И взошел я на стены Урука

Если я не пишу, то читая свои старые тексты, помня их, даже не читая, я ощущаю себя устаревшей версией себя самого нынешнего. С новыми мыслями и заботами, чувствами и отношениями. И чем дольше пауза, тем больше я как будто отхожу от себя самого. Тот, каким я был - всё мертвее и неподвижнее, а тот, который сейчас я, во мне, тот невесом, неощутим, текуч, любой сквозняк, любое дуновение уносят его от осознания самого себя. И чтобы почувствовать свои сцепленные пальцы, ступни на земле, поворот головы, свой взгляд, упирающийся в нечто, ощупывающий мир, я пишу. И это счастье ощущать себя существующим, самим собой.

Чтобы ощутить себя, необходимо усилие, шаг к себе. Нужно ощутить себя в клетке черепа, как за железной маской. Космонавтом, смотрящим на мир, ощущающим его через скафандр мышц и костей. Без этого скафандра я исчезну.

19357 ней прожито.

Все как я и предполагал в молодости. Даже детстве. Я думал, что в старости буду просто сходить с ума от страха смерти. Так и есть. Как же я боялся операции на шее по установке импланта межпозвоночного диска. Мне казалось, я точно умру под наркозом. Теперь я боюсь делать операцию по исправлению искривлённой носовой перегородки. Я готов мирится с затруднённым дыханием носом. Готов спать на левом боку, потому что на правом можно дышать только ртом. Я боюсь. Мне страшно. Я не хочу умирать. Я хочу жить всегда.

«Пусть всегда будет солнце. Пусть всегда буду я!» пели мы в детстве. Тогда смерть казалось чем-то очень далеким. Хотя она всегда была рядом. Но все же я понимал, что это такое. В семь лет, когда я узнал, что умру, что умрет мама, я плакал всю ночь. Мне хотелось найти из этого правила исключения. И еще было стыдно, так, что тогда я сам себе даже в этом не признавался: я в ужасе, что мама умрет, но моя собственная смерть пугает меня еще сильнее.

Я смог успокоится, только когда пообещал себе, что, когда вырасту, я создам лекарство от смерти. Утешительный самообман. С тех пор только самообманом и спасаюсь.

Далее следовали странные выводы. Если я умру, зачем ходить в школу, следить за здоровьем? Странно, что все вокруг не вопят от ужаса, что исчезнут. Ну ладо верующие, но у нас-то была страна атеистов.

Я сразу понял, что бессмертие в детях, или в своих творениях, или в народной памяти, в  памяти близких – это все ерунда на постном масле, такой же самообман, как мое обещание найти лекарство от смерти. Когда не будет меня, ни мои книги, ни мои дети, ничто не сможет меня утешить. Хорошо, ничто меня не утешит перед самой смертью, после, конечно же, уже совсем будет все равно.

Да. После школы я попробовал поступить в медицинский. Хотя душа не лежала к этом. И я не поступил. Работал на станции переливания крови полгода санитаром, надеялся это поможет мне попасть всё-таки в медицинский через полгода. Но вместо зубрежки химии, перечитывал «Войну и мир». Пошел на исторический факультет. В общем, предал свою мечту. Хотя это и не была моя мечта. Моя мечта была вечно жить, найти лекарство от смерти, но не учится медицине, не заниматься естественными науками. Вот история про Гильгамеша много видавшего меня потрясла, отозвалась, звенит до сих пор, как только касается ее внимание души. Я и есть Гильгамеш. И я потерял свой цветок бессмертия. То есть, его у меня и не было никогда. Да и сама наука история волновала меня в силу того, что давала ощущение перспективы, если не в будущее, то в прошлое. Но самое интересное в истории (о, тавтология) были истории. Про Геракла, который смог поймать бога смерти, Геракла, которого живым взяли на небо. Про Орфея, который попытался вывести из Аида Эвридику. Про Ахилла, который победил почти всех, но не смог избежать смерти. Стыдно, но я завидовал Танталу и Сизифу. Бог с ними с мучениями, с жаждой и голодом, с бессмысленной работой, главное – они жили после смерти.

Нирвана совершенно непонятно что. Переселение душ – какая ерунда, если ты не осознаешь свое прошлое, это уже не ты. Чтобы жить вечно ты должен быть собой. А ты это твой способ мыслить, чувствовать и твоя память. Да. Память живая, как цветок, листья, бутоны отмирают, заменяются другими точно такими же. Но глянув на это растение ты сразу понимаешь: ты – это ты. Ты не спутаешь свой цветок с другими. Ты уникален.

Потом, конечно, понимаешь, ядра-то у тебя нет. Ты – луковица, можно снимать слой за слоем, воспоминание за воспоминанием, осознание за осознанием, но ты никогда не найдешь, где ты – подлинно ты, а что взято тобой из книг, фильмов, что не привито тебе учителями, родителями, друзьями, да всей действительностью вокруг. Ну и что? Это неважно, пусть я мозаика, собрание сочинений, гигантская компиляция, но я есть, я осознаю себя, я себя понимаю, я хочу жить.

Я отложил решение этой проблемы на потом. Смерть за горизонтом, придет пора и я буду стенать плакать, умирать. А сейчас надо жить. И я искал смыслы. В познании, в любви, в продолжении рода, потом в передаче знаний, потом в выражении мыслей и чувств. Конечно, я замирал по ночам. Или на похоронах, вблизи катастроф и опасных событий. Но все же реальная смерть, смерть от старости, казалась далеко-далеко. Но что познание, когда нельзя познавать вечно, что любовь, если нельзя любить вечно и пожертвовать жизнью ради любви (а я не смог бы, ведь я трус). Все эти смыслы бессмысленны перед лицом исчезновения самого носителя смыслов.

Я пытался поверить, что есть бог и посмертная жизнь. Я даже ходил в церковь. В разные церкви, храмы, общины. Меня пленяли радость и бесстрашие верующих. Но сам я не мог быть таким. И хоть в минуту опасности я был уверен, что бог есть, и молился и просил сохранить меня, но в спокойном состоянии я понимал, что обманываю себя. Я биологический механизм, я имею срок годности, я исчезну вместе с телом, мысль во мне окаменев напоследок от ужаса замрет навсегда.

Я поступил во ВГИК, я писал рассказы и пьесы, и литература была хорошим утешением, способом обмануть себя. И до сих пор я предан этому искусству. Но оно не спасает меня от черных мыслей. И не спасет от исчезновения. Поэтому мне все равно было где жить в Москве или в Горно-Алтайске. В забвении и безвестности даже проще, не так страшно давит сует и не так страшно терять. Что имеешь. Я так думал. Но, где бы ты ни был, что бы не делала. Это ничего не меняет. Даже большая любовь. Даже дети. Даже самый лучший рассказ на свете. Даже самый лучший спектакль.  Добрейший, светлый, любимый человек, будет держать тебя за руку перед смертью. Но он останется жить. А ты нет. И это меняет все, абсолютно все. Тебя не радует ни одно блюда, потому что в них добавлено безвкусие смерти.

Вот с какими мыслями я подхожу к своему пятидесяти трехлетию.