Опасный визит к графу

В один из промозглых ноябрьских вечеров барон Аркадий Филиппович фон Буксгевден, человек необычайно худой и подозрительный ко всякому бесплатному угощению, прибыл в поместье графа Платона Саввича Оболдуева.

Граф славился на всю губернию двумя вещами: чудовищным гостеприимством и ещё более чудовищным аппетитом.

Говорили, будто однажды он съел на ярмарке столько расстегаев, что кучер потом три дня не мог запрячь лошадей — они пугались одного вида хозяина.

— Барон! Душа моя! — загремел Оболдуев ещё с лестницы так, что с потолка осыпалась штукатурка. — Милости прошу! Ужинать! Немедленно!

Аркадий Филиппович хотел было сказать, что он, собственно, недавно пил чай с баранками, но не успел даже раскрыть рот.

Не успел барон подумать о лёгкой закуске, как перед ним уже возник серебряный поднос с румяным молочным поросёнком, обложенным яблоками так густо, будто тот при жизни торговал ими на рынке.

— Это так, для разжигания аппетита, — небрежно махнул рукой граф.

Барон моргнул.

Не успел он прикинуть, каким образом можно отказаться от поросёнка и не оскорбить хозяина, как лакеи внесли стерлядь в соусе, уток, пироги с зайчатиной, телячий язык, маринованные грузди, осетровую икру и какую-то подозрительную башню из паштета, напоминавшую крепость, готовую выдержать осаду.

Стол постепенно исчезал под блюдами.

Аркадий Филиппович уже не видел скатерти.

Потом перестал видеть собственные руки.

— Граф… — осторожно произнёс он. — Мне кажется, этого несколько…

— Мало? — встревожился Оболдуев. — Фома! Где кулебяка?!

Из соседней комнаты донёсся такой топот, словно в дом входила кавалерия.

Появились ещё трое лакеев.

Один нёс кулебяку длиной почти с диван.

Второй — гигантский самовар.

Третий почему-то держал живого гуся, перевязанного лентой.

— А это зачем? — испуганно спросил барон, указывая на гуся.

— Пока ни за чем, — бодро ответил граф. — Но вдруг вам захочется свежатины!

Барон почувствовал, как у него начинает подёргиваться левый глаз.

Между тем граф ел с поразительной скоростью.

Казалось, блюда исчезали сами собой, едва оказываясь рядом с ним.

Он разговаривал, смеялся, наливал наливки и одновременно успевал разделывать поросёнка с ловкостью полкового хирурга.

— Вы непременно должны попробовать мою фирменную настойку! — сказал он.

— А из чего она? — с опаской спросил барон.

— Честно сказать, никто уже не помнит. Но после третьей рюмки это перестаёт интересовать.

Барон решил ограничиться одной.

После второй ему стало казаться, что портрет прадеда графа подмигивает.

После третьей — что гусь смотрит с осуждением.

А уж после четвёртой Аркадий Филиппович сам не заметил, как начал спорить с самоваром о государственной службе.

— Сударь! — горячился барон, тыча пальцем в блестящий бок самовара. — Вы ничего не понимаете в губернских делах!

Самовар молчал с достоинством.

Граф хохотал так, что подпрыгивали ложки.

В разгар ужина двери внезапно распахнулись, и лакей торжественно объявил:

— Пирожки прибыли!

Барон вздрогнул.

— Откуда прибыли?..

Но было поздно.

На стол водрузили целую гору пирожков — с капустой, грибами, мясом, рыбой, яйцом и ещё неизвестно с чем.
Аркадий Филиппович побледнел.

— Граф… — прошептал он. — Умоляю… пощадите…

— Что вы! — радостно всплеснул руками Оболдуев. — Мы ведь только начали ужинать! Скоро подадут сладкое! Фома, неси засахаренного осетра!

И тут барон не выдержал.

С неожиданной для своего возраста прытью он вскочил из-за стола, схватил шляпу и бросился к выходу.

Граф выбежал следом:

— Барон! А варенье?! А пряники?! А запечённый ананас?!

Но Аркадий Филиппович уже натягивал шубу дрожащими руками.

— Нет! — закричал он с ужасом. — Ради всего святого, нет! Я жить хочу!