заглянула в будущее, которого не могла знать, и увидела там пустое место, где должен был быть он.
А что, если однажды я потеряю Амато?
Мысль оказалась настолько мучительной, что я поспешила прогнать её. Глупости! Вот же он, сидит рядом и смотрит на меня своим привычным нахальным взглядом. Ничего не изменилось. И не изменится!
Я глубоко вдохнула, отогнала непрошеную печаль и вдруг подалась к нему с такой стремительной жизнерадостностью, словно только что придумала величайшую забаву на свете.
— А знаешь что? — Выпалила я. — Давай-ка я нарисую твой портрет!
Амато удивлённо приподнял брови.
— Мой портрет? С чего это вдруг?
— С того, что я так решила! — Весело отозвалась я, уже доставая из сундучка свои краски и прочие принадлежности. — Ты так потрясающе нарисовал своего отца, пора и тебе стать чьим-то шедевром!
— У тебя и так слишком много моих секретов, Камария.
— Ну и что? Ещё один не помешает, секретов много не бывает.
Он закатил глаза и принялся перечислять причины, по которым моя затея была совершенно бессмысленной. То ему не хотелось сидеть неподвижно, то он сомневался, что с моей-то подвижностью у меня хватит терпения закончить работу, то вдруг вспоминал о делах куда более важных. На каждое возражение я находила новый довод, не позволяя ему оставить последнее слово за собой.
Амато пререкался со мной ещё некоторое время, но долго противостоять моему упрямству не смог. К тому же, я напомнила ему о втором желании и наконец он с притворно-тяжёлым вздохом сдался.
— Надеюсь, ты понимаешь, какую жертву я приношу.
— Разумеется. Обещаю увековечить тебя во всей красе.
— Вот этого-то я и опасаюсь.
Я рассмеялась и устроилась поудобнее перед холстом. Амато откинулся на траву, вытянув ноги, и нарочито принял непринуждённую позу, расслабленно опершись на одну руку. В его движениях не осталось и следа от привычной королевской выправки, ни намёка на ту холодную надменность, которую он так часто демонстрировал при дворе.
Таким он бывал только со мной. Настоящим, свободным от чужих ожиданий.

Солнечные лучи мягко скользили по его густым светло-русым кудрям. Упругие локоны обрамляли лицо, чуть приподнимаясь надо лбом. Высокие скулы, чёткая линия подбородка и выразительные губы придавали его лицу аристократическую утончённость. Светлая кожа оттеняла серые глаза, в которых удивительным образом сочетались холодная надменность и юношеское озорство.
— Посмотри немного выше, — попросила я, поднимая кисть. — В сторону деревьев.
Амато послушно повернул голову и я принялась за набросок.
Мне хотелось нарисовать не принца, не наследника престола.
Мне хотелось запечатлеть Амато таким, каким его знала я.

Работа оказалась не такой простой, как я думала. Амато то и дело пытался заговорить со мной, а однажды даже пошевелился, за что получил от меня сердитый взгляд.
— Ты же сам согласился позировать!
— Сам?!
— Ой.
Я фыркнула и снова склонилась над холстом.
Когда набросок наконец был готов, я ещё раз взглянула на Амато, а затем - обратно на полотно. Поправила одну линию и довольно кивнула, откладывая кисть в сторону.
— Всё, можешь двигаться.
— Благодарю вас, ваше величество, — с преувеличенной серьёзностью отозвался он и поднялся на ноги.
Амато подошёл ко мне, собираясь посмотреть на работу.
— Что скажешь? — Спросила я, с любопытством наблюдая за его реакцией.
Он некоторое время молча разглядывал набросок.
— У тебя определённо есть талант, — наконец произнёс он. — Получилось хорошо.
— Всего лишь хорошо?
— Не заставляй меня жалеть о сказанном.
Я рассмеялась. Амато тоже улыбнулся, но продолжать сыпать колкостями не стал. Он посмотрел на меня чуть внимательнее, а затем вдруг протянул руку и осторожно взял мою ладонь в свою, переплетая наши пальцы.
Я удивлённо посмотрела на него, не понимая, что происходит.
Тем временем он мягко приложил мою ладонь к своей груди.
— Я всегда буду рядом с тобой. Если однажды тебе станет тяжело и ты не сможешь позвать меня, просто подумай обо мне. Что бы ни случилось, я буду тебя беречь. Всегда, от всего. И прежде всего - от самого себя.
Я растерялась. Его слова прозвучали так неожиданно, что я даже не сразу нашлась с ответом.
— Амато...
— Просто запомни. Запомни и вспоминай каждый раз, когда будешь смотреть на этот портрет.
От смущения я поспешно отвела взгляд.
— Кажется, нам пора, — пробормотала я. — Уже поздно, мама убьёт меня. Да и тебе наверняка нужно возвращаться.
Амато кивнул.
Мы собрали краски и остальные вещи. Уже собираясь уходить, я вспомнила о диадеме на своей голове и потянулась к ней, чтобы снять.
Но Амато остановил меня жестом руки.
— Не нужно. Оставь себе.
Я вопросительно посмотрела на него.
— Но ведь это королевская тиара?
— Знаю. Закажу новую у ювелира. Оставь. Только не надевай ее на приёмы, прошу.
Я хохотнула.
— Ничего не обещаю. И не надо на меня так смотреть. Напоминаю, что ты ещё не имеешь права подписывать смертные приговоры!
Амато усмехнулся.
— Верно. Но это не помешает мне собственноручно перерезать тебе горло прямо здесь.
Он произнёс это так спокойно, словно речь шла о чём-то совершенно будничном. На мгновение в его серых глазах мелькнуло нечто такое, от чего у меня похолодело внутри.
Я знала, что Амато был опасен. Знала, на что он способен. Но обычно рядом со мной он позволял себе быть другим и я умудрялась забыть о том, кем он являлся на самом деле.
Я тут же усмехнулась, не желая выдавать своего испуга.
— Какая жестокость, ваше высочество. А я ведь даже не успела закончить ваш портрет.
Он молча поклонился мне и развернулся, скрываясь в зарослях высокой травы.

... Когда Амаранта раскрыла глаза, в комнате уже было светло — насколько вообще может быть светло пасмурной английской осенью. С некоторым удивлением она сонно приподнялась на локтях и огляделась - Мара находилась в собственной спальне, заботливо укрытая пледом, а в комнате ещё витал тонкий шлейф знакомого парфюма её матери.
Несмотря на неудобное кресло, в котором ей довелось провести ночь, чувствовала она себя на удивление отдохнувшей. Смела ли она в последние дни мечтать о спокойном сне?
Несколько мгновений Амаранта просто сидела, приходя в себя, а затем потянулась за телефоном, чтобы узнать время. На экране высветилось: без четверти двенадцать, почти полдень. Близился обед.
Неожиданно она почувствовала сильный голод. Организм, словно пробуждаясь от долгого оцепенения, настойчиво потребовал пищи. Изумлённая, Амаранта выпрямилась в кресле и опустила ноги на пол. Комната, которая прежде казалась ей чёрно-белой, вдруг обрела краски.
Впервые за эти дни она почувствовала себя живой.

Её блуждающий по спальне взгляд остановился на мольберте. Старательнее закутавшись в плед, она поднялась и подошла к нему вплотную.
С полотна на неё смотрел юноша из её сна (сна ли?) — Амато, наследник престола. Эскиз был точно таким же, какой она видела во сне.

Несколько минут Амаранта не отводила от него глаз. И чем дольше она смотрела, тем отчётливее чувствовала, как вместе с физическими силами к ней возвращается желание жить.
И ещё кое-что — решимость.

Решимость докопаться до причин происходящего.

Она отвернулась от картины, поджав губы.
Зрачки вспыхнули красным — ярче и злее, чем когда-либо прежде.


***
- Господа, прошу прощения, но господин Нокс сейчас не принимает посетителей... Я повторно попрошу вас покинуть приемную.
- Милая, прошу прощения, но я повторно попрошу тебя передать господину Ноксу, что с ним хотят поговорить его друзья. Мы не посетители.
Секретарь сглотнула, не без опаски глянув на двух молчаливых амбалов, сопровождавших говорившего с ней добродушного парня.
- Это невозможно, мне было дано поручение...
Тот вздохнул и отошел от стойки, кивнув своим спутникам.
- Хочешь сделать что-то хорошо - сделай это сам. Пойдёмте.
Они синхронно двинулись к высоким белым дверям в конце коридора. Девушка беспомощно поднялась со своего места.
- Господа...
- Перестань так напрягаться, малышка! Клянусь тебе, он будет безумно рад нас видеть.
Дойдя до дверей, двое молчаливых мужчин взялись за мраморные ручки и разом толкнули створки внутрь. Войдя следом, они встали по обе стороны от входа, освобождая дорогу своему напарнику.
Сидевший за столом, сплошь заваленным кипами бумаг, Нокс удивленно поднял голову на резкий звук и разом побледнел, увидев, кто к нему пришёл.
- Сенатор Ламберт! – Радостно воскликнул вошедший посетитель, широко разводя руки в стороны. – Как же давно мы с вами не виделись! Антони МакГрат посылает вам свои объятия! Давайте же обнимемся, чего вы как не родной?
- Господин Бергстрём...
- Ох, оставьте эти фамильярности, называйте меня как раньше - просто Расмус!
Нокс кивнул и встав из-за стола, уверенной походкой направился к своему гостю. Заключая его в объятия, он старался не смотреть на его сопровождающих.
- С тех пор, как вы стали сенатором, с Вами уже не так просто встретиться, мистер Ламберт. Нехорошо-нехорошо. – Расмус похлопал его по спине и отстранившись, укоризненно покачал пальцем. – Нехорошо забывать старых друзей, которые помогли взобраться на вершину.
Нокс побледнел еще сильнее. Что ж, когда он заключал сделку с дьяволом, он понимал, что однажды тот потребует возврата долга.
- Дела. Всё дела, Расмус, – он указал на стол. – Смотри, сколько бумаг.
Расмус обошел его и с интересом приблизился к большому дубовому столу, беря то один листок, то другой. Бегло пробегая по ним глазами.
- Как поживает Антони?
- Прекрасно-прекрасно. Я здесь как раз по его поручению.
Нокс кивнул.
- Чаю, кофе?
Расмус аккуратно положил один из просмотренных листов обратно на стол и поморщился.
- Нет, не нужно. Мы пообедали тут неподалеку, в забегаловке. Вооон там, - он непринужденно подошел к окну и отодвинув занавесь, ткнул пальцем в сторону фастфудной через дорогу. – Вы, кстати, секретаря своего не ругайте, эта леди продержалась куда дольше и смелее, чем ваши охранники. Присядем, потолкуем?
- Да, конечно, прошу. Чем могу помочь?
Они присели на небольшой диван у стены.
- Для начала скажите, как вам на этой должности? Всё нравится?
- Жаловаться не смею, я ведь сам этого хотел.
Расмус кивнул.
- Представляю, как счастливы ваши родители – младший сын – декан в престижном камерном вузе Англии, старший – сенатор в Сент-Марине. Им есть чем гордиться.
Нокс напрягся при упоминании своей семьи, но умело скрыл это за вежливой улыбкой.
- Мои родители далеки от мирской суеты и её регалий. Отец до сих пор разъезжает по городу на метро, а все мои предложения купить ему достойный автомобиль заканчиваются неприкрытой демонстрацией презрения.
- Да уж, старики – они такие.
Оба рассмеялись.
- Кстати говоря, о метро. Это косвенная причина моего визита сюда. Нам нужны расписания определенных товарных поездов, отбывающих в этом месяце из Брастеля через Сент-Марин в соседние страны.
Нокс удивленно вскинул брови.
- Так ведь они общедоступны?
Расмус загадочно улыбнулся.
- ОПРЕДЕЛЕННЫХ, мистер Ламберт. Тех, что перевозят золото, драгоценные камни и прочую роскошь. Нам нужны расписания и сведения о грузах. Подробные, разумеется. Такие данные обычно не лежат в открытом доступе.
Остатки наигранного смеха медленно сошли с лица сенатора. Он несколько секунд молчал, внимательно глядя на Расмуса, словно надеялся, что тот сейчас снова рассмеется и объявит все это дурной шуткой, ведь подобное было вполне в его духе. Порой Нокс даже думал, что ему стоило бы пойти в какой-нибудь идиотский стендап, а не становиться поверенным ТАКОГО человека.
Но его собеседник оставался совершенно серьезным.
- Это какая-то нелепая шутка?
- Я что, похож на шутника?
- Иногда.
- Плюс 100 очков Слизерину за смелость!  – Расмус поаплодировал. – Однако в этот раз я серьезен как никогда.
Нокс не сразу ответил. Он продолжал смотреть на Расмуса, пытаясь понять, осознаёт ли тот масштаб своей просьбы. Впрочем, ответ был очевиден: человек, которого прислал Антони МакГрат, не мог не понимать, о чём просит.
Самообладание Ламберта дало трещину. Добиваясь кресла сенатора, он, конечно же, знал, что обращаясь за помощью к давнему знакомому, однажды за эту помощь будет вынужден дорого заплатить. Но таким образом?.. О подобном он даже не мог и подумать...
- Вы понимаете, чего от меня требуете?
- О, прекрасно понимаем, господин сенатор. Но разве есть что-то, что Вам теперь не под силу сделать? – Мило улыбнулся Расмус, однако Нокс уловил издевку в его голосе.
- Это невозможно. За исполнение вашей просьбы я добровольно засуну голову в петлю! Я не могу вам помочь.
- Ох, правда? Какая досада. Я-то рассчитывал, что мы договоримся обо всём быстро и без лишних проблем.
Расмус погрустнел и обернулся, поманив к себе одного из своих напарников.
– Подойди-ка, Лука. Передай, что у тебя там в кармане.
Амбал бесшумной тенью отделился от стены и достав из внутреннего кармана пиджака аккуратно упакованный сверток, передал его Расмусу. Тот, в свою очередь, положил его на кофейный столик перед диваном.
- Подскажите, что в Сент-Марине грозит за не совсем законное получение должности, господин Ламберт? – Озорно улыбнулся он, положив руку на свёрток. – Пожизненное? Или, опять же, смертная казнь?
Нокс сжал челюсти, глядя на его ладонь. Он прекрасно понимал, что хранится в этом свертке: компромат на него, доказательства того, что своим местом под солнцем он обязан вмешательству Антони МакГрата пару лет назад.
Вернуть бы те времена, когда он наивно полагал, что вскоре его положение станет достаточно прочным, чтобы суметь противостоять этому дьяволу.
Как же он просчитался.
Не дождавшись от него ответа, Расмус Бергстрём нарочито устало вздохнул и встал.
- Я сегодня уже сыт по горло пререканиями, а подобное расположение духа обычно ведёт к масштабной эмоциональной разрядке. Просто предоставьте нам данные в ближайшие три дня, Нокс. Пока вас вежливо просят об этом.
Сенатор поднял на него взгляд и тихо спросил:
-  Почему бы вам просто не пристрелить меня сразу, если вы хотите моей смерти?
- Мы не хотим. И Вам не советуем этого хотеть.
Расмус наклонился к нему и впервые за всю встречу посерьёзнел:
- Ведь так здорово, когда твой отец ездит на метро, мать дома готовит ужин, а брат руководит в приличном вузе. Это ведь та-а-ак здорово, не правда ли? Думайте об этом, если вдруг идея повидаться с прадедами станет для вас слишком заманчивой.
- Моя семья не при чем, - произнес Нокс.
- Разумеется! - Легко согласился Расмус. – Именно поэтому тебе стоит хорошенько подумать, прежде чем предпринимать что-то сомнительное.
- Я могу узнать, для чего вам нужны эти сведения?
- Не можешь.
- И выхода у меня нет, верно?
- Выход есть всегда. Но понравится ли он тебе?
Нокс с минуту пронзительно смотрел ему в глаза, а потом молча опустил голову.
- Что ж, я вижу, мы поняли друг друга. Больше не смею отвлекать вас от важных дел, сенатор. Всего хорошего! С вами приятно иметь дело.
Расмус довольно кивнул, поманил своих спутников рукой и вышел из просторного кабинета, насвистывая под нос веселую песенку.
Когда двери за ними закрылись, Нокс еще какое-то время продолжал сидеть неподвижно, глядя на крафтовый свёрток, перетянутый грубой бечевкой. Через 3 дня он передаст им всё, чего они от него хотели. Иного выхода у него просто не было и он это прекрасно понимал.
Сенатор устало провёл ладонью по лицу и откинулся на спинку дивана. Чёрт, как же всё паршиво. Во что он ввязался?
Да, когда-то Нокс полагал, что сможет стать достаточно влиятельным игроком на политическом поле, чтобы противостоять самому Антони МакГрату, но тот добрался до него прежде, чем он успел хоть что-то сделать.
Не дал ему даже как следует закрепиться на верхушке власти.
И ладно бы дело касалось только его самого. Он знал, на что шел, когда связывался с ним. Но его семья?.. И ведь соратников не найти – этого демона слишком боялись во всём мире.
Нокс вспомнил слова Расмуса. Отец, мать, младший брат... Ему так ненавязчиво дали понять, что они теперь тоже под прицелом. И с этой минуты он больше не мог перестать думать о том, что с ними может случиться.
Сенатор стиснул зубы.
Сведения он им предоставит, хоть и не понимает пока, как раздобыть их, не вызывая подозрений.
Но это не означало, что он и дальше собирался просто так сидеть сложа руки, да ждать, когда Люцифер снова явится к нему.
А он явится, Нокс был уверен.

Дьявол никогда не оставляет своих должников так просто.


____________________

Не люблю прикреплять картинки к главам, но тут не могла не поделиться – на просторах интернета попалось фото Джозефа Моргана и я вдруг совершенно неожиданно поняла, что он просто ходячий Антонио МакГрат :) Удивительно, но по внешности, харизме, это просто попадание 100 из 100 из того, как я представляла себе Антони на этапе его создания.

Наверное, стоит еще отметить, что я намеренно выбрала именно имя Антони, а не Энтони. Мне показалось, что второй вариант звучит слишком просто для такого сложного, многогранного, и, несомненно, трагичного персонажа.
P.S. неожиданно (даже для самого автора, хаха) из всех уже введенных персонажей именно Антони полюбился больше всех


Рецензии
Прочитала лишь пару строк и сразу поняла, что текст требует вдумчивого осмысления, а главное - времени, которого на данный объем просто нет.
Как совет - разбейте свое фэнтези на небольшие главы (для комфортного чтения), так с вашим творчеством познакомится большее количество читателей.

п.с. Интересный псевдоним выбрали - франко-русская версия.
Успехов на Прозе.ру.

Лана Росса   31.10.2026 00:42   •   Заявить о нарушении
Здравствуйте!
Так получилось, что задумка очень большая, много сюжетных линий, которые нужно сплести в одну. Поэтому произведение разделено на несколько крупных частей (0 — это короткий пролог, далее 1, 2, 3 полноценные части), внутри которых повествование разделено на относительно короткие главы (под символом ***).
Если сами части сделать короче, то есть опасения, что на творческой странице будет очень много разделов и получится настоящий хаос!))
Что касается «вдумчивого осмысления» — честно говоря, для меня это самый большой комплимент, т.к. произведение действительно задумывалось мною в первую очередь как сложное повествование с большой философской подтемой.
Настолько большой, что иногда мне думалось (да и сейчас, порой, думается, когда сижу над черновиками), что я такую серьёзную, тяжёлую ношу не потяну.
Пока вроде бы всё получается.

Отдельное спасибо за упоминание псевдонима) Рада, что цепляет глаз.

От всего сердца желаю, чтобы Ваши светлые слова и пожелания вернулись Вам в тройной силе!

Рамона Волконская   31.10.2026 12:21   Заявить о нарушении