Без ума. 3. Сакра Корона Унита

Корниенко и Кравец  были уже на углу, где двухэтажный дом с магазинчиками в подвале и на первом этаже и комнатами, которые сдавались на ночь, на втором. Справа, через дорогу расчищенное после пожара место, на котором стоял каркас из сборного железобетона будущей пристройки к супермаркету.

Завернув за угол, они пошли мимо входа в подвал, мимо двух магазинов с вывесками, которые кричали, зазывая, взывали к редким прохожим: «Пиво», «Табак», «Корм для тварин».

Дальше за металлической оградой гранитные плиты, там же веселый домик и павильон, где принимали заказы на изготовление памятников. Лежал снег. На землю опустились сумерки. Эти черные гробы были как напоминание. Они еще не о конце, но об угасании, пока что о смене дня и ночи.  Предпочтение отдавалось ночи.

С этим местом была связана скандальная история. После четырнадцатого года там на куске пластика над павильоном можно было прочитать: «Для Пор(…)ко скидка на памятник 10%». Хозяин черных камней был большим оригиналом. Когда ему или его сыну, и все же сыну – высокому красивому молодому мужчине, объяснили, что так нельзя, это некрасиво, он заменил эту надпись на другую: (...). Она исчезла, когда его самого не стало. Он умер.

Возле ресторана их уже ждали Коломин, Мовчан, Широченко, Бурлаков и Бабичева.

Ресторан, назовем его – «Сакра Корона Унита», двухэтажное здание с претензией на пышность: с открытыми террасами, с большими окнами, с тонкими колонами (колонетками), которые подпирали арки над ними, пилястрами и прочим, что может только прийти на ум, когда представляешь, например, средиземноморскую Апулию –  как бы выкаблучивалось перед остальными (другими) домами и домишками, которые в архитектурном отношении были ничтожны, выглядели убого, обычно, в это время суток все в пылающее огне, теперь же оно стояло с тусклыми окнами.

-Ну, что? пошли? – смутившись (робко), произнесла Маслюк. Она всегда была такой – очень скромной. У нее прямой нос, запавший рот с тонкими бесцветными губами, землянистый цвет лица, причиной которого могла быть тайная болезнь, усугублял положение – она выглядела очень старо. В глазах острая затаенная боль. Она больше душевная, чем физическая. Хотя, если принять во внимание и ее худобу и неприродную бледность, то и физическая, но ее она уже давно победила или, что будет точнее (вернее), отмахнулась от нее.  На ней серые брюки из плотной ткани, длинная темно-коричневая дубленка и светлая вязаная шапочка, под которой она спрятала цвета золота и пепла (крашенные) волосы.

-Пошли, - повторили за ней все, кто был рядом с ней.

Повторил и Корниенко, пропуская вперед товарищей. Он спустился в бар последним.

Зал большой, под потолком, для создания иллюзии присутствия в салуне были устроены грубые деревянные балки, к ним подвешены китайские светодиодные аккумуляторные светильники, они не горели, а тлели, из полумрака выступала стойка, тоже деревянная. Интерьер грубого сельского бара нисколько не смущал немногочисленных посетителей, к которым присоединились и они.

Их стол стоял рядом с дверью, справа. Там же была вешалка.

«С вешалкой удачно вышло. Можно сказать повезло», - мысленно произнес Корниенко. Пока он шел сюда, то думал, что в баре, наверное, нет гардероба, и куда тогда пристроить полушубок, и уже решил, что повесит его на спинку стула.  Он боялся, что его украдут. Ему было стыдно за свои страхи, но с другой стороны посмотри на вывеску заведения и тут же становится ясно, куда попал, где находишься. Точно не в мечети. Но и в мечети случается, что воруют обувь.  "Вот Коломин не переживает. На нем стеганое пальто из матовой черной плащевки. У него бизнес и по его разговорам денег куры не клюют. Мог бы купить себя что-нибудь поприличнее, а то это пальто, вязаная шапочка (он надевает ее на себя, как средних размеров колокол)  и китайские джинсы".

Когда Коломин снял пальто, под ним еще был тонкий шерстяной свитер на замке.

-И еще свитер, - закончил Корниенко.

Его отец был простецким, с образованием, но какое оно у учителя труда, и точно без предрассудков, то есть не страдал вопросами о том, что можно, а что нельзя, чем сильно отличался от своих коллег, и мог прямо на уроке, разложив на газете хлеб, сало, лук (и что там еще), еще там был термос с чаем, есть.

Корниенко видел, как он ел. Тогда у него было такое чувство, как будто он вымазался. Сцена была, прямо скажем, поганой, и потом случайно, но он увидел то, чего видеть не надо, он подсмотрел. В связи с этим, с тем,  что сделал, что подсмотрел, хоть и случайно, без намерения, он считал, что тоже повел себя некрасиво, поэтому в этот ряд ставил подобные факты из своей биографии, и не хотел этого, но то ли память излишне усердствовала, подсовывая ему их, то ли совесть проснулась.

Его память и Коломина делала в его глазах мелким.