Поэма, рассказанная Озёрычем на земле

Поэма из "Легенды об Озёрыче"

Собственно, это поэтический контрапункт к прозаической теме

Начну я с первых дней творенья
Земли из бездны мировой,
Там Дух носился над водой,
Там Слова Отчего веленье
Делило воду от воды,
Планеты мыслью поставляло
Близ ослепительной звезды,
И Землю дивно украшало
Премудро, паче всех планет,
Законы жизни даровало,
По ней пустив потоки лет,
Числом и мерою и весом
Преобразив лице Земли…
       По ней столетья потекли.
Как непорочную невесту
Они планету повели
К делам предвечного Совета.
Установив границы света,
Дни отделяя от ночей,
Поставив грани Океана
Из вулканических печей,
В защиту суше… Как ни странно,
В те дни на землю послан был
Из бездны Света животворной
Тогда и я, слуга покорный, —
Служить земле что будет сил,
Лелеять все её творенья
И все её произведенья
Хранить от бурь и от ветров
И от небесных катастроф,
Что беспрерывно созидали
Планеты облик молодой
И лик её приукрашали
Озёр и рек живой водой,
Вечнозелёными лесами,
Невиданными древесами
Хребтами гор, холмов горбами
Ущелий узкими губами,
Равнин бескрайней глубиной.
       Всё это было предо мной,
Как незастывшая картина.
Но мне была мила равнина,
Которую я выбрал сам.
Сюда из глубины вселенной
Упал огонь, воздвигнув стены,
Пронесшийся по небесам.
И в чаше стен, почти округлой,
Вдруг зеркало возникло чудно,
Как раз над павшею звездой,
Сверкая чистою водой…

Дано мне Озеро родное
В неотчуждаемый удел, —
Служить, следить за чистотою
Его Создатель повелел,
Блюсти его границы свято,
Не выпуская за предел,
И от рассвета до заката
Творить немало добрых дел.
Ведь берега его крутые
Создатель густо населил:
Пустил зверей в леса густые
И птиц небесных сотворил,
Наполнив воздух сладким пеньем.
И дал меня Своим твореньям
Слугой, что должен их беречь,
И население угодий
Кормить, лелеять и стеречь
Во время гроз и половодий…
Не властвовать и не гордиться
Над тварью немощной, земной,
Но ей служить, над ней трудиться.
Мне приказал Создатель мой.
       И без печали, без унынья
С тех пор я Озеру служу.
И воды свежие держу
В границах, что от века были
Даны ему. А рыб и птиц,
Зверей лесных кормлю и множу.
Я никого не уничтожу,
Не раню и не огорчу.
Как раб служу, как врач — лечу…

Начну я вновь от дней минувших,
Передо мною промелькнувших,
Как цвет садов в начале мая,
Как взмах ресниц, как взмах крыла, —
Когда природа молодая,
Как дева, чистою была,
И не тянулся род людской
К её дарам необычайным,
К её сокровищам и тайнам
Свою грубою рукой.
       Безмолвные века покоя
Легко над Озером текли,
Впадая в зеркало лесное,
Как в память неба и земли.
И помнит зеркало от века
Движенья облаков, светил…
И то, как там я счастлив был
До появленья человека…

Среди трудов, среди забот
Я созерцал во всём творенье
Ночных светил высокий ход
И рыб подводное движенье,
И птиц небесных умноженье,
Зверей лесных беспечный род.
       Но вот однажды в чащах диких
Топор впервые застучал,
И бык на пашне замычал.
Над гладью вод раздались крики
И пенье зычное, как вой
Волков голодных под луной.
Я изумился: что за племя?..
И что за род воздвигло Время?..
       Дотоль неведомая стая
Вторгалась, тишину сметая,
В Божественный премудрый храм.
В глубины Озера вметая
Ругательства, ненужный хлам,
И звон мечей, и горы мертвых,
И потроха кровавой жертвы,
И крови ядовитый ток.
       Я, задыхаясь, изнемог
И на высокий берег вылез
Из окровавленной воды.
— Всевышний! Что за род Ты создал?..
И взоры поднял я на звёзды.
Но в небе — ни одной звезды!
Над хижинами воскурялся
Густой и чёрный, едкий дым.
И пышный лес мой не казался
Уже нетленно молодым,
Окраденный и осквернённый
Зубами алчных топоров,
Рукою дерзкой обнажённый,
Лишённый тайны и даров.
       Я шёл по тропам, примечая
Следы испуганных зверей,
Их тёмный ужас ощущая
В груди истерзанной своей,
Отчаявшись собрать питомцев
Вокруг воды своей живой.
       И окровавленное солнце
Взлетело вдруг над головой.
И я увидел поле боя,
Безмерное, без рубежей.
Где женщины, истошно воя,
Искали братьев и мужей,
       В тот час заплакал я впервые…
И с этих пор уже не раз,
Как лава, едкие и злые
Потоки слёз текли из глаз.
Я слушал плач и дикий вой,
Терзавшие мой чистый слух.
Что видел я перед собой? —
Разумный и словесный дух
В животном беззащитном теле!
Но всё, что видел я доселе,
Сравниться с этим не могло!
Хотя вселенной становленье
Передо мною протекло…
О, что за странное творенье?
Ответь, Отец наш: кто они?..
Пришедшие в святые дни
В доверенные нам пределы —
Господствовать и обладать,
Заставив зверя покидать
Его исконные уделы?
Скажи, Творец, кто этот прах,
Который сочетает сразу
В прекрасном теле слово, разум,
Звериный нрав и рабский страх?..

«О Боже, кто они такие, —
И хищные, и неземные?
Природе чуждый, юный род,
Творца не помнящий народ,
Отца взыскующий — и злой?..»
Так вопрошал я, дух служебный,
К земле приникнув головой,
И не умел я род враждебный
Постичь неопытным умом…
Мне был Ответ — не град, не гром,
Не молния, не знак небесный,
А голос мысленный, чудесный,
Что в сердце бьётся, как родник.
Внимая, я к нему приник.
Узнал я, что венец творенья
Увлёк, как Люцифер в паденье,
Живую землю за собой.
Творцу не смог служить он вечно!
Из-за него вся тварь конечна, —
Больна, пуглива, безответна,
Жадна и голодна, и смертна.
Сей род — причина бед земных.
Но мне терпеть его придётся,
Сей род терпением спасётся.
Ведь для него пришёл Жених,
Уже свершилось искупленье.
А мне с любовью и смиреньем
Велел служить усердно им,
Ягнятам мыслящим Своим,
Украшенным Его дарами…

Легко летели век за веком.
Был облюбован человеком
В бою добытый брег высокий…
Народ румяный, светлоокий
И мирный поселился рядом,
Себя скрывая от врагов
Надёжным деревянным градом.
Род пахарей и рыбаков,
Певцов, поэтов, колдунов…
       Живя бок о бок с этим родом,
Я пламеннее с каждым годом
Любил разумное создание,
Его дары, его сознание,
Его словесность, красоту,
Свет разума и высоту
Его разумных созерцаний,
Его сердечных излияний,
Его искусных песнопений,
Его ремёсел и умений… —
Лишь для него мои заботы!
С тех пор я думал лишь о нём!
С тех пор искал себе работы,
Горя живительным огнём.
С тех пор теплее, веселее,
Как песня, жизнь моя текла.
Всё крепче, пламенней, сильнее
Моя привязанность была.
       Но я один… И поневоле
Я обречён своей недоле —
Лишь наблюдать издалека
За жизнью обретённых братьев,
Как узник смотрит в облака!
«Ты дух служебный!» — вот заклятье,
Которое не преступить.
       Упав на землю со слезами,
Я стал Создателя молить:
«Я жажду, Отче, дай мне пить!
Я жажду у самой воды.
Позволь одним из них мне быть,
Чтоб вызволять их из беды!
Чтоб в каждом открывалось мне
Всё, что сокрыто в их зерне,
Разумном, вечном, неизменном,
Неистребимом и нетленном!
Позволь мне стать одним из них,
Таких чужих!.. Таких родных!..
Приговорённых к общей смерти…»


Тогда от слёз моих горячих
Полудню не хватало света,
И люди в лодочках рыбачьих,
Искали в сумраке ответа
Средь провалившегося дня,
И трепетали, как и я.
       Во мрак пробившимся лучом
На глади озарились лодки.
В Ответ — не буря и не гром,
А голос мысленный и кроткий:
— О чадо бедное Моё!
Где твоя радостная сила?
Какое острое копьё
Насквозь огнём твой дух пронзило!
Поистине, ты сам не знаешь,
Чего ты просишь и желаешь!
Ты хочешь, жалостью сражённый,
Стать теми, чья душа — в крови?..
Но лучше ошибись в любви,
Чем ненавистью ослеплённый, —
На время дав себя сроднить
С семьёй певучей и речистой,
За это будешь ты платить
Кровавой раной в сердце чистом…

Я получил благословенье
Соткать свой образ из стихии,
Дабы понять, кто вы такие,
Из праха взятое творенье,
Отцу любезный род избранный,
Превыше ангелов венчанный…
Мы вам обязаны служить.
И для того, чтоб с вами жить,
Я был обязан так смириться:
Явиться в образе раба,
Безропотно терпеть, трудиться…
Мне предназначена судьба
Ничтожнейшего из ничтожных:
Иначе просто невозможно
Пришельцу стать одним из вас.
       Однажды вышел я на берег
И сел у города, при дверех,
В такой же предзакатный час.
        Меня спросил привратник старый…
О чём — я сам не понимал.
Но свет Божественного дара
Я очень быстро постигал
И речь людей перенимал.
Меня, окликнув у колодца,
О роде-племени спросив,
Привратник счёл за инородца.
Я был в ту пору нем, гугнив,
Одет неправильно и странно,
Неповоротлив и ленив:
Земная тяжесть несказанно
Мой дух и волю угнетала,
И я уже скорбел немало,
Что дал покорности обет,
Терпения и подчиненья.
А мне не подчинялось зренье
И ослеплял закатный свет.
       И старый страж, заметив это,
Пенькою руки мне связал,
Пленил меня и до рассвета
Отправил спать на сеновал.
Но я, в тревоге и унынии,
Конечно, до утра не спал.
— Ты пленник мой и раб отныне, —
Старик наутро мне сказал.
       О, как учился я работать,
Топить очаг, варить, стирать,
Дрова рубить, колоть до пота
И дымным воздухом дышать…
Смеяться… говорить, как люди…
Как пёс, притворно подъедать
Объедки в глиняной посуде.
Но для начала научиться
Я должен был вас понимать,
Терпеть, смиряться и прощать
И к лучшей доле не стремиться.
       Старик хитёр был, но не зол
И не жесток, как те — иные
Хозяева, князья земные,
Придумавшие произвол.
Я наблюдал… Прошло три дня
Моей неволи. Понял я,
Зачем старик пленил меня…У старика была жена
С зелёными, как лес, глазами
И с огненными волосами.
И родила ему она
Трёх дочерей, себе подобных,
Прекрасных, кротких и беззлобных.
Старик любил своих родных
И всё мечтал избавить их
От изнурительных работ
И бремени земных забот
В убогой хижине своей.
       Тут подвернулся я на счастье,
Господской покорился власти
И рабьей участи моей.
А образ принял я пригожий.
Меньшая дочь при свете дня
Всё любовалась на меня…
Мы чем-то были с ней похожи.
Я видел — в первый день слегка
В меня красавица влюбилась
И обликом моим пленилась,
Обманчивым, как облака…
Её влекла ко мне природа.
Её привязанность росла
Неотвратимо, год от года.
       В работе жизнь моя текла,
Я — раб, и глаз поднять не смел.
Она — открыться не умела.
А я — напомнить не хотел
Бесправье моего удела.
Признаться, сладко было мне
Её невинное вниманье.
Мне всюду чудилось в огне
Её волос очарованье,
А в ветерке — её дыханье,
В листве — сияние очей,
В ручье — журчание речей,
А в снеге — белизна чела.
Но для меня во тьме ночей
Живая девушка была
Бесплотным образом, душою,
И самой милой мне сестрою.
       Казалось ей: я слишком строг
К её несмелым притязаньям.
Но я ответить ей не мог
И уступить её желаньям.
Девица сделалась больна.
От слёз и бдения бледна,
Из кроткой сделалась спесивой,
Холодной, дерзкою и злой,
Насмешливой, нетерпеливой.
И, не в ладах сама с собой,
Она мне навредить старалась.
За мной следила, придиралась
И жаловалась понапрасну.
И ей, влюблённой и прекрасной,
Я всё прощал, её любил
И бесконечно снисходил.
       Однажды в ночь солнцестоянья
Она увлечь меня пыталась,
Зажечь ответное желанье
При свете жертвенных костров.
«Мой сочный плод упасть готов», —
Так пела, но не прикасалась
Ко мне, смирённая уздой
Своей невинности младой.
Иначе бы уже тогда
Она мою раскрыла тайну,
Что я — лишь воздух и вода,
Слуга любви необычайной…

Хозяин мой разбогател
Благодаря моим стараньям.
Двух старших дочек, между дел,
Отдал, согласно их желаньям,
За двух завидных молодцов,
Пригожих, статных удальцов.
       Меньшая в девушках сидела,
О браке слышать не хотела.
Старик не знал, что делать с ней,
С любимой агницей своей.
Отец её не понимал,
И в ослеплении не стал
Во мне одном искать причины
Её болезни и кручины.
Старик меня щадил, берёг:
Полезен, потому и мил.
Меня мой сторож не стерёг,
Как мог, по-своему любил.
Я мог бы убежать и скрыться,
Когда бы не моя любовь
Ко всем домашним… А девица
Сама себе травила кровь
Злым ядом страсти безнадежной,
Больной, пылающей, безбрежной.
Но никому в безумной страсти
Ни разу не призналась вслух.
      Так жил я, раб, в ярме несчастий
Смиряя свой могучий дух.

Однажды дева, до рассвета
Покинув хижину, ушла.
Осенний ветер бился с летом…
Луна за тучами плыла —
Зловещий соглядатай бледный…
       Как верный пёс, за девой бедной
Я тенью крался вдоль оград.
Но вот она, покинув град
Сквозь щель в бревенчатой стене,
Бегом пустилась при луне
На берег Озёра родного.
И я за нею. Вот она
Кричит наверх: «Прощай, луна!
Прощайте, ночь, вода и тучи!
Прощайте, ветер и рассвет!
Прощай, заря и солнца лучик!
Прощай навеки, белый свет!
Прощайте, матушка, отец!
Прощайте, сёстры! Мне конец!
Мне гордость едко сердце жжёт,
Как угли… змий меня грызёт…
Огня я больше не стерплю!
Я низкого раба люблю,
Милей очей на свете нет,
Мне опостылел целый свет.
Презренного раба желаю!
Без сожаленья погибаю».
       На воды бурные легла
И как русалка поплыла,
Одолевая круговерть,
В волнах найти желая смерть.
Я плыл за ней. Она устала,
С волнами биться перестала,
И камнем под воду ушла.
Но мной подхвачена была.
Я вынес деву из воды…
Так довела моя затея,
Не хуже злого чародея,
Моих любимых до беды.
Зачем, зачем пришёл я к ним,
К таким чужим… таким родным?..
       Над нею плача в покаянье,
Я возвратил её дыханье,
Ей воду выжал из волос
И в город с Озера отнёс.
Уже высоко солнце встало.
И петель трижды прокричал.
Уже девицу мать искала,
А господин — меня искал.
И вот вдвоём мы с ней явились…
— И где носило вас всю ночь?
Купались в Озере? Резвились?.. —
Ругал старик больную дочь,
Иззябшую, едва живую.
Она шептала: — Близок час
Открыться вам, как я тоскую,
Какие муки я терплю
И как неистово люблю
Того, кто этой ночью спас
Меня от смерти самочинной!..
Отец, не раз ты говорил,
Что раб не может быть мужчиной.
И этот раб меня любил
Как непослушного ребёнка,
Как любит глупую сестрёнку
Разумный, добрый старший брат.
Отец! Верни меня назад,
Верни в обитель осуждённых!
Верни в объятья вод студёных!
Они угасят мой пожар.
Они развеют мой угар.
Меня уже не удержать.
Мне только он, — наш раб безгласный,
Мой ненаглядный, мой прекрасный, —
Остаться может приказать!
       — Ты бредишь, дочь моя, очнись! —
Рыдала мать. Отец ярился
И бил меня. Но вдруг смирился:
— Родная, только поднимись!
Вернись к скорбящему отцу!
Не погуби свою ты младость!
А мы вернём былую радость
И поведём тебя к венцу…
— Нет! Лучше смерть, чем быть не с ним,
С другим, постылым и чужим.
Нет, лучше смерть, чем быть с прекрасным,
С рабом бесправным и несчастным.
Отец, ведь он меня не хочет!
Мне эта жизнь одно пророчит.
Мне путь один!.. В пучину вод…

Старик в подклет ко мне спустился,
Где я, привязанный, томился
Без света и воды, как пёс.
Он весть нежданную принёс,
Которая меня пугала
Не меньше сумрака подвала. 
— Мой верный раб! Моё решенье:
Дарю тебе освобожденье.
Отныне ты не раб, а сын.
Пред всем народом ты один —
Наследник мой и господин
Всего, что я теперь имею
Благодаря твоим трудам!
Я ничего не пожалею!
Своё сокровище отдам,
Меньшую дочь, в придачу к дому,
В придачу к землям и двору.
Отныне ты, её спаситель,
Супруг ей будешь и хранитель…
       Вот так мне милую сестру
Внезапно предложили в жёны.
Как мог сказать я, что — нельзя,
Что узы эти незаконны,      
Что с ней мы будем лишь друзья?
Как мог сказать я, что во мне
Преемства нет от первой пары?
Что я соткался в глубине,
Возник из воздуха и пара?
Что я летуч, как облака,
Что плоть прозрачна и легка,
Что я — лишь вечный добрый дух?..
Старик ко мне остался глух.
— Пойдём! Она тебя просила,
Она тебя зовёт и ждёт…
       И я, — лишь видимость и сила
Для добрых дел и для работ, —
По-прежнему как раб безгласный,
Стал женихом в тот час несчастный.
И понял я, что миром правит,
Не разум, не любовь, а воля.
Лишь воля, что гнетёт и давит,
Которой дела нет до боли,
Слепая воля и желанье,
Лишь представленье и мечтанье…

А дальше совершилось чудо.
С одра болезни дева встала.
Глаза её как изумруды
Сияли, и заря сияла
Разгорячённо на щеках,
И как рубин уста сияли.
       О свадьбе нашей возвещали
На рынках и на площадях.
Подавленный и безучастный,
Я был одет в наряд прекрасный, —
Наследник, сын и зять, жених
Любимой дочери господ…
Итак, я стал одним из них, —
Зачем, покинув свежесть вод,
Я пыльным воздухом дышал,
Труды и зной претерпевал!

…На брачный пир отец созвал
Гостей на праздник урожая…
Невеста, дочь его меньшая,
К обряду убрана была.
О, как она была мила
В венке высоком золотом
Из листьев и цветов осенних!
Светились волосы огнём…
Среди печальных песнопений
Подружек юных и старух
Невеста радость источала.
Увы, она пока не знала,
Что я — бессмертный умный дух.
«О да! — сказала. — Я согласна!»
А я? Увы, кивнул безгласно.
Я малодушно поступил
И преступленье совершил.
       За пиром свадебным она
В сиянье золотом сидела,
Ко мне очей поднять не смела,
Чтоб не очнуться ото сна, —
Как будто солнце я земное,
Сошедшее в их скромный дом.
Но вот нас отвели в покои
И там оставили вдвоём.
Она бестрепетно рассталась
С осенним свадебным венцом
И долго, жадно любовалась
Моим обманчивым лицом.
Моей любви она желала,
Ждала ответного огня.
Доверчиво обняв меня,
Она к груди моей припала.
Ей нега замутила очи.
Она нашла мои уста.
Но что это? Во мраке ночи
В её руках — лишь пустота!
Её объятий крепкий жар
Сквозь свежесть облака проник
И губ коснулся лёгкий пар…
Её внезапный дикий крик
Доселе для меня звучит!
Вскричав, она упала вдруг.
Её сразил немой испуг.
Часы идут — она молчит!
Уединенный наш покой
Никто не смеет навещать:
Мол, девам свойственно кричать,
Мол, разберутся меж собой…
       Я безучастную девицу
На ложе брачном уложил,
Водою свежей напоил.
Седой рассвет проник в светлицу.
Немало протекло часов!
И, времени не замечая,
Свою невесту утешая,
Я говорил немало слов
Любви бессмертной, как светила.
И, наконец, моя любовь
Её в сознанье возвратила.
Глаза её ожили вновь,
И плечи снова потеплели.
Я их овчиной укрывал,
А сердце словом согревал.
Златое солнце осветило
Глубины брачного покоя.
Моя жена меня спросила:
— Скажи мне, что же ты такое?
Что вижу я перед собой?
Такой желанный и родной,
Ты для очей моих отрада;
Речей медовая услада
Меня покоит и живит.
Но плоть твоя меня страшит
До помрачения сознанья.
И отчего твой чудный вид
Не поддаётся осязанью?
Ты из страны ушедших душ?
Признайся, кто ты, кроткий муж?
Безмолвный, добрый и покорный?..
— Я — дух бессмертный, дух озёрный,
Который любит род людской.
Прости! Нарушив твой покой,
Я преступленье совершил,
И в этом нет мне оправданья!
Прошу, прими мои признанья!
       Я откровенно изложил
Ей всё, что вам теперь известно.
Моя несчастная невеста
Рыдать и биться начала:
— О горе мне! Какое горе,
Что я оправилась от хвори!
Что я ещё не умерла!
Что я к кудеснику ходила!
Что я гадала, ворожила!
И горе мне, что получила
Я сразу всё, о чем просила!
Что мне грядущее сулит?
Бездетность! Девство! Этот вид
Пригожий обманул меня!
За столько лет при свете дня
Увидеть правды не сумела!
Любить прекрасный дух без тела?
Нет! Я не этого хотела!
       И огорчённая девица,
Как разъярённая волчица,
На стены кидалась от злости.
И вот родители и гости
Сбежались разом в нашу клеть,
На новобрачных посмотреть,
Узнать причину нашей ссоры.
Она, поднять не смея взоры,
Всё рассказала обо мне:
— Он мне не муж! Не раб покорный!
Он — дух бесплотный, дух озёрный!
       Её оставив в тишине,
На попеченье добрых нянек,
Меня на площадь отвели,
Где долго розгами секли
И упражнялись в истязаньях.
— А, дух озёрный! Водяной!
Явился к нам, так получай!
Из-за тебя здесь сушь и зной,
Падёж скота, неурожай!
Из-за тебя здесь глад и мор!
Явился, якобы любя!
Мы проживём и без тебя!
Ведь как-то жили до сих пор!
       Они в меня плевали… Били,
Натешившись, приговорили
Меня мучительно казнить:
К утру на части разорвать.
К коням за ноги привязать,
И разом врозь коней пустить…
Затем в зловонную темницу
Меня до казни заточили,
Заставили мой дух томиться,
Водой ни разу не поили.
О, как оплакивал я их,
Слепых мучителей моих
И оскорблённую девицу!

…Я возопил: — О мой Творец!
Взгляни и вспомни обо мне!
Ты мне по-прежнему Отец!
В озёрной чистой глубине
Отныне Ты меня оставь,
От рода грешного избавь.
Я всё, что мог, о них узнал.
Увидел, кто они такие.
Нет, рыбы мне милей немые,
И звери ближе мне лесные.
От них я злобы не видал…
       Я скорбь свою в слезах излил
Творцу с любовью и надеждой.
И образ тонкий растворил,
Как пар. Лишь брачные одежды
И узы крепкие мои
Оставил здесь — на суд земли.
И, наконец, вернулся снова
В пучины Озера родного,
В Божественную тишину,
Оставив скорбную жену…

…Нет, я её не покидал, —
Она меня не забывала, —
Её незримо утешал,
Когда на берег прибегала
И слёзы в Озеро лила:
— Мне жизнь без друга не мила!
Вернись ко мне, любимый мой,
Мой ненаглядный, мой родной,
Единственный, незаменимый!
Я за другого не пойду,
И от тоски невыносимой
В воде забвение найду!
Прими в объятия свои!.. —
И в волны бурные бросалась.
Не раз, не два она пыталась
Покончить с жизнью. Как-то раз
Её из проруби я спас.
Нигде ей не было покоя,
И в городе её тоска
Была особенно резка.
       Проникнув в девичьи покои,
Я ей навеял сновиденье,
Ей даровавшее забвенье
Её любви, её страданий, —
Как будто горьких испытаний
Она не знала никогда.
И, как дитя, она проснулась,
Златому солнцу улыбнулась.
И в сердце свежая вода
Журчала вместо жаркой боли.
Она свободна от неволи
Своих страстей, своих обил.
       Народ не предавал забвенью
Её девичье приключенье.
Несчастье женихов страшит,
И дом, охваченный тоской,
Сваты обходят стороной…
Но с этих пор позор людской
Не нарушал её покой…

…Девица стала, наконец,
Смирна, покойна и тиха.
Весною любящий отец
Отдал её за пастуха.
Пастух, весёлый и живой,
Жену всем сердцем полюбил.
За все страданья ей с лихвой
Своей любовью отплатил.
А я им втайне помогал
В болезнях, нуждах и скорбях,
И никогда не покидал.
Порою взором в облаках
Невидимо встречался с ней,
С подругой давнею моей, —
Когда она по брегу шла
В часы полуденной жары,
Обед на пастбище несла
В кругу крикливой детворы.
До тихой старости она
Любила к Озеру одна
Прийти и проводить закат,
В пространство вод необозримых
С надеждой погружая взгляд…


2

…Прошло на свете триста лет,
И утекло воды немало.
И вновь земля меня пленяла,
И влёк меня надземный свет.
Я знал: пришёл другой народ
На берегов крутые склоны.
И я с тех пор над толщей вод
Улавливал святые звоны.
Там созидался новый град
С узорчатыми теремами,
С величьем княжеских палат
И глав, увенчанных крестами.
А вместо капищ на холме
Возникла строгая обитель.
       И я взмолился: — О, Зиждитель!
Теперь сей род Тебя познал,
Ты — их Господь, Ты — их Спаситель.
Я триста лет по ним скучал!
За триста лет, что здесь минуло,
Я видел свет и обновленье,
В водах крещенье, просвещенье,
И к людям вновь меня тянуло.
Дозволь мне снова слиться с ними,
Святыми чадами Твоими,
Дозволь мне стать одним из них,
Пожить среди овец Твоих,
Ценою Крови обретённых,
Благою вестью просвещённых!
       И вновь меня предостерёг
Создатель мой от искушений,
От необдуманных стремлений, —
Но я одуматься не смог
И облик вновь себе соткал,
Лишённый прелести лица.
Ведь красота — уже я знал, —
Прельщает женские сердца.
Хотел я неприметным стать,
Обличьем юным не пленять
Обманом не стяжать успех.
Мой лик, уже немолодой,
С густою русой бородой,
Казалось, был похож на всех,
Кто на брегах отныне жил,
Кто рыбу в Озере удил,
Кто стены града возводил,
       Я вышел и смотрел с холма:
На новом месте град построен.
Язык другой, и всё другое.
И вместо хижин — терема,
И храмы вместо истуканов.
Молитвы льются непрестанно.
Их фимиам окутал град
На месте дыма жертв кровавых.
А подле княжеских палат —
Собор во имя Божьей Славы
       Увидел я, что мой народ,
Которому служил я прежде,
Смешался с нынешним, в надежде,
Что от захватчиков спасёт
Их сила мирного соседа,
А наказания и беды
Христова вера отведёт.
И ради общего спасенья,
Они забыли свой язык.
Народ в четвёртом поколенье
К сознанью новому привык.
Народы кровно побратались
И вместе Русью прозывались.
И только ведьмы и волхвы
Непокорённые, лихие
Ушли во мрак, в леса глухие…

…Дабы я смог на суше жить,
Мне повеленье вновь дано:
— Ты должен соблюсти одно:
Ты должен кротко всем служить!
       Дабы иметь подобье плоти,
Я снова был уничижён, —
К телесной принуждён работе
И власти над людьми лишён,
Над их студёными сердцами,
Над их горящими умами…
       Не сразу вверился я им, —
Теперь я знал людские нравы, —
Но затерялся у заставы,
Смешался с людом трудовым.
И, как прилежный ученик,
Я впитывал чужой язык,
Доколе он не прояснился,
Доколе я не научился
По-древнерусски понимать,
Шутить, браниться и болтать,
Петь, рассуждать, читать, молиться.
       Так день до вечера протёк.
Я прочь от города, в лесок
Ушёл (дабы от стражи скрыться),
Где ночь короткую провёл.
А на заре вдруг громкий рог
Туманный оглашает дол.
Собачий лай и топот ног,
И стук копыт, и зычный крик,
И свист стрелы, и звон копья,
Отчаянный испуг зверья
(Я понимал его язык)…
       О горе! Сей народ избранный,
Священство царское, удел
Христов, бессмертьем увенчанный,
Не отошёл от прежних дел!
Охота князя — что неволя.
Простор богатый, лес и поле
Разорены его забавой,
Игрой азартной и кровавой.
Я понял: всё как было прежде!
Не так светло, как мнилось мне!
       И вдруг — в сияющей одежде
Сам князь на вороном коне
Возник внезапно предо мной!
Князь ясноокий, молодой.
Со мной, в глухом лесном углу,
Он оказался вдруг один.
— Ну что стоишь? Ищи стрелу! —
Велел мне властно господин.
Я возмущенье позабыл!
Тотчас ему стрелу поднёс.
И стрелы ловко находил
Чутьём сверхчувственным, как пёс.
       С тех пор я князю был слугой
И всюду следовал за ним.
Он взял меня к себе в покой,
К ближайшим отрокам своим.
На ратных играх, на пирах,
На Божьих службах, на охоте —
Всегда при нём, всегда в работе.
Ему служил я не за страх.
       Князь Юрий был благочестив,
Разумен, властен, справедлив
И не задирист, как иные
Честолюбивые меньшие.
Веселье больше он любил.
Междоусобиц избегал,
На братьев первым не ходил,
Но дерзость тотчас отражал
И крепко свой престол держал.

Меня мой князь считал блаженным
И человеком невоенным,
И воевать не заставлял.
Оружья в руки я не брал!
Он заставлял ему читать
Псалтирь, Апостол, часослов,
И в дебрях стрелы подбирать,
И холить лошадей и псов.
Князь редко предавался грусти.
Однажды он мне подарил
На Пасху звончатые гусли
И научиться попросил
Игре и сладостному пенью.
С тех пор играл я, как Давид,
Как нам Писанье говорит,
И пел свои произведенья.
Подчас на берегу высоком
Я вдохновенье собирал,
В небесном зеркале глубоком
Веков глубины созерцал,
Времён минувших отраженья,
Ночных светил перемещенья,
Луны изменчивой обличья,
И пенье звёзд, и пенье птичье,
Дуги мерцанье в облаках,
Свечу заката на волнах…
О, сколько небылей и былей
Картины эти мне дарили!..
Какие сладкие лады
Дарило пение звезды!
       Так протекло немало лет.
Меня Озёрычем прозвали.
Всё было: радости, печали,
Ведь жизни здесь без горя нет.

…Да, жизни здесь без горя нет!
Порой и мне надземный свет
Кручину сердца приносил.
И слёз немало я пролил.
Средь княжьих отроков я был
У князя на счету особом.
Меня он другом называл.
Я воспевал его особу!
От сердца, искренне, не лгал.
Я князем нашим восхищался,
За добродетели любил,
Ошибки видя, не скрывался
И правду в очи говорил.
Князь, обличеньем оскорблённый
Меня во гневе изгонял,
Но вскоре, кротостью смирённый,
Всегда с любовью возвращал
И осыпал меня дарами:
То новый плащ, то пояс красный,
Расшитый старшими княжнами.
— Не помни зла, наш сокол ясный!
С обидой нас не покидай.
Возьми-ка гусли, забряцай,
Воспой минувших дней сраженья,
Врагов престола пораженья,
Победы славные мои
И славу Русския земли.
Воспой Святой Руси доброту,
Леса, озёра и холмы,
Воспой весёлую охоту,
Забавы лета и зимы!
       Я пел о том, что любо князю,
Потехи княжеской дружины.
Но я познал, что зависть грязью
Обмазать может без причины.
Да, жизни здесь без горя нет.
И что ни день — донос, навет.
Однако князь был мудрым змием.
И к смутным проискам привык.
За чашей хмеля не впервые
Лжецу развязывал язык.
Когда он козни раскрывал,
Меня сильнее уважал…

…У князя скорбь была большая.
У князя дочь была хромая —
Его любимая, меньшая
С короткой ножкой родилась.
Как горевал мой добрый князь!
Ребёнок светел был лицом.
Умён, приветлив и прекрасен.
Но путь грядущий был неясен.
Варяжским обладать венцом.
Родниться с киевским престолом
Княжна надежды не имела,
Ей путь один был — в монастырь.
И сызмальства нашли ей дело:
Читать Октоих и Псалтырь.
Малютка у окна сидела
И в небо вольное глядела.
Душа её, чиста, легка,
Взлетала ввысь, за облака
Из тесной девичьей светлицы,
Вслед перевёрнутой страницы.
И дух её святые Силы
К Престолу света возносили,
Ей возвещали об Отце,
О Слове Отчем и о Свете
Нетварном, точно на монете,
На нежном девичьем лице
Оставившем Свою печать.
       А в это время за окном
В саду весеннем молодом
Княжата звали поиграть
Свою любимую сестрицу.
Отставив лёгкий аналой,
Покинув душную светлицу,
Она спускалась в сад густой.
Княжата деву окружали,
И звонкий смех её и шутки
Не отдыхали ни минутки.
Порой меня княжата звали:
       — Озёрыч, расскажи нам сказку!
Теперь загадку загадай!
Но только честно, без подсказки!
Теперь на гуслях нам сыграй!
       Так я с княжатами водился.
Я их учил, у них учился
И, как умел, их забавлял.
На гуслях часто им играл
И пел им небыли и были.
О, как они меня любили!
Но больше всех — моя княжна,
Меланья Юрьевна меньшая.
Своими думами она
Со мной делилась, вопрошая,
От Бога ли они пришли,
Или прельстил коварный враг?..
       Пока я пел, года текли.
И княжьи дети подросли.
Вот старшая вступила в брак,
Черниговской княгиней стала.
Другой княжне пора настала
Заморской зваться королевой.
Меланья оставалась девой.
И братья старшие её
Хранили как зеницу ока.
       — Отец, пора дитя твоё
Отправить в монастырь далёкой!
Отец, как нам расстаться с ней,
С голубкой белою твоей?..
       Князь Юрий всё не мог решиться.
Всё ждал, ещё не молвил слово.
Княжна — разумная девица,
Она и змий, и голубица.
Она к любой судьбе готова.
Но князю нужен ангел рядом
С разумным и весёлым взглядом.
Как дочь навеки удалить?..
В черничьей келье затворить?..
И радости себя лишить!
И погрузить весь город в ночь!
Хромая княжеская дочь
Всем подданным была мила.
       Сама она, как ни была
Молитвенна, благочестива,
Возвышенна, Боголюбива, —
Расстаться с домом не могла.
Князь Юрий как-то ей сказал,
Зайдя в укромную светлицу:
— Скажи, родная голубица,
Чего твой дух всегда искал?
Чего всем сердцем ты желала?
О чём в закатный час мечтала,
Вечерний видевшая свет?
В чём сокровеннейший совет
Простого сердца твоего?
А я, заботливый отец,
Исполню, может быть, его…
И ты получишь, наконец,
Тебе назначенное счастье,
Коли оно в отцовской власти!
Скажи, по сердцу ли тебе
Святая девичья обитель?
Куда зовёт тебя Спаситель?
К какой стезе, к какой судьбе?
       Меланья Юрьевна привстала, —
Она стегала одеяло
Для престарелого отца, —
Она к отцу заковыляла
В короне неземных лучей,
Сияя чистотой лица
И ясных девичьих очей:
       — Ах, тятенька, орёл могучий!
Доверюсь радостно тебе,
Своей назначенной судьбе.
Желать не стану доли лучшей,
Чем та, что ты мне изберёшь!
       Тогда отец сказал: — Ну, что ж,
Останься с нами дома, дочь.
С тобой расстаться нам невмочь.
В обитель девью не спеши.
Найдёшь спасение души,
Когда уйду я в мир иной.
Однако, знаешь, мир ведь — злой.
Он чистоты не хочет знать
И будет сердце искушать,
Палить огнём, как лютый зной.
Скажи, для сердца твоего
Средь лучших отроков моих
Сегодня нет ли одного?..
Кто всех милей тебе из них?
       Княжна ничуть не испугалась,
Не покраснела, не смешалась:
По-детски чистая, она
Любви природной не познала.
И простодушная княжна
Отцу наивно отвечала:
— Озёрыч наш неповторимый,
Единственный, незаменимый!
Ах, тятенька! Конечно, он!
       К вечерне тут раздался звон.
Князь, удивлённый, вышел вспять,
В собор на службу поспешил.
Но слово надобно держать!
Он говорить со мной решил.

…В соборе я стихиры пел.
На князя глаз поднять не смел.
И господин мой прятал взор,
Внимая чтению и пенью.
Предвидел я его решенье
И предстоящий разговор,
Но уклоняться я не стал,
Когда позвал меня он вдруг
И доверительно сказал:
— Озёрыч, ты — мой старый друг.
С тех пор, как я тебя узнал,
Блаженным я тебя считал.
Люблю тебя за прямоту,
За верность и за чистоту.
Не бойся, выслушай меня,
Не осуждая, не виня…
       Князь Юрий сердце мне открыл,
О том, как дочь свою любил,
И как расстаться с ней не мог,
С девицей необыкновенной,
С такою же, как я, блаженной,
У коей в мыслях — только Бог.
— Она смиренна и мудра,
Но жить, как люди, не сумеет.
Она уже не повзрослеет.
А ей судьбу решать пора!
Сейчас призналась мне княжна,
Что ты ей с детства — друг любимый,
И что душой нерасторжимо
К тебе привязана она.
И я подумал: будь что будет!
Вовек под мантией черницы
Тебя она не позабудет.
Так не отдать ли мне девицу
Тому, кто дорог ей и мил,
И кто голубку не обидит?..
На вас обоих свыше снидет
Благословенье горних Сил.
Не бойся браком осрамиться,
Хромую взять отроковицу.
Прими её, как Божий дар,
Не говори, что слишком стар!
Ведь ты душою ровня ей.
Года идут, а ты всё тот же.
Я старше стал, а ты — моложе,
Чем в годы юности моей…
Ты ближе всех младой княжне!
Так будь причтён к моей родне.
Да будет дом ваш, как обитель.
А ты ей — преданный хранитель!
       Нельзя мне было вставить слова,
Пока вещал мой добрый князь.
Он уготовал нам оковы, —
Такая же беда стряслась...   
Вот так любимую сестру
Мне снова предложили в жёны.
Как мог сказать я, что — нельзя,
Что узы эти незаконны,      
Что с ней мы будем лишь друзья?
Как мог сказать я, что во мне
Преемства нет от первой пары?
Что я соткался в глубине,
Возник из воздуха и пара?
Что я летуч, как облака,
Что плоть прозрачна и легка,
Что я — лишь вечный добрый дух?..
Мой князь ко мне остался глух.
Он затворил разумный слух
И легкомысленно ответил:
— Иль ты увечную не любишь?..
Но ту, чей лик пригож и светел,
Не огорчишь и не погубишь
И будешь ей до гроба верен.
Я лишь в тебе одном уверен!
Твою я знаю чистоту.
Не льстился ты на красоту.
Коль ты продолжишь свято жить
И как дитя её любить, —
Тем лучше: дольше проживёт,
В тяжёлых родах не умрёт!
Итак, мой зять, готовься к браку!
       Я поклонился и заплакал, —
От радости! — подумал князь.
Но в сердце буря поднялась.
— О князь, повремени, постой,
Своё решенье объявить!
Не нарушай её покой!
Дозволь сначала мне с княжной
Наедине поговорить!
       Князь протянул свою десницу
И проводил меня в светлицу,
Где суженая в тишине
Сидела перед аналоем
Отец ушёл в свои покои,
Оставив нас наедине.
Княжна читала Откровенье
О новом небе и земле,
И чистой мысли дуновенье
Светилось на её челе.
— Озёрыч! Друг!.. — заговорила.
Я, плача, в ноги к ней упал,
И о себе ей всё, что было,
Как вам, правдиво рассказал,
Начав от первых дней творенья…

…Да… Всё княжне я рассказал,
Начав от первых дней творенья.
В ней тени не было сомненья.
Она меня измлада знала.
Она мне свято доверяла,
В ней прирождённый светоч знаний
Природы истинных чудес
Не оскудел и не исчез,
И глубину моих признаний
Она постигла тот же час.
О, дивный свет любимых глаз!
О, мудрой речи сладкий глас!
— Озёрыч, друг, всегда я знала,
Что ты не просто человек.
Не зря тебя я вопрошала
О том, каков грядущий век.
И видела, что отвечаешь
Ты на вопросы не из книг,
Что ты не понаслышке знаешь
Премудрости Трисветлый лик.
Так знай, что с Нею породниться
Не меньше я сама ищу!
О, будь мне к небу колесницей,
Затепли вечную свечу!
Не оставляй меня во мраке,
В уединении навек…
       — Но вспомни: я не человек!..
И речь теперь идёт о браке,
Меланья Юрьевна, об узах,
Что невозможно разорвать!
Нельзя печать сего союза,
Как рукавицу, потерять!
Княжна, не сможешь ты со мной
Достигнуть полного единства,
Ты не узнаешь материнства
И радости любви земной…
      Тогда княжна мне отвечала:
— Я всё Писание читала.
Неведенье — не мой удел.
Отец судьбу мою сумел
Связать с тобой нерасторжимо,
Ему я верю нерушимо —
На свете нет вернее знака.
А узы девственного брака?..
Ну что же, многие так жили
И только Господу служили.
       Я на княжну мою смотрю,
Напрасно в ней ищу обиды.
Она совсем дитя по виду!
Но точно с ровней говорю:
— Да будет так, моя княжна!
— Судьбе доверься! Не страшись!
Дай руку! — молвила она. —
Веди меня из мрака ввысь.
Я не боюсь! Твоя рука
Чиста, как облачко, легка.
Беда стряслась с тобой однажды.
Но сущее не входит дважды
Без превращений в ту же реку!
Известно это человеку…
       Я молвил: — Да, моя княжна,
Теперь другие времена,
Теперь совсем иные люди!
Твой дух в тебе воспламенён,
Как светоч в глиняном сосуде,
И только к небу устремлён.
Но тот же змий во тьме живёт,
Что триста лет тому назад,
И души девичьи блюдёт,
Огнём завлечь пытаясь в ад.
Настанет и твоя пора
С драконом биться в смертной битве!
       И отвечала мне сестра:
— Доверюсь я твоей молитве.
Тогда на помощь ты придёшь
И огненным мечом спасёшь!..

Прощаясь, юная невеста
Меня трикратно осенила
Непобедимым знаком крестным.
И кипарисный подарила
С мощами параманный крест,
Из дальних привезённый мест —
Из дальних киевских печор,
Вот так мне дар святой достался.
С её крестом не расставался
Я ни на миг с тех самых пор.

В тот вечер от подруги милой
Я как на крыльях полетел
На Озеро, к ночным светилам,
И песнь торжественно воспел.
Воспел разумное творенье,
Что в плоть и кровь облечено,
Что боли, и страстям, и тленью
Во тьме земли обречено.
Но входит Вечность невозбранно,
Покорная горячей вере,
Под кров, где лишь она желанна,
Сквозь тонкие живые двери
Святого девственного сердца.
Я бдительным мечом незримым,
Как пламенные херувимы,
Хранить назначен эти дверцы…
       В тот день впервые созерцал
Я высоту земной природы
И человеческого рода.
До той минуты я не знал
Божественного измерения
И тайн разумного творения.
При том, что я всегда любил
Словесных тварей дарованья —
Задатки речи и сознанья
В гармонии телесных сил.
Но в том Создателя любовь,
Что облечённый в плоть и кровь
Не просто к ангелам причислен,
На удивленье им замыслен, —
Честней разумных духов люди,
За то, что в глиняной посуде
Должны хранить источник света
И устремляться меж светил,
В служении небесных Сил,
Как огнезрачная комета,
К Тому, Кто дорог им и мил.

…Все люди тотчас разделились.
Проведав о неравном браке.
Завистники вдруг возмутились,
Что лебедь отдана собаке,
Ребёнок отдан старику,
Святая книга — дураку…
Гадали, что за дивный плод
Союз нелепый принесёт?..
На все лады они глумились,
И как-то горько веселились,
И потешались надо мной
И над увечною княжной.
Но зависть злобная не смела
Свой яд открыто изливать:
Молва народная успела
Совсем иначе это дело
Изобразить, и восхвалять
Все начали красноречиво
Красу княжны благочестивой —
Её души, её лица,
Премудрость князя и отца
И добродетели мои.
А члены княжеской семьи,
Невесты преданные братья,
Не только князю покорились,
Не только с браком примирились, —
Тотчас во мне признали зятя,
Сестре желая светлой доли
И выбор чтя девичьей воли.
       И в дни Пасхальные под звоны
Мы дали клятву вечных уз,
Уз Благодати и Закона.
И был увенчан наш союз
Народным праздником и пиром
Для всех крещёных горожан,
Кто молодым желает мира…
В те дни был каждый сыт и пьян
В пределах Озера родного,
Не исключая острословов,
Завистников, клеветников,
Моих неявленных врагов.
Все одинаково старались
Пить за здоровье молодых.
Мёд-пиво солнцем проливались,
Сверкали в кубках круговых.
       Невеста юная сияла
В бесценном княжеском венце.
Любовь стыдливо рисовала
Зарю на девичьем лице.
О да, княжна меня любила,
Как выстраданный Божий дар.
Любовь, как майский день, светила,
Не разжигая в ней пожар.
Под звуки свадебного хоря,
Под сенью сшедшего Огня,
Княжна ликующего взора
Не отрывала от меня.
Я с нею рядом был спокоен,
Теперь меня не мучил страх,
Когда нас отвели в покои
В обширных княжьих теремах…

Итак, нас отвели в покои
И там оставили одних.
Теперь в тиши нас было двое
Для бдений и бесед ночных.
Жена мне радостно сказала:
— Мой друг и ангел, не страшись,
Княгиня-мать моя не стала
Вводить в супружескую жизнь
Меня, как прочих дочерей,
Путём привычных поучений
И материнский наставлений.
Садись напротив поскорей,
И будем говорить досыта
И без оглядки, и открыто,
Не думая, что нас осудят,
И что молва судачить будет,
Нося по ветру ложный слух.
Ты, наконец, как мой супруг
Со мною будешь неотступно.
О, наконец-то не преступно
Мне вдоволь говорить с тобой!
Сидеть с пером у ног твоих,
Внимать о тайнах неземных,
О том, что скрыто под водой,
О силе ветра в небесах,
О свойствах облачных миров,
О почвах, реках и лесах,
О тайне зимних холодов
И о причинах смены лет.
О друг, пролей разумный свет!
Рассей неведенье и тьму.
Послушно буду я внимать.
Поверь, я больше не возьму,
Чем ты сочтёшь мне нужным дать…
       С тех пор рассказывал я ей
О тайнах Божьего творенья.
Как жадно в тишине ночей
Она впивала поученья!
А я так радостно и щедро
Делился с нею всем, что знал!
И тем, что средь людей не тщетно
Любви к Премудрости искал.
Я видел, что любовь к святыне
Глубин Божественных горит
В девичьем сердце, — не гордыня,
Что часто принимает вид
Любви к познанью и наукам…
Когда я пел, княжна внимала
Не только слову, но и звукам,
Соотношенью их в ладах.
Она всё разом понимала.
Как херувим многоочитый.
В ней разум был как свет, разлитый
В событьях, знаках и словах.
Луч солнца Озеро пронзает,
До дна глубины озаряет, —
Пытливый ум острей и тоньше…
Отроковица знала больше
И глубже многих мудрецов.
И вслед за книгою Природы,
Стезями мысленной свободы,
Мы древних слушали отцов.
Княжна Писанье вслух читала
И непрестанно вопрошала,
Как малолетнее дитя,
Святителей смиренно чтя…

…Мой тесть предвидел всё заране.
Он знал, что от роду Меланье
Блаженство чистых душ дано,
Что ей взрослеть не суждено
И приобщиться к тайнам рода,
Что, как огонь, её природа
Всегда наверх устремлена,
Что вся любовь её и сила
Одно лишь русло проторила,
Что цель её любви — одна. —
Жених души Боголюбивой,
Живой Господь, Огонь ревнивый
И поядающий, как пламя,
Всё, что стоит меж Ним и вами, —
Его иконами живыми.
Князь угадал: не мог меж ними
Я средостением стоять
И Свет желанный заслонять!
Не для того я предназначен:
Для чистых сердцем я прозрачен…

…Княжна, как снег, была чиста
От первых до последних дней.
Её святая простота
С учёностью сплеталась в ней
Так гармонично и светло,
Как с гимнами простой напев
Сплетают сонмы чистых дев.
И было рядом с ней тепло,
Для тех сугубо, кто страдал
И утешения искал.
Смиренье было ей дано
С младых ногтей, как дар и счастье,
Но княжеское самовластье
Княжною было смирено
С усилием и со слезами.
Непросто баловню семьи
Под неумолчными хвалами
Сравняться с перстию земли…
Но это — плата за блаженный
Высокий путь и созерцанье.
Я часто видел нападенья
И вражьего огня мерцанье,
Свирепых молний жёсткий гнёт
В горящем небе над женою,
Когда молитвой и слезою
Она врагов незримых жжёт;
И получает за смиренье,
За веру, стойкость и терпенье
В бою у мысленного брега
В награду ризы чище снега
И славу ратницы Христовой…
Но, сколько ни слагай речей, —
Не изречёшь, ведь ваше слово —
Лишь тень невидимых вещей…

…Я выбрал самый мирный век,
Когда пришел, как человек,
Пожить на берегах родных
Среди крещёных христиан.
Мой князь был счастьем горожан:
К семейным распрям он привык
Междоусобиц вековых,
Но был он тихим только с виду
И не давал своих в обиду.
Да, годы плавные текли,
Как реки по лицу земли, —
Не все обильны и тучны, —
Порой темны и холодны,
Порой несли и мор, и глад.
Но нападений мы не знали, —
Леса густые укрывали
От печенегов мирный град…


3

…Пятнадцать лет со мной жила
Моя премудрая жена.
Хотите знать, какой была
Боголюбивая княжна?..
Она себе была верна
И никогда не изменяла
Высоким качествам своим.
Её смиренье охраняло,
Врагов рассеивая в дым.
Поймав нескромных взгляд, бывало,
Княжна, ссутулясь, захромает,
Пожмёт плечами, — вспоминает
Увечье жалкое своё.
И вновь смиренье возвращает
На путь возвышенный её,
На путь любви первоначальной,
На путь блаженный, беспечальный.
       Я рядом с ней в потоке дней
По водным безднам не скучал.
Как мог, я был полезен ей,
На все вопросы отвечал.
Вот как-то раз она спросила:
— Я знаю, послан ты, мой друг,
Оттуда, где живут вокруг
Престола ангельские Силы.
И, мысля об уме твоём,
О ведении и разумении,
Пытаюсь, точно со ступени,
Судить о Духе Всесвятом.
И познаю, что Он — живой,
Не только лишь Животворящий,
Что Он — Лицо. Как ты, такой
Общительный и говорящий;
Что Он, как ты, — Любовь, забота,
Животворящая работа,
Сочувствие и снисхожденье,
Разумный свет и вразумленье.
Он тоже Личность, как и ты —
Его разумное создание,
Ему подобное сияние
Непостижимой красоты,
Тончайшей мысли остриё!
Скажи, Озёрыч, как Он вам,
Чистейшим ангельским умам,
Являет Бытие Своё?
       Я в изумленье онемел
И слова вымолвить не смел:
— Какие выберу слова?..
Сказать о свойствах Божества
Привычной речью неудобно.
— Скажи, не что Ему подобно!
А объясни чрез образ дальний,
Простой, обыденный, случайный
И приземлённый, не расхожий, —
Ведь часто образ непохожий
Сильнее возвышает ум.
Господь нам притчами вещал
И дух народа насыщал
Живой водой непраздных дум.
О, дай воды живой напиться!
Яви лишь то, что нам дано,
Что нам открыть разрешено.
       Благоговейно я ответил:
— Сказал бы я, что Он пресветел,
Но свет Его не есть Он Сам.
Его Лице неизреченно.
Он неприступен совершенно
Чистейшим ангельским умам!
Ведь Он не есть ни тьма, ни свет
Разумных ангельских небес.
Помыслишь — и Его уж нет,
Определишь — и Он исчез
Из поля зренья твоего…
Но не казнит Он никого,
Не сокрушит, не ослепит
Того, кто пред Лицем Его
В любви смиренной предстоит,
Достойно воздавая честь.
— Не мрак, не свет. Но Кто Он есть?
— Он —хрупкий огонёк лучины,
Который ты от сквозняка
Укрыла в зеве черепка.
И Он любви твоей Причина,
Желание и Свет ума…
Затепленный огонь не бросишь,
Его с собой повсюду носишь,
Его хранишь, и тает тьма
Везде, куда ты входишь с Ним.
И это малое оконце
В себе таит всю меру Солнца.
Живёшь и дышишь Им одним…
       Княжна мне трепетно внимала,
И, глядя в ясное зерцало,
Я говорил о ней самой.
Светильня на столе стояла
И расточала мрак ночной…

 …Теперь поведаю я вам,
Как пережил я горе сам,
Что было в маленькой семье
Лет девятьсот тому назад.
       Мор начался по всей земле
С купцов, ходивших в Новоград.
Сначала был падёж коней.
И берега окутал смрад.
Не успевали убирать
И падаль тотчас погребать.
И вскоре множество людей,
Цветущих юношей, мужей
И жён в скудельницы легло…
И горе смертное по венам,
Как окровавленная пена,
В святое Озеро текло.
И вод прозрачное стекло
Разбито было круговертью —
Болезнью и внезапной смертью,
Страданьем и предсмертной мукой,
Несчастьем, страхом и разлукой.
Иссякли праздничные звоны.
Закровоточили иконы.
Повсюду слышится набат.
На стогнах матери вопят,
Оплакивая малышей,
И жёны в поисках мужей,
И чада в поисках отцов.
Стенания со всех концов.
       В те дни у нас был новый князь.
Ведь Юрий, с битвы воротясь,
От ран тяжёлых занемог
И в лихорадке вскоре слёг.
Господь его к Себе забрал.
Осиротели стар и мал,
И горевали мы немало.
О, как его нам не хватало!
Он был в соборе погребён
Под плач детей, мужей и жён,
Всех православных христиан,
Благочестивых горожан.
Впервые я познал утрату,
Живя в обличии людском.
Смерть князя Юрия как гром
Меня сразила, как расплата
За лёгкий жребий в мире сём.
Меланья Юрьевна сказала:
— Отца Небесного познала
Я, видя свет его лица.
Его любовь мне открывала
Любовь Небесного Отца!
Предвечное познала Слово
В благих речах отца земного,
Когда я к ним склоняла слух…
Но дух его покинул тело,
И вся земля осиротела, —
Утешит нас лишь вечный Дух…
       И я, привычно и умело,
Ей слёзы осушить старался…
       Престол у Озера достался
Достойнейшему господину —
Старшому княжескому сыну,
Меланьи преданному брату.
Но за престол пришла расплата:
Жестокий ненасытный мор.
Диавол, властью опьянённый,
Серпом косил народ крещёный.
Всё, что я видел до сих пор,
Не шло в сравненье с этим мором!
Ужели перед Божьим взором
Такая жатва может быть?..
Тогда я, обуянный спором,
Дерзнул перед Творцом излить
Всю боль свою и возмущенье,
Мольбу, протест, недоуменье.
И вновь я получил Ответ,
Не гром, не запредельный свет,
А голос мысленный, глубокий:
— Твой разум тварный, недалёкий
Не смог постичь путей Моих.
Ты, чад словесных возлюбивший,
Уже ль ты больше любишь их,
Чем Я, у смерти их купивший
Ценою Сына Своего?
Моих судов не востязуй,
Моих путей не испытуй!
Но до предела твоего
Созданиям страждущим служи.
Любовь на деле покажи.
То, что тебе милей всего,
Не пожалей за них отдать,
Чтоб смерть голодную унять!
       И я тогда, что было сил,
Народу Божьему служил,
На стогны града выходил
И нищим вдовам кров дарил,
Сирот бездомных собирал
В готовых избах обыдённых,
Среди смятенья возведённых,
И хлеб безмездно раздавал.
       Я не боялся заболеть:
Моя инакая природа
Не позволяет умереть.
Я стал служить людскому роду.
Отсюда и пришла беда:
Княжна, послушная всегда,
Теперь уж мне не покорялась
И в теремах не затворялась,
Но вслед за мною устремлялась
В водоворот беды людской,
И ей противен стал покой.
       Нарушен был привычный строй
Всего земного бытия:
Все связи порваны, разбиты,
Отравы в воздухе разлиты,
Не обработана земля…
Всё шло голодным на съеденье,
Но не давало утоленья,
Преумножая лишь недуги.
       Я знал, что жребий мой грозит
Лишить меня родной подруги,
И жертву принести велит.
Но жить без счастья и супруги
На суше я уже не мог!
Однако вскоре так случилось:
Моя голубка заразилась,
Та, что горела и светилась, —
Такой её замыслил Бог, —
Сгорела быстро, как лучина,
Как метеора остриё.
Тому одна была причина:
Любовь безмерная её.
Как жертва чистая, святая,
Как мученица молодая,
Сверкнула молнией меж туч,
Угасла, как закатный луч,
Опала, как вишнёвый цвет,
Восхищена во цвете лет
К Тому, Кто вечен и могуч,
К Тому, Кто свет её любил,
К Тому, Кто дорог ей и мил…

…Но как рассказывать о том,
Что пережил я в те часы,
Когда болезнь вступила в дом,
И острие её косы
Коснулось девичьей красы
И исказило нежный лик,
И, увядая, он поник,
Как цвет примятый луговой…
Священная горела плоть,
И Смерть пришла её полоть,
Считая сорною травой.
— Прощай, мой друг, но не навек!
Ведь смертный вечен человек! —
Мне с верой молвила Мелания,
Из пламени придя в сознание.
       Я молча на неё глядел, —
Того, Кто душу забирал
И с чистым телом разлучал,
Молить о здравии не смел.
Я знал, куда идёт она,
За что заплачена цена!..
Она в последний раз вздохнула
И тихо, как дитя, заснула…

…Как только дух оставил тело,
Моя княжна помолодела,
Страданья душу отпустили,
Как будто в страхе отступили.
Во гробе милая княжна
В собор была отнесена
И близ отца погребена
В своём наряде подвенечном.
       О, как я это пережил?..
Увы, я думал не о вечном!
Потоки слёз горячих лил,
Предсмертные представив муки,
И облик дивный вспоминал,
И из-за временной разлуки
До исступленья тосковал.
Не сразу мог судьбу принять!
А прежде я не мог понять,
Зачем Господь наш прослезился,
У гроба друга Своего!
Как Человек, Он не мирился
С разрывом естества его,
С засильем тлена после муки,
С необратимостью разлуки!
И я по деве тосковал,
Как истый смертный человек.
Да, видел я грядущий Век,
Но всё от горя забывал:
Себя, и Озеро, и Вечность,
И дней под солнцем скоротечность,
И кратковременность разлуки.
И, к небу простирая руки,
Я в исступлении взывал:
— Творец премудрый, милосердный!
Ты видишь, я скорблю, как смертный?
Я много на земле видал
В потоке дней, тысячелетий.
Цветы увядшие жалел,
Но я оплакивать не смел
Земной конец сухих соцветий:
Таков их временный удел!
Но этот белоснежный крин
Жалею до кровавой раны.
Увы, средь мора он один
Увял в моих глазах так рано!
Угасла дева и жена,
Как посреди зимы заря.
Да, слишком рано, как весна
Задышит вдруг средь января…
Творец наш, утоли мне боль!
Вернуться в Озеро позволь.
Себе я места не найду,
Пока в глубины не уйду!
О Боже, вспомни наш завет!
Ему я верен до сих пор:
Я в жертву отдал дивный цвет —
Останови же лютый мор!
И огради Святую Русь
От истребляющей беды!
А я незримо удалюсь
В стихию свежую воды,
Продолжу Промыслу служить…
       И город продолжает жить.   
А я исчез в пучине вод,
Когда утих жестокий мор —
Не забывал меня народ,
И помнит даже до сих пор…

…Вернувшись в свежую стихию,
Я исцелился от огня.
Глубины я проник немые,
И боль оставила меня.
       Я не забыл княжны Мелании,
Ни князя, ни его детей.
В своём исконном состоянии
Я неразлучен для людей —
Живущих здесь и преселённых
Из времени в предвечный Свет.
Любовь связует разлучённых
Как незамедленный Ответ
На все вопросы и призывы,
Воспоминанья и порывы, —
И между нами нет стекла.
       И снова жизнь моя текла
В заботах о моих пределах —
О берегах и глубине:
Природа там покорней мне,
Чем в этой видимости тела!..
Опять я времени не знал,
Ликуя в несозданном Свете,
Я дней и лет не наблюдал,
И снова не считал столетий.
И мне в мерцанье двух светил
Поток веков казался годом.
       Но я однажды ощутил,
Что связь моя с крещёным родом
Надорвана, поражена
И постепенно сведена
Неверием почти на нет:
       В сердцах померк небесный свет,
И поклонились истуканам!..
И, святотатством обуянны,
Секирами разбили двери
Во всех святилищах земли,
И скоро в жертву понесли
Невинных сыновей и дщерей
Тельцу и алчущим ваалам.
       Столетие потоком алым
В земные недра утекает
С их нерождёнными детьми.
Рахиль бесплодная рыдает,
Земля убита их кровьми .
И нечем в глубине дышать,
В чертоге чистого покоя.
Откуда будет прорастать
Святой Руси зерно святое?..
Горят в огне её снопы,
Мерцают вражии серпы.
Рассечена Святая Русь,
Терзает враг её хитон,
И кажется: сейчас проснусь,
Развеется кровавый сон.
Но нет, приходят не во сне
Лихие вестники ко мне
И уверяют: «Ты не спишь».
Сквозь клубы дыма льётся Свет,
И слышу мысленный Ответ:
— Хранитель, что же ты молчишь?
Не просишься пожить средь них,
Тогда — родных, теперь — чужих?
Вот так ты любишь и хранишь
Овец похищенных Моих,
Упавших в волчую могилу…
Превозмоги печаль и боль,
Ступай, проведай, есть ли Соль?
Узнай, не потеряла ль силу
Оставшаяся Соль земли?..
И если сможешь — осоли!..


…Третицей  к людям я пришел
В одежде княжеского зятя.
Не для раба такое платье!
Я госпожу свою нашёл
На берегу в закатный час.
И день ушедший не угас, —
Я уж под кровом и согрет,
Утешен и переодет,
Как странник, терпящий беду.
И каждый день за чашкой чайной
Я слушал повесть про звезду,
Звезду любви необычайной,
Любви сокрытой и молчащей,
Но пламенной, животворящей,
Рождающей разумный свет.
       Я получил уже ответ
На всё, зачем я послан был.
Но мне один из дней явил
Подобье ангелов небесных
В обличье девушки чудесной,
Живой, горящей, одарённой,
Всецело Богу посвящённой…

…А госпожа моя мечтала
Давно и страстно об одном:
Войти в один соседний дом.
Но как найти предлог — не знала,
И как разрушить разобщенье…

 …И вот однажды приглашенье
Нам добрый вестник передал.
Долой сомненья и смущенье,
Тенета гордости и лжи!
В тот вечер Промысл связал
Моей смирённой госпожи
Разорванные части жизни.
И как к покинутой отчизне
Она вернулась в вечер майский.
Мы в дом вошли, как в облак райский,
Под кров надмирный и чудесный,
Под звуки музыки небесной,
Крылом простёртой на земле.
С дарами ангельских искусств,
Процветших в дружеской семье,
Познал я вихри новых чувств
Я, — кладезь тишины глубокой,
Анахорет простой и дикий,
Здесь изучил закон высокий
И тайны музыки великой, —
Как прежде гусли изучил
И их нехитрые лады,
И хоры стройные светил
В подвижном зеркале воды…
Здесь как родной я принят был
С моею доброй госпожой,
Я тайны памяти раскрыл.
И мне внимали всей душой
Боголюбивая вдовица,
Дитя невиданной красы,
Благочестивые девицы…
       Летели райские часы,
Через созвездья, как кометы.
Семья с моею госпожой
В снопах невидимого света
Сроднилась крепко всей душой.
Теперь они — одна семья,
В которую вошёл и я…