Домой

 
 Глава 1.В поезде.
Эта история началась поздним вечером в штабе дивизии. Худой и высокий, как цапля, полковник Александр Дмитриевич, близоруко щурясь, слушал кареглазого, невысокого полковника Кирпичникова. Начальник армейской разведки искренне уважал Николая Петровича за безупречный профессионализм и, признаться, немного завидовал его неизменному успеху у прекрасного пола. Сейчас Кирпичников закрыл тонкую папку с надписью 'Совершенно секретно', отодвинул её в сторону и спросил:
-Дорогой мой, Александр Дмитриевич, у меня к вам вопрос. Я правильно понял, что ваш офицер двадцать пять раз ходил за линию фронта в тыл врага?
- Все верно, - подтвердил долговязый Александр Дмитриевич. - И чем же он так хорош? Что помогает ему быть настолько удачливым? - Знаете... - начальник разведки на секунду задумался, подбирая слова, но практически сразу продолжил: - Если бы он был актером, то на столичных сценах ему не было бы равных. Я поясню: среди извозчиков он больше всех похож на извозчика, в толпе мастеровых - он свой мастеровой, а в городе,где расквартирован вражеский гарнизон,Ливитин смотрится органично в мундире офицера австро-венгерской армии. Он не играет роль- он живет, Ярко, красочно, по-настоящему. В глазах Кирпичникова вспыхнул неподдельный интерес.
- Как интересно! Я хотел бы с этим уникумом побеседовать. Приватно.
- Извольте, - согласился Александр Дмитриевич. - А мы пока присядем за ширмой и послушаем разговор. Вашему помощнику также необходимо составить мнение о Ливитине - им ведь вместе работать.
- Давайте, - дал отмашку для начала разговора Николай Петрович. Через минуту в кабинет вошел капитан Ливитин. Бледный от волнения, худощавый, он вытянулся перед столом в струнку. В его темных волосах, несмотря на молодость, уже отчетливо серебрились первые седые пряди.
- Давайте без званий, Александр Иванович, - Кирпичников досадливо поморщился и махнул длинной, сухой рукой. Его голос прозвучал тихо, но в этой тишине Алекс безошибочно расслышал завуалированный, не терпящий возражений приказ: - Нам с вами в Киеве еще работать, а там у стен не просто уши - там у них стенографисты сидят. Называйте меня по имени-отчеству. Николай Петрович я. Садитесь. Алекс опустился на жесткий стул. Полковник несколько секунд молча изучал его, а затем поднял тяжелый, пронизывающий взгляд:
- Скажите мне, Ливитин... Вам ведь двадцати пяти еще нет? А уже капитан. Я прочел ваше личное дело и, признаюсь, впечатлен, а такое со мной бывает редко. Сегодня пообщался с вашим командиром. Хотел бы верить вам как самому себе, но пока не могу. Я вас не знаю, капитан. И теперь я хочу понять - кто вы? Одно дело - боевая работа, передовая, окопы. И совсем другое - контрразведка в кипящем котле, где вчера были красные, сегодня мы, завтра петлюровцы, а обыватель готов продать тебя за фунт сахара. Николай Петрович на мгновение умолк, а затем смягчив тон, подался вперед:
- И еще... Покорнейше прошу простить за любопытство, вы не могли бы мне, Александр Иванович, подсказать? Я, помнится, в конце прошлого года слышал, как незабвенный Михаил Гордеевич положительно отзывался о вас перед командующим армией. Так чем же вы так ему угодили? Ливитин лишь спокойно пожал плечами. Лицо его оставалось непроницаемым:
- Михаил Гордеевич был человеком требовательным но справедливым, - ровно ответил он. - За что именно хвалил - не могу знать. Внешне спокойный Кирпичников внимательно смотрел на молодого капитана. Полковник почувствовал, что этот сухой, по-военному сдержанный ответ Ливитина ему определенно понравился. Молодой офицер не стал бахвалиться прошлыми заслугами. Николай Петрович удовлетворенно хмыкнул. Раскурил папиросу и как бы между прочим расставил вторую, куда более опасную ловушку: - Скажите, Александр Иванович, а что вы скажете по поводу своего сводного брата, Федора Ливитина? Алекс слегка побледнел. В контрразведывательном отделе такие вопросы никогда не задавали из простого любопытства. Однако голос капитана остался ровным и спокойным:
- Он большевик. И, насколько мне известно, воюет против нас. Николай Петрович улыбнулся - слишком добродушно, отчего Алексу стало по-настоящему не по себе.
- Я вам больше скажу, Александр Иванович: он командует полком, который сейчас рвется к Киеву.
- Вот как! - Алекс искренне удивился.
- И что же вы сделаете, позвольте полюбопытствовать, если вдруг с ним встретитесь? - вкрадчиво спросил Кирпичников. - Пристрелите? Арестуете? Или, чего доброго, сами сдадитесь ему? В кабинете повисла удушливая тишина. Ливитин понимал, что от его следующего слова зависит всё. Но Алекс посмотрел полковнику прямо в глаза.
- Простите, Николай Петрович, но я ничего не сделаю. Мы сыновья одного отца. Стрелять в него я не буду, - твердо ответил Алекс. Кирпичников несколько секунд молча изучал лицо молодого офицера, словно взвешивал его слова на невидимых аптекарских весах. Затем он медленно пододвинул пакет Ливитину:
- Вы свободны. Ступайте. Но помните: в городе действует красное подполье, и никто не должен узнать, кто вы. Направляйтесь по адресу, который сейчас запомните: Боричев Ток ,дом 3, Иванишин. И вывезите вашу матушку из Киева. Скоро город будет непригоден для жизни.
- Вывезу. Обязательно вывезу, - ответил Алекс, забирая пакет. Алекс четко повернулся через левое плечо и вышел. Как только за ним закрылась тяжелая дверь, Николай Петрович откинулся на спинку стула и негромко произнес в пустоту комнаты:
- Неплохо. Совсем неплохо. За портьерной ширмой в углу кабинета послышалось шуршание. Из-за нее вышли двое: полковник Александр Дмитриевич и невысокий рыжий мужчина в штатском сюртуке. Оба офицера согласно кивнули. Рыжий контрразведчик Георгий, аккуратно пригладил непослушную огненную прядь. Его голос звучал тихо и вкрадчиво:
- А он мне нравится, Николай Петрович. На вранье не пойман. С братом-большевиком позицию обозначил честно - юлить не стал.
- Вот и отлично, - подвел итог Кирпичников. - Тебе с ним, Георгий, в Киеве эту кашу и расхлебывать. Возглавишь группу, Ливитин будет твоим помощником. Александр Дмитриевич, близоруко щурясь, сделал шаг вперед и негромко посоветовал Кирпичникову:
- Николай Петрович, разрешите совет. Возьмите с ними в Киев денщика Ливитина, Егоровича. Сибиряк, он множество раз ходил за линию фронта со своим офицером. Как-то в ножевом бою с четырьмя солдатами противника он был легко ранен, но своим ножом уложил всех четверых вооруженных солдат. И еще он - великолепный сапожник. Если вы обеспечите его в Киеве работой, то смею вас уверить: этот шутник, балагур и любимец взрослых одиноких дам будет вам чрезвычайно полезен! Кирпичников внимательно выслушал начальника армейской разведки, секунду подумал и коротко ответил:
- Поглядим!
Прошло четыре дня. На окраине Киева начало светать. Натужно загудел, небольшой, приземистый паровоз с четырьмя ведущими осями с характерной огромной "брюхатой" трубой . Он двигался окутанный паром и черным дымом, тяжело тащил переполненные вагоны с дезертирами и фронтовиками, которые сидели в вагонах,на крышах. Они кричали, матерились, курили и слушали рыжего голосистого гармониста.
  Так вот, этот огненно-рыжиий гармонист, не обращая внимания на одобрительные взгляды толпы, едущей в Киев, играл виртуозно и обладал поистине зычным голосом, который заглушал гудки паровоза. А искрометная мелодия и слова залихватской частушки: "Эх, яблочко, да сбоку зелено! Царя шлепнули, и Ленина велено!" разлеталось по окрестностям, пугая немногих затаившихся обывателей.
   Поезд медленно вползал на станцию Пост-Волынский. У заросшего колючей щетиной Александра Ивановича, примостившегося на подножке вагона под чужой солдатской формой, тревожно учащенно билось сердце , а в кармане лежало письмо из Киева: "Мама совсем плоха..." Он обязан был успеть. И тут его мысли резко оборвались.
 Резко дернувшись, состав замер, не доехав до перрона. Послышался пронзительный, свистящий выброс пара.
- Братцы! Машинист бузит! Айда разбираться! - заорал кто-то в темноте.
Разгоряченная, злая толпа хлынула из дверей и посыпалась с крыш. Ливитин, стараясь не привлекать внимания, выбрался следом.
- Давай его сюда! - орали матросы и солдаты, облепив паровоз.
Из кабины выглянул бледный, осунувшийся машинист.
- Что случилось? - выдавил он.
- Чего стоим, контра?! Когда поедем?
- Тормозные колодки вышли из строя, - попытался объяснить железнодорожник, перекрикивая гул. - На спуске у Кадетской рощи поезд понесет. Я не смогу затормозить у вокзала!
Но толпа его не слушала. Кто-то зло матерно выругался, раздалось несколько выстрелов в воздух. Двое солдат взлетели на подножку и выволокли машиниста на тендер.
- Вона Киев! - один из них, с беззубым, серым от копоти лицом, ткнул тяжелым дулом маузера в сторону виднеющихся в утренней дымке куполов. - Заводи свою шарманку!
- Не имею права, погублю людей! - запротестовал тот.
- А я помогу, - гаденько ухмыльнулся беззубый и перевел прицел на дрожащего от ужаса молоденького помощника.
- Стой! Не надо! - крикнул машинист и, обернувшись к парню, махнул рукой: - Давай! Разжигай! А затем - в беснующуюся толпу: - Едем! По вагонам!
Состав тронулся, дергая сцепки. Солдаты, ругаясь и толкаясь, на ходу карабкались на подножки. Ливитин замер, чувствуя, как внутри нарастает холодное предчувствие катастрофы. Он понимал: машинист не врал.
Минут через десять всё произошло именно так, как говорил машинист. На затяжном склоне возле Кадетской рощи эшелон начал стремительно набирать ход. Вагоны швыряло из стороны в сторону, колеса бешено стучали на стыках. Поезд превратился в неуправляемый железный гроб, летящий прямо в здание Киевского вокзала.
- Твою ж мать!.. - дико закричал кто-то над головой Ливитина.
 С крыш, как перезрелые яблоки, десятками сыпались люди, попадая прямо под колеса. Вдоль железнодорожной насыпи уже мелькали окровавленные тела, лежащие в неестественных позах.
- Маманя-а-а! - разорвал перестук вагонных колес чей-то предсмертный вопль.
За миг до неизбежного столкновения паровоз огласил предрассветную тишину отчаянными, непрерывными гудками. Машинист до последнего предупреждал людей на платформе.
Ливитин сильно оттолкнулся и кубарем полетел с железнодорожной насыпи. Сгруппировавшись в полете, охнув он приземлился на куст, ломая хрупкие ветки. Cжав зубы от боли в ноге, он зажмурился. Перед глазами стояло лицо матери. А впереди перед набирающем скорость поездом , в утреннем тумане, стремительно вырастал каменный торец вокзала... Где-то за минуту до своей гибели машинист Егорыч совершил, наверное, главный поступок в жизни. Он отвернул состав от здания вокзала, где наверняка было много людей, и направил мчащийся эшелон на дальний свободный путь, заканчивавшийся тупиковым упором. За несколько секунд до столкновения Егорыч перекрестился. Он прошептал не молитву - на неё уже не оставалось времени. Он лишь выдохнул: "Господи, прими мою душу!" От чудовищного удара задрожало здание вокзала. Паровоз с жутким, оглушительным скрежетом сплющился в лепёшку.Тендер с углем по инерции налетел сверху, погребая под собой кабину, а тяжелые деревянные вагоны начали сминать друг друга, как спичечные коробки. С крыш и площадок живым водопадом летели люди. Воздух разорвал коллективный, истошный крик сотен глоток, который тут же утонул в шипении вырвавшегося на волю перегретого пара, заживо обжигавшего тех, кто выжил после удара.Немного придя в себя и охая от тупой, ноющей боли в ушибленной ноге, Ливитин выбрался на брусчатку и зашагал в сторону Верхнего города.
За его спиной, в утреннем тумане над вокзалом, уже поднимался густой столб белого пара вперемешку с черным дымом. Над городом поплыл тревожный перезвон пожарных колоколов. Вокзальная площадь мгновенно взорвалась суматохой: со всех сторон, звеня бубенцами и подхлестывая лошадей, к станции неслись кареты скорой помощи и санитарные линейки. Из подворотен выбегали перепуганные обыватели в накинутых на ночные сорочки пальто.
-  Говорят, состав с фронта без тормозов влетел! -  кричал кому-то с балкона заспанный дворник. -  Тупик разнесло в щепки!
Алекс шел навстречу этому нарастающему потоку людей, стараясь не выделяться, но его обгоревшая, изорванная в клочья шинель, ссадины на скулах и тяжелая хромота кричали о том, что он только что выбрался из самого пекла. Прохожие шарахались от него, как от выходца с того света.
На углу Бибиковского бульвара две любопытные дамы в шляпках, спешившие поглазеть на пожар, резко остановились, пристально взглянув на потрёпанного солдата.
-  Боже мой, юноша! Вам плохо? Вы оттуда? -  вскрикнула более бойкая черноволосая дама неопределенного возраста, прижимая руку к груди.
-  Нет, мадам, все хорошо, благодарю покорно! -  криво, но с неожиданной для солдата вежливостью улыбнулся он и похромал вверх по улице, чувствуя на себе их растерянные, недоумевающие взгляды.
С каждым кварталом, по мере того как Алекс поднимался выше, шум трагедии затихал. Здесь, в тихих, заросших каштанами переулках, город еще досматривал утренние сны, не ведая, что через час новости о кровавом крушении разлетятся по всем кофейням и базарам. И вот, наконец, впереди показались знакомые резные двери родительского дома. Они были двустворчатые и двойные. Первые двери открывались наружу, на улицу, вторые же в середину в вестибюль. Над входными дверями до сих пор каждого входящего встречала надпись по прежнему блестящих латунных букв:"SALVE." С гулко бьющимся сердцем Алекс как когда-то в детстве остановился возле дверей и прочитал надпись. Он оглянулся и печально вздохнул, сейчас не было рядом отца ,который тогда терпеливо объяснил маленькому сыну, что означает эта надпись. Очнувшись от внезапно нахлынувших воспоминаний Алекс открыл одну из створок входных дверей на улицу, вторую во внутрь и вошел в подъезд. Держась за перила Алекс зашел по лестнице вымощенной изрядно стертой метлахской плиткой и едва сдерживая нахлынувшие эмоции после шестилетнего отсутствия остановился возле входных дверей своего родового гнезда. 'Мама!'- тихо прошептал молодой офицер ласково поглаживая двери родительской квартиры. Все было, так как он помнил те-же огромные резные двустворчатые двери. На левой створке как он помнил по прежнему размещены номер квартиры-металлический цинк рельефного литья, звонок с поворотной ручкой и круглой накладкой с рельефной надписью:
"Прошу повернуть". На надписи видна поблекшая от времени царапина которую он мальчик-гимназист оставил своим новеньким перочинным ножом. Отец недоуменно смотрел на него спросив только одно слово:"Зачем?"А мама стояла между ним и рассерженным отцом готовая принять все недогование на себя. Увидев все это папа грустно улыбнулся, махнул рукой и ушел в комнату. Мама тогда попросила:
- Прошу тебя не проказничай! - Обещаю!- кивнул он тогда маме...
Его воспоминания прервали чьи-то нетвердые шаги за дверями. Послышался негромкий голос:- Кто там? Алекс пошатнулся.
- Мама это я!- прошептал он. За дверью ахнули,послышался звук открываемого замка и в крепкие руки Алекса упала бледная худенькая мама...
Глава 2. Мама.
Александр аккуратно закрыл за собой тяжелую дверь, отсекая звуки улицы. В прихожей пахло старой бумагой, сушеными травами и тем едва уловимым, родным запахом, который он помнил с детства. Мама, уткнувшись ему в плечо, тихо плакала. Ее плечи под старой шерстяной шалью казались совсем хрупкими, почти невесомыми. ;
 - Сашенька... сынок... живой, - шептала она, не веря своим глазам. - А мне ведь говорили...
- Тише, мама, тише. Всё хорошо. Я здесь, - Алекс ласково погладил ее по каштановым с легкой проседью волосам, но взгляд его зафиксировал обстановку. ;На вешалке в углу одиноко висело старое отцовское пальто. Чужих вещей не было - слава Богу, до уплотнения квартиры дело еще не дошло. На дубовом столике у зеркала лежала свежая газета 'Киевлянин' и сложенный вдвое серый листок. ;Алекс аккуратно усадил маму на банкетку и, стараясь не наступать на поврежденную ногу, подошел к столику. Развернул листок. Так и есть на первой странице было напечатано:
 "Приказ Начальника гарнизона г. Киева. Всем чинам военного ведомства, прибывшим в город... явиться для регистрации и медицинского освидетельствования... Неявившиеся будут считаться дезертирами со всеми вытекающими последствиями по законам военного времени..."
Алекс нахмурился. Значит, власти закручивают гайки. В любой момент в дом может нагрянуть киевская городская стража с проверкой. Эти новоиспеченные стражники из местных обывателей и гимназистов, выслуживаясь перед начальством, горели усердием и задерживали всех подряд. Нарвешься на такой патруль - и доказывать, что ты свой, придется уже в подвале контрразведки на Екатерининской. А там таких как он не ждут, там у них своя юрисдикция и свои вопросы: "Зачем прибыл? Почему без предписания штаба главнокомандующего?"
 - Сашенька, у тебя кровь на брючине, - мама испуганно всплеснула руками, заметив бурое пятно на сером сукне под чужой шинелью. - И форма... почему ты в солдатском?  Алекс прижал палец к губам, призывая к тишине. Окна квартиры выходили во двор, а у стен, как он знал, могли оказаться сочувствующие "товарищам" дворники или соседи. Красное подполье в городе работало , и любой слух о "золотопогоннике" мгновенно уходил куда надо.
- Поезд сошел с рельсов на Посте-Волынском, мама. Пришлось прыгать, - тихо, но твердо сказал Алекс. - Одежду нужно сжечь. Срочно. И найди мне, пожалуйста, статское платье отца. Какое полегче. И запомни пожалуйста,Александр Иванович Левитин для всех сейчас - контуженый военый писарь, вернувшийся к больной матери.  Бледная мама кивнула. ;Александр опустился на стул, стиснув зубы от резкой боли в лодыжке. Времени на отдых не было. Ему нужно было превратиться в сугубо гражданского человека и как-то пробраться на Подол, к Боричеву Току, сквозь город, который караулили свои усердные дураки. Чай пили на кухне, из старых чашек с полустертой позолотой. Настоящего чая в Киеве давно было не достать, мама заваривала сушеную морковь и травы, но Александру этот напиток показался самым вкусным на свете. Они говорили шепотом. За окном сгущались сумерки, и город, недавно переживший страшный грохот на вокзале, затихал, затаив дыхание перед комендантским часом. Алекс грел пальцы о теплый бок чашки, слушая тихий мамин голос, и вдруг поймал себя на мысли, что кого-то не хватает. В этом доме всегда было шумно.
- Мам, а где Ванька? - спросил он, вспомнив своего двоюродного брата, вечного хохотуна и балагура, который вечно прибегал к ним с охапкой гимназических новостей. - Он ведь уже должен учиться в университете ? ;Мама резко опустила чашку. На скатерть упало несколько темных капель. На ее бледном лице проступила такая глубокая, серая долина горя, что Алекс сразу всё понял. Ему, не нужно было ничего объяснять.
- Нет больше нашего Ваньки, Сашенька, - тихо, почти беззвучно произнесла мама, и из ее глаз наконец покатились слезы, которые она так долго сдерживала. - Успел только гимназию окончить. Когда в Киеве начались эти страшные уличные бои с большевиками, их, необученных мальчишек, бросили на бой. Там его и... Прямо на мостовой. Наш хохотун. Больше не смеется. ;Она закрыла лицо руками. Алекс молчал, сжав кулаки под столом так, что побелели суставы. Гражданская война, настигла его и здесь, безжалостно разбив самое дорогой осколок прошлого.
- Завтра, Сашенька, их отпевают, - вытерев слезы платком, со страхом и решимостью в голосе сказала мама. - Всех, кого нашли и опознали после боев. В Владимирском соборе. А потом похороны на кладбище. Я должна пойти. Обещай, что пойдешь со мной. Нам нельзя не прийти.
- Пойду, мама. Конечно, пойду, - твердо ответил Алекс. ;Ночь прошла в тревожном полусне. Прежде чем лечь, Алекс, превозмогая боль, распорол швы на своей солдатской форме, и спрятал секретное письмо штаба в тайнике отцовского стола. За окном изредка бухали далекие выстрелы - киевская городская стража и контрразведка ловили дезертиров и красных подпольщиков, шныряющих по темноте. Алекс лежал на своей старой гимназической кушетке, которая теперь казалась ему слишком короткой, смотрел в потолок и думал о том, что завтра у Владимирского собора будет весь город. А значит - там будут сотни глаз. Патрули, филеры контрразведки, проверяющие документы у мужчин призывного возраста, и, возможно, те самые сочувствующие красным обыватели, которые не должны обратить на него свое внимание.
Утром город окутал сырой киевский туман. Мама постучала в дверь комнаты.- Вставай соня, идем пить чай!- сказала она. Алекс встал с кровати, осторожно наступил на болезненно ноющую ногу и медленно пошел на кухню. Мама с чайником в руках замерла.  Посмотрев на бледное, покрытое крупными каплями пота лицо сына и его неестественно вытянутую ногу, она всё поняла.
- Господи, Сашенька... Да тебе плохо, - испуганно прошептала она, ставя чайник прямо на пол. - Сиди, не двигайся. Я сейчас. Бориса позову. Он у себя... слава Богу, никуда не выходит теперь. ;Через пять минут в прихожую тяжело, шаркая подошвами, вошел родной брат отца - Борис Игнатьевич. Алекс едва узнал его. Известный на весь Киев хирург, всегда подтянутый и пахнущий дорогим табаком, сейчас казался дряхлым стариком. Сюртук в пятнах, помятый воротничок, а в затуманенных глазах - неизбывное, тупое горе. От дяди густо пахло перегаром. Потеря Ваньки подкосила его, и доктор пытался залить эту рану единственным доступным лекарством. Однако, стоило ему увидеть распухшую ногу племянника, как в нем на миг проснулся прежний профессионал.
- Ну-ка, Сашка, покажи, - хрипло пробормотал Борис Игнатьевич, опускаясь на корзину для обуви и тяжело дыша.
;Он аккуратно разрезал брючину пониже колена старыми медицинскими ножницами, которые принес с собой в кармане. Его подвыпившие пальцы слегка дрожали, но когда они коснулись сустава, движения стали точными. Алекс стиснул зубы так, что захрустели челюсти.
- Сильный ушиб, - констатировал дядя, ощупывая чашечку. - С поезда прыгал, что ль? На Посте-Волынском эшелон под откос пошел, весь город гудит. Борис Игнатьевич хмуро взглянул в глаза Алексу. Он почувствовал, что племянник о чем-то умалчивает.
- Мне пришлось прыгать с поезда, когда он стал неуправляемым, - тихо ответил Алекс.
 - Дурак ты, Сашка. И отец твой дураком был, и я дурак, что Ваньку не уберег... - доктор шмыгнул носом, и в его глазах блеснули слезы. - Ладно. Ходить тебе нельзя. Но сегодня надо. Ваньку моего привезут на отпевание в собор. Я тебе такую повязку положу - ногу не согнешь, зато опираться сможешь. Как на деревяшку. ;Дядя Боря достал из сумки тугой крахмальный бинт, наложил жесткую, фиксирующую повязку, стягивая сустав так, что в глазах Алекса потемнело, и влил племяннику в рот полстакана своей жгучей водки: 'Пей, вместо анастезии'. Через час , когда боль немного утихла, Алекс начал собираться. И вскоре был готов. В зеркале прихожей на него смотрел бледный, хромой, рано поседевший молодой человек, в котором трудно было узнать его Сашку каким он был лет пять назад...
Глава 3. Отпевание.
А утром они уже были там. Превозмогая тупую, ноющую боль в намертво стянутом колене и тяжело опираясь на отцовскую трость, Александр Иванович Левитин вместе с матерью и бледным, притихшим дядей Борей пробился сквозь оцепление к площади. Косые лучи утреннего солнца освещали стоящие перед собором ряды простых дощатых гробов и толпящихся вокруг них родных близких, друзей. В центральной части Владимирского собора ровными рядами стоят закрытые и усыпанные живыми цветами обитые черным крепом гробы с телами погибших в последних боях офицерах, солдат и гражданских взявшихся за оружие. Рельефно выделяются несколько национальных флагов. Возле некоторых павших слышатся приглушенные стоны и душераздирающий плач матерей, жен, детей. В соборе находилась молчаливая, прибитая горем толпа. Такая же толпа заполнила площадь перед Владимирским собором и большую часть Бибиковского бульвара. Немного в стороне стояли стройные ряды военных вышедших из тяжелейших боев. Все эти такие разные люди собрались с раннего утра для отдачи последнего долга павшим и терпеливо ждали начала траурной церемонии. На Бибиковском бульваре зашушукались вездесущие глазастые мальчишки.
- Глянь-ка!- толкнул веснусшчатый рыжий мальчишка своего низенького лупоглазого соседа, указывая на приехавшее начальство.
- Вижу! - кивнул лупоглазый мальчишка, с интересом разглядывая прибывшего бледного губернатора Чернявского, который тревожно  расспрашивал явно глуховатого, упитанного городского голову Рябцова. О чем они говорили, из-за большого расстояния слышно не было. И чтобы себя хоть как-то развлечь, мальчишки начали шепотом фантазировать.
- Голубчик, а не хотели бы вы после сего печального действа отобедать со мной в "Метрополе"? - закатив глаза, голосом губернатора прошептал рыжий. Вышло неплохо. Пытаясь сдержать готовый вырваться наружу смех, лупоглазый прошептал, надув живот, чтобы быть похожим на городского голову:
 - Ну что ж, я не против! ;Рыжий прыснул от смеха и тут же получил звонкую затрещину.
 - Митька! - на лупоглазого мальчишку смотрели злобно сверкнувшие глаза отца. ;Оба сорванца съежились и умолкли. А в это время на площади перед собором появилось множество венков из искусственных и живых цветов. Лупоглазый, невысокий Митька заерзал, указывая взглядом своему рыжему другу на несколько величественных серебряных венков, выгружаемых офицерами из приехавшей пролетки.
 - Будешь наказан! - прошептал отец, внимательно следивший за сыном.
- Ну, бать! - просительно прошептал Митька.
 - Цыц! - шикнул отец. - Молчи и гляди мне! ;Мальчик умолк и начал наблюдать за происходящим. Где-то в половине первого на площадь, с трудом пробираясь через густую толпу, прибыл новенький автомобиль "Лаурин и Клемент". Его деревянные колеса со стальным ободом, лязгая по плитке площади перед собором, нарушили траурную тишину. Наконец машина встала, и из нее выбрался, поддерживаемый молодым священником, престарелый митрополит Антоний. Увидев высокопреосвященного, толпа зашевелилась - начиналось заупокойное богослужение. Однако ожидания многочисленной толпы не оправдались. Прошло еще долгих полчаса молчаливого, сосредоточенного и затянувшегося ожидания. И вот, наконец, началось богослужение. Над затихшей площадью мерно разлились слова молитвы, прерываемой рыданиями родных, друзей, которые провожали в последний путь погибших в боях военных и гражданских .
Толпа колыхнулась, подаваясь вперед, к рядам дощатых обителей смерти. Для Алекса мир вокруг сузился до одного-единственного открытого гроба, стоявшего чуть поодаль от центрального входа. Возле него замерли трое. Александр стоял, превозмогая тупую, пульсирующую боль в намертво стянутом суставе. На нем был презентабельный, но явно великоватый гражданский костюм покойного отца, а ладонь тяжело опиралась на набалдашник одной из отцовских коллекционных тростей. Он взял ее дома не для шика, а так, на тот случай, если в пути окончательно подведет нога. Костюм сидел мешковато, скрывая военную выправку, но сейчас на Алекса никто не смотрел.
Все взгляды были прикованы к страшной картине отцовского горя. На мертвецко-бледном лице юного Ваньки, выплакав все слезы и закрыв глаза, неподвижно лежал Борис Игнатьевич. Трезвый, разбитый и постаревший за одну ночь доктор приник к холодной щеке сына, словно пытаясь согреть его своим дыханием или расслышать из-за грани то, чего мальчишка уже никогда не успеет сказать. Одетая во всё черное матушка Алекса стояла рядом. По ее бледным щекам беззвучно текли слезы, а рука ласково гладила Бориса Игнатьевича по поредевшим, растрепанным седым волосам - так, как гладят смертельно раненного, которому ничем нельзя помочь, кроме этого тихого присутствия. Алекс смотрел на брата, с которым еще недавно они мерили шагами киевские кручи, и чувствовал, как внутри закипает тяжелая, холодная ярость. Ванька больше не улыбался. Город за спиной Алекса плакал и молился. На площадь перед собором в сопровождении немногочисленной свиты прибыл энергичный не по годам и внешне спокойный генерал Драгомиров. Он снял фуражку, повернулся к собору и размашисто перекрестился, а затем обвел тяжелым взглядом полуторатысячную толпу. Хор в соборе запел: "Со святыми упокой."
Все присутствующие на площади и внутри храма, словно подкошенные, опустились на колени. Алекс остался стоять - жесткая, как колода, повязка дяди Бори не позволяла согнуть ногу, а любая попытка опуститься на землю грозила обернуться потерей сознания от болевого шока. Крепко сжав зубы  он  низко склонил голову. Окружающие, занятые своим горем, не обратили на это внимания, а редкие взгляды уездной стражи скользнули мимо: бледный, хромой молодой человек в мешковатом сюртуке, тяжело опирающийся на палку, выглядел как типичный покалеченный на фронте офицер или недолеченный обыватель, которому просто физически не под силу встать на колени. У многих на глазах блестели слезы. Наконец богослужение закончилось. Преосвященный Антоний со ступенек собора дрожащим от волнения голосом обратился к присутствующим:
 - Дорогие братья и сестры! Перед нами - ряды простых дощатых гробов, в которых мирно, плечом к плечу, покоятся генерал, офицер и рядовой. Здесь, перед лицом Всевышнего, они все равны. И в этом равенстве есть что-то великое... ;Слова митрополита еще отзывались эхом под сводами, когда какая-то женщина в черном глухо вскрикнула и рухнула на каменные плиты.
 - Помогите! Быстрее, помогите кто-нибудь! - раздался чей-то отчаянный призыв.К упавшей, бледной женщине сразу бросились двое: кричащая молоденькая девушка и мужчина в распахнутом пальто, с докторским саквояжем в руках. Он мгновенно склонился над распростертым телом, взял женщину за запястье, пытаясь прощупать пульс, а затем достал из кармана маленькое карманное зеркальце и поднес к ее губам. Несколько секунд потянулись как вечность. Зеркальце не запотело. ;Доктор медленно поднялся. Стараясь не смотреть в глаза девушки, полные безумной надежды и мольбы, он тихо, с запинкой произнес:
- Простите, барышня. Ради Бога меня простите. Я бессилен. Разрыв сердца. ;От дикого, по-бабьи страшного вопля девушки у многих присутствующих похолодело в груди. Стоящие в оцеплении военные молча сняли фуражки и начали истово креститься. Смерть, сошедшая с передовой, продолжала собирать свою жатву прямо здесь, на паперти.; Глава 4. На кладбище.
 После этого трагического случая огромная толпа окончательно притихла, прибитая общим горем. Заупокойная служба подошла к концу. По чьему-то сигналу огромная людская масса зашевелилась, разделяясь на несколько траурных потоков. Главная, торжественная процессия с телами кадровых офицеров под звуки военного оркестра с национальными флагами двинулась в сторону Днепра - на Аскольдову могилу. Другие импровизированные катафалки потянулись на Подол, к Замковой горе возле Андреевского спуска, где на монастырском кладбище хоронили защитников города. Гроб же юного Ваньки нужно было везти в противоположную сторону. Борис Игнатьевич, словно очнувшись от оцепенения, рванулся вперед, когда распорядители начали отдавать распоряжения.
- Не трогайте... Мы сами. На Соломенку его, - хрипло выдохнул доктор, отстраняя военных. Нанятый Борисом Игнатьевичем еще с утра старый извозчик с трудом развернул пролетку на забитом людьми Бибиковском бульваре. Потребовалось немало усилий, чтобы на видавшую виды телегу положить гроб. Пролетка и телега тронулись. ;Весь долгий путь до Соломенского кладбища Александр запомнил как сплошную полосу тупой, изнуряющей боли. Пролетка безжалостно тряслась на киевской брусчатке. Каждый толчок колеса отзывался в туго забинтованном колене Алекса вспышками боли, а он лишь крепче сжимал зубы, пытаясь выглядеть внешне спокойным. Мама всю дорогу молча держала брата мужа за руку, пока измученная лошадь медленно тащила их прочь от центра, вверх, мимо Кадетской рощи - туда, за кирпичную ограду окраинного погоста. За пролеткой со своей страшной ношей тащилась телега. Городской шум постепенно таял, уступая место сырому кладбищенскому покою. ;И вот, наконец, колеса затихли. Пролетка с пассажирами и телега прибыли на кладбище. Сильные руки кладбищенских рабочих подхватили Ваньку и понесли к отрытой могиле. Медленно передвигая ноги, к месту последнего упокоения подошли Борис с остекленевшими глазами, заплаканная мама и бледный сосредоточенный Александр. "Вот и всё, Ванька... Семнадцать лет! Почему?" - от этих мыслей у Алекса моментально разболелась голова. Ветви развесистой ивы, набухшие от недавно прошедшего дождя, слегка касались креста, оставляя на древесине прозрачные капли. А на ветке ивы сидела старая мудрая ворона, которая множество раз видела все ,что сейчас происходило и равнодушно смотрела на людей своими маленькими глазами бусинками. Алексу же, смотрящему на ветку ивы, на краткий миг показалось, что само дерево плачет о молодой, загубленной жизни. ;Внезапно Александру показалось, что кто-то пристально смотрит ему в спину. Алекс, избегая резких движений, плавно повернул голову и скользнул взглядом по соседним рядам. Невдалеке, возле чужой ухоженной могилы, стоял человек. Талантливый парикмахер явно привел его в порядок, а добротная одежда городского мастерового изменила облик до неузнаваемости, но этот огненный цвет волос ни с чем нельзя было спутать. Рыжий гармонист из поезда. ;В случайные совпадения Александр Иванович не верил никогда. Он склонился к плечу матери и тихо шепнул на ухо:
- Мама, прости. Поздороваюсь с давнишним знакомым. Буквально пару секунд. ;Мать молча понимающе кивнула, крепче перехватывая под руку готового рухнуть Бориса Игнатьевича. ;Алекс развернулся и, неторопливо хромая, прошел мимо двух могил. Остановился в трех шагах напротив рыжего. В просторном рукаве отцовского пиджака он чувствовал приятную тяжесть небольшого пистолета, прикрепленного к предплечью тугой резинкой - при резком вскидывании руки оружие мгновенно ложилось в ладонь. Гармонист заговорил первым, едва шевеля губами.
 - Капитан, не спешите с выводами, - не отводя взгляда от соседнего памятника, процедил он. Алекс на миг замер, пораженный невероятной, безумной мыслью. Рыжий, заметив это, едва заметно усмехнулся:
- Да, вы верно догадались, Альф, - негромко произнес он. ;Это была кличка первой собаки, которую маленькому Саше когда-то подарила бабушка. Об этом семейном факте во всем мире знал только один человек - полковник, отправлявший Алекса в Киев. От неожиданности капитан слегка побледнел, но гармонист жестко перебил его удивление:
- У нас мало времени, слушайте. На Боричев Ток не ходите. Тот, к кому вы должны были явиться, исчез. Я сейчас выясняю, почему. За письмом к вам придут. Паролем будут первые строки того стиха, который вы когда-то посвятили матери. А сейчас снимите на окраине города жилье без хозяев и передайте адрес тому, кто придет за конвертом. Всё, идите. Маман уже ищет вас взглядом. Рыжий на мгновение замолчал и добавил в спину начавшему разворачиваться капитану:
 - И если надумали стрелять - стреляйте сразу. Тот миг, когда вы замерли от удивления, в нашей профессии мог стоить вам жизни. Это я вам говорю.Алекс не оборачиваясь кивнул, сделал шаг вперед и лишь тогда обернулся, чтобы бросить короткий, оценивающий взгляд назад. Под раскидистым деревом уже никого не было - рыжий мастеровой словно сквозь землю провалился, мгновенно и бесшумно растворившись среди надгробий и редких прохожих. Мать внимательно, с затаенной тревогой взглянула на сына, но расспрашивать ни о чем не стала - слишком хорошо знала его скрытную натуру. Кто-то рядом негромко кашлянул. Мужик с уставшими глазами мял в руках старый картуз. Он вопросительно посмотрел на молодого человека.
- Барин, нужно бы рассчитаться, - прошептал он и протянул широкую мозолистую ладонь.
 - Да, конечно, - кивнул Алекс и достал из кармана две ассигнации.
 - Благодарствуем! - радостно блеснули глаза могильщика. ;Он почти беззвучно удалился, позвав жестом напарника. Алекс с матерью и дядей постояли у могилы еще минут десять, впитывая тяжелую тишину Соломенского погоста, а потом развернулись и медленно пошли к выходу.
 Глава 5.Неожиданная встреча.
 Извозчики у кладбищенской ограды в такой день были редкостью, но Алексу повезло: чуть поодаль, в тени старых тополей, сиротливо стояла зашарпанная пролетка. Старая худая лошадь уныло жевала овес из торбы. Извозчик, укутанный в поношенный тяжелый армяк, сидел на козлах, низко надвинув на глаза старый картуз.
 - Свободен? На Большую Подвальную доставишь? - негромко спросил Алекс, подходя ближе и опираясь на трость. ;Извозчик медленно, словно нехотя, повернул голову. Оценивающе скользнул взглядом по великоватому отцовскому костюму Алекса, задержался на коллекционной трости и лишь потом глухо ответил:
- Садитесь, барин. Довезу. По цене сторгуемся. Алекс помог сесть в пролетку ошалевшему от горя дяде Боре, усадил матушку на кожаное сидение. Лошадь тронулась, колеса привычно застучали по брусчатке, увозя их прочь от свежего холмика на Соломенке. ;Всю обратную дорогу Алекс мучился одной и той же ускользающей мыслью. Профессиональная память разведчика, натренированная на лица и детали, буквально кричала о том,что он где-то видел этого извозчика.. Он неотрывно смотрел в его сутулую спину . Из-под низкого козырька картуза, когда молодой мужик оборачивался прикрикнуть на лошадь, Алекс перехватывал взгляд его серых, умных и совершенно не свойственных простому пропитому извозчику глаз.
Где-же он видел эти глаза? На семейных приемах покойного отца? В гимназических коридорах? Или, может быть, этот человек бывал в их доме под совсем другим именем, когда мир еще не рухнул в бездну Гражданской войны? Ответ крутился на самом краю сознания, но из-за изнуряющей боли в травмированном колене и общей усталости Алекс никак не мог ухватить эту ниточку. Сама случайность появления этой пролетки у ворот окраинного кладбища теперь казалась ему частью какой-то чужой, невидимой и большой игры, разворачивающейся вокруг него в этом обезумевшем городе. ;Пролетка плавно затормозила у знакомого подъезда. И вдруг, когда она уже сворачивала на Большую Подвальную, память разведчика мгновенно, как от вспышки магния, пробила пелену лет. Алекс вспомнил. Гимназия! Перед глазами встал тот самый громкий, позорный скандал, из-за которого этого извозчика, тогда еще мальчишку по имени Никифор Нифонтов, с треском исключили. У всех гимназистов в раздевалке кто-то срезал абсолютно все форменные латунные пуговицы с шинелей, и несколько штук полиция обнаружила в кармане румяного, краснощекого Никифора. Тот со слезами на глазах стоял перед суровым директором, истово твердя, что он не вор и пуговицы ему подбросили. Никто не поверил. А Сашка Ливитин - не поверил в вину друга. Сашка тогда открыто, вслух встал на защиту товарища перед всем классом. Детское заступничество не помогло - Никифора выгнали с волчьим билетом. Сашку за ту дерзость строго наказал отец, и только мама защитила сына от злых, несправедливых слов директора. А дед-провизор, единственный близкий человек Никифора, вскоре умер, молча, всем сердцем поверив в позорную вину внука... Пролетка плавно затормозила у знакомого подъезда. Начинало стремительно темнеть. Латунные буквы "SALVE" над дверью тускло поблескивали в наступающих сумерках. Извозчик медленно обернулся на козлах, сдвинул картуз на затылок, и его серые глаза ярко, пронзительно сверкнули в полумраке, в упор глядя на Алекса.
- Узнал? - тихо, едва шевеля губами, прошептал повзрослевший, потрепанный жизнью Никифор.
- Да, - выдохнул Алекс.
Он протянул руку бывшему гимназическому другу через спинку сиденья. Никифор крепко, до хруста в суставах, пожал ее своей мозолистой ладонью. Прежний Сашка Ливитин и несправедливо обвиненный Никифор Нифонтов снова нашли друг друга.
Продолжение следует...


Рецензии