Из дневниковых набросков Всё связанное с зимой

Ну, а теперь слушай, да не перебивай, — пробасил дед Трофим, постукивая костяшками по столу, будто отбивал ритм своей истории. Мы с ним сидели в его старой сторожке у опушки — тут пахло смолой, сушёными грибами и крепким чаем, который он заваривал «по-лесному»: с чабрецом и щепоткой зверобоя. За окном уже темнело, и сумерки ложились на лес, как тяжёлый серый платок. Я придвинулся поближе, подставил ладони к печке — она гудела, будто внутри сидел маленький сердитый ветер. Дед прищурился, будто снова видел ту самую ночь, и начал: — Было это, почитай, год назад. Или два. Не в счёт время, когда речь про такие дела. Когда Миша мне эту быль рассказал, я на его руки посмотрел — а они чуть дрожали, хоть он и старался держать их ровно. Бывает такое: увидишь что-то, что умом не объять, и потом долго дрожь не отпускает. — А если бы она обернулась да на них кинулась? — спросил я. Миша только плечами пожал, а в глазах у него на миг мелькнуло то самое ночное небо, чёрное и беззвёздное: — Не знаю. Наверное, и думать об этом не стоит. Есть места, где лучше не проверять, на что зверь способен. Дед Трофим помолчал, поправил шапку, будто сбрасывая с неё невидимую паутину, и добавил уже тише, почти шёпотом: — Старики говорили, что на таких глухих прудах живёт не рыба и не птица, а сама память болота. Оно помнит всё: и тех, кто утонул, и тех, кто ушёл и не вернулся, и даже тех, кто просто когда-то смотрел на эту воду и думал: «А вдруг там кто-то есть?» И иногда эта память просыпается и ходит по кромке, и грызёт то, что ей положено грызть. Не от злости, а потому что иначе она сама себя съест. Он налил мне ещё чаю, подвинул миску с сушёной клюквой: — Так что, если и будешь рыбачить, ищи места людные. Где рядом деревня, где дым из труб идёт, где люди живут. Там болотная память не держится — ей свет и голос мешают. А в глухомани… в глухомани лучше лишний раз не задерживаться. За окном совсем стемнело. Печка тихо потрескивала, будто соглашалась с дедом. А я сидел и думал: хорошо, что мы сейчас здесь, в этой маленькой, пахнущей травами и дымом избушке, а не там, на том заброшенном пруду. Хорошо, что между нами и этой «памятью болота» — стены, крепкий чай и старый дед, который знает, как с лесом договориться.

Но мысли всё равно возвращались к Мише. Как можно было просто собрать вещи и уехать? Как можно было забыть этот взгляд — мутный, молочно-белый, смотрящий прямо в душу?

— Дед, — позвал я, когда тишина в сторожке стала слишком густой, — а бывает так, что эта память... она за тобой идёт? Ну, если ты уже уехал, но всё равно чувствуешь, что она где-то рядом?

Дед Трофим не сразу ответил. Он медленно допил чай, поставил кружку на стол — звук получился глухим и весомым — и посмотрел на меня долгим, пронзительным взглядом.

— Бывает, — коротко бросил он. — Только это не значит, что она за тобой по пятам шагает. Это значит, что ты оставил там кусочек себя. Свой страх, свой интерес или свой вопрос, на который нет ответа. А память — она как губка. Она впитала твой взгляд, твой испуг, и теперь этот кусок тебя живет там, в тине и иле. И пока ты об этом помнишь — ты всё ещё в безопасности. Но как только ты забудешь... как только тебе станет всё равно... вот тогда она и придет за остальным.

Он тяжело поднялся, подошел к двери и задвинул коклюшку.

— Всё, кончай теребить душу. Спи давай. Завтра рано вставать, лес не любит сонных.

Я лег на нары, укрылся старым, пахнущим пылью одеялом и долго ворочался. Печка в углу затихала, её гул становился всё тише, пока не превратился в едва различимое дыхание. И вот когда я уже почти провалился в сон, когда границы между реальностью и сном начали размываться, я услышал это.

Сначала мне показалось, что это просто шум ветра в трубе. Но звук повторился. Тонкий, едва уловимый, почти призрачный...

Дзынь.

Словно кто-то невидимый коснулся крошечным серебряным колокольчиком самого края моего сознания.

Я замер, боясь даже моргнуть. Звук не был пугающим. В нём не было угрозы. В нём была такая бесконечная, вековая печаль, что у меня самого защемило в груди. Это был звук чего-то потерянного, чего-то, что очень хочет быть услышанным, но знает, что ему никогда не ответят.

Я закрыл глаза и изо всех сил постарался прогнать этот звук, убедить себя, что это всего лишь игра воображения, вызванная рассказами деда. Но где-то глубоко внутри я уже знал: теперь, куда бы я ни поехал и как бы далеко ни ушел от этих лесов, я всегда буду прислушиваться. Прислушиваться к тишине, надеясь, что она больше никогда не заговорит со мной.