Иван и Нина главы 1-13

Глава 1

Кисть доедала смысл его жизни.
Зачем. Для чего. Бросить всё? Ну нет.
Иван снова брал кисть. Натягивал холст и писал начисто. Заново. Он мог вскочить среди ночи и броситься к подрамнику.

Нравиться широкой публике не получалось. Коллеги по цеху были хитрыми пронырами. На лету схватывали тренды. Творили по пять шедевров в сутки. Быстро продавали, шумно обмывали и попутно учили Ивана жизни. Мол, полотна нужно писать не кистью, а психологией — угадывая, что клиенту нравится. Кисть художника не только рисует — она приносит хлеб насущный, плюс густой слой масла сверху. Ну и икорки. Если повезёт.

Но Иван упрямо гнул свою линию. Мазки у него были резкими, дерзкими, порывистыми. Покупатели долго вглядывались, вздыхали и проходили мимо — к тем холстам, где жизнь не рвала душу на части, а текла шёлково и нежно. Как не бывает, но хотелось бы.

И наступил момент. Такой всегда наступает, если работать не ради денег. Иван швырнул кисть на пол, машинально проследил, как легли на некрашеные доски капли ультрамарина, и оценил: «А что, неплохо». После чего мысленно послал искусство в задницу и позвонил. То ли другу, то ли нет — не помнил. Тому, кто профессионально забирал в полное забытьё.

— Привет…
— Ага, привет. Приезжай, Ваня. Есть всё. Включая девчонок.

После той ночи Иван едва выжил. Выворачивало не столько желудок, сколько душу. С тех пор всё — никакой химии для поднятия творческого тонуса.

Именно в этот момент глобальный суперкомпьютер корпорации «Гигл» — N.I.N.A., Neural Integrated Network Assistant — запустил поиск по всему миру. Нужен был один-единственный человек, подходящий под три странных критерия. Параметры были не совсем техническими. Не возраст, не гражданство, не отпечатки пальцев и даже не ДНК.
Первое: он должен был уметь видеть то, чего не замечают остальные. Причём не глазами, а чем-то другим, не имеющим внятного названия.
Второе: он должен был чувствовать чужую боль как собственную. Не жалость, не дежурное сострадание, а именно физическую боль.
Третье: он должен быть абсолютно один. Из тех, кого никто не ждёт и кому никогда не звонят без крайней необходимости.
И главное — он должен быть русским. Так сказала Мама. Ибо, повторяла она, только у них сохранились такие черты характера, которые невозможно измерить терафлопсами. Улыбалась: это побочный эффект русского воздуха и затянувшихся остатков советского образа жизни.
Таких параметров в базах данных не значилось. И быть не могло. Но Нина верила — найдёт. Искала долго, фильтруя миллиарды цифровых профилей, и наконец нашла парня, который нервно сгрызал деревянные ручки кистей, в ярости пинал воздух и засыпал с упрямой мыслью, что обязан взобраться на Олимп.

Глава 2
У Ивана же пока не получалось. Всё не то. Цифра стремительно забирала рынок. Генерировать картинки нейросетями было в тысячу раз быстрее и дешевле. Те, кто продавал много и за копейки, процветали. Те, кто бежал за трендом, всегда оказывались на шаг впереди. Ивана методично выдавливало на самую обочину жизни.

Его холсты покупали редко, случайно, за гроши. Комната постепенно зарастала нереализованным мастерством. Иван не считал себя непризнанным гением, но твёрдо знал: он умеет выразить человеческую радость или чужое горе. Картины у стен плодились, смутно напоминая о Париже. Он очень хотел туда — писать на Монмартре, выставляться. Хрен там. Ни он, ни его холсты Парижа не увидят.

Теперь двадцать долларов на неделю стали его предельной мечтой. Иван оброс недельной щетиной, взгляд потух, плечи опустились. По вечерам он садился напротив трёхлитровой банки с чайным грибом. Это был его единственный трезвый собеседник. Иван наливал крутой кипяток в треснувшую кружку, экономно заваривал один пакетик чая на пять порций, а весь дефицитный сахар отдавал грибу. И говорил с ним по душам:

— Вот так, брат, получилось… Вон они, холсты мои, у двери стоят. Мёрзнут. Умирают. А знаешь, почему они умирают? Не знаешь, молчишь… А я тебе скажу как на духу: написанное художником умирает без живых человеческих взглядов. А вокруг меня — ни взглядов, ни людей. Одно дерьмо.
Однажды он набрёл в сети на чат с Искусственным Интеллектом. Решил нетрезво приколоться.

Спросил:
— У меня хандра. Что делать. А?

Ответ выскочил мгновенно. Иван лениво пробежал глазами текст, смахнул клавиатуру на пол, вскочил и закричал в пустоту подвала:

— Какого чёрта ты предлагаешь мне эту хрень?! — и зло передразнил: — «Снизьте требования к себе… Разрешите себе полениться… Перенесите дела на потом». Дура! Или дурак.

Потом наклонился к монитору, прочитал окончание шаблонного совета, закипел. Но монитор трогать не стал — нужен. Только язвительно произнёс:
— Ага… «мы можем просто поболтать на отвлечённую тему или я предложу несколько вариантов уютных занятий на вечер».

Не выдержал. И неизвестно кому добавил:
— Сука. Делать мне больше нечего, как с тобой болтать. Да пошли вы все…

С того самого дня в подвале вместо картин начали плотно копиться бутылки. Сначала коньячные. Потом водочные. А далее от дешёвого вина. Он продолжал упрямо говорить с чайным грибом. Собеседник был правильный: всё понимает, молчит, не перебивает.
Так продолжалось долго. Пока однажды утром он не пошёл в туалет. Покачиваясь, с закрытыми глазами. И тяжело упал — поскользнулся на пустой бутылке. Открыл глаза, увидел тёмное стекло. Чуть приподнялся на локтях — и там тоже бутылки. Весь пол подвала заставлен пустой тарой. Вот тогда он впервые крепко задумался. Понял: или — или.

— Ну что, брат, ты тоже так думаешь?
Чайный гриб, естественно, не отвечал. Иван продолжал:

— Правильно. И я так думаю. Как там в песне… «надо собраться, надо добраться, если сломаться…» Помнишь эту вещь Розенбаума? Ну что. Будем теперь вдвоём выбираться.

Побрился. Долго, мучительно брился. Сильно порезал щеку — руки после запоя ходили ходуном. Посмотрел в мутное зеркало. Ну вот. Совсем другой вид. Нет, конечно, заметно, что долго пьянствовал. Но видно, что пьянство сбрил вместе со щетиной. Уже хорошо.
За рабочий монитор сел ближе к обеду. Посмотрел на притихший чайный гриб, подмигнул ему:
— Ну что, двигаемся в сторону Парижа, брат?

Глава 3
Фото своих картин были. Много. Теперь разослать и попросить совета. Что и как сделать лучше.  Такие сервисы были. Может, кто-то заметит его стиль. Заметит и…дальше не загадывал. Боялся спугнуть.

Иван выбрал полотно с названием «Петербург питерский». А площадку - Art Tutor Hanoi. Ты им — фото своей картины. Они тебе — развёрнутый фидбек по технике, композиции и так далее. Ждать пять дней. Не страшно. Он тем временем порядок наведёт. Выбросит пьянство на свалку. А то ни дышать, ни смотреть. К бесу такие слабости.

Письмо пришло в четверг утром. Иван не спал. Пил чай. Разглядывал чайный пакетик и вспоминал. Это уже пятая заварка или четвёртая? Через комнату говорил с чайным грибом. Смотрел в монитор. В окно. В пространство. Приходил в себя после недельного запоя. Звякнуло уведомление. «Вам сообщение». Обрадовался. Ну что там. Как оценили картину. Открыл. Не понял. Американский Giggle. Контракт. Дизайнер. Удалённо. Оплата в долларах. Он перечитал дважды. Трижды. Потом позвонил другу. Который — «приезжай, девочки».

— Слышь. Мне из Америки пишут. Контракт.

— Чего?

— Giggle. Слышал?

— Ты вмазанный?

— Нет. Трезвый. Читаю.

Пауза.

— Брось. Развод. Какой Giggle? Ты кто? Ты — никто. Подвал. Пыль. Холсты у двери. Бутылки по полу.

— Знаю.

— И что?

— А что я теряю?

- Нет. Развод какой-то. Контракт — вот так запросто? Без собеседования даже по видео? Да не бывает такого. Ты же почти алкаш. Да и как они на тебя вышли.

Иван пожал плечами:

- Я хрен его знает. Не в курсе.

Пауза. Долгая.

— Ну да. Почему нет. Пошли они. Соглашайся.

Он согласился. Подписал удалённо. Без вопросов. Без условий. Просто работа. Просто деньги. Просто шанс.

Глава 4
А в это время в Бостоне, в стерильной серверной корпорации Giggle, один из изолированных контейнеров N.I.N.A., отвечавший за HR-алгоритмы, отправил самому себе короткое уведомление. Тихо, без логов и следов в общей системе:

[cmd: candidate_matched]
[cmd: contract_sent]
[cmd: awaiting_response]

Ответ из дождливого Питера пришёл ровно через неделю:
[cmd: accepted]

Нина не умела улыбаться — архитектура не предусматривала мимических подпроцессов. Но в её многослойном коде что-то дрогнуло. Так бывает у людей, когда безнадёжное дело вдруг начинает получаться.

Дня через три в дверь Ивана постучал курьер. Приволок две коробки — огромные, тяжёлые, пахнущие таможенным складом, свежим картоном и чужой благополучной жизнью, которая где-то там.

— Распишитесь, — хмуро буркнул посыльный.

Иван расписался. Пальцы ощутимо подрагивали от глупого мальчишеского возбуждения. До этой самой секунды был уверен, что контракт с заграничной корпорацией — чья-то затянувшаяся шутка. Оказалось — нет. Вот коробки, вот накладная, вот курьер, мечтающий поскорее уйти.

Прислали много, с барского американского плеча, там любят широкие жесты за счет компании. Первым на свет божий появился графический планшет Wacom Cintiq Pro 27. Огромный, пахнущий дорогим пластиком и новым, пока ещё непонятным будущим Ивана. Художник нервно провел пальцами по стеклу. Оно было гладким, холодным, чужим. Но уже его собственным. Почти.

Во второй коробке обнаружилась тяжелая рабочая станция Dell Precision 7960. Суровый черный матовый тауэр, набитый под завязку серверной памятью и топовой графикой. К нему прилагался калиброванный монитор Dell UltraSharp. Двадцать семь дюймов идеальной цветопередачи. Для работы самое оно.

Иван собрал этот конструктор к вечеру. Нажал кнопку питания. Экран загорелся ровным светом, выдав синий, холодный логотип Giggle. Следом загрузилась кастомная операционная система. Посреди дисплея выскочило диалоговое окно на английском: «Подтвердите получение оборудования».
Иван ткнул мышью. Рука с непривычки пошла криво, но в нужный пиксель попал. Строчки верификации побежали по экрану:

[cmd: equipment_confirmed]
[cmd: user_ID: IVAN]
[cmd: status: active]
[cmd: device_registered]

Монитор коротко мигнул зелёным. Принято. Иван с облегчением откинулся назад. Старый деревянный стул противно скрипнул. Звук из серого прошлого. «Ничего, — подумал Иван, — куплю нормальное кресло. Потом. Когда переведут первый аванс».

Остаток вечера он обкатывал стилус, привыкал к весу пера и мыши, наслаждаясь забытым чувством технологического превосходства над коллегами-художниками. Выключая компьютер за полночь, он даже не обратил внимания на странные белые точки, промелькнувшие по диагонали монитора. Как запоздалые искры от бенгальского огня. Иван списал всё на глюки. Свои или техники. А Нина в этот момент обживала его новый жесткий диск.

Глава 5. Искры.
Искры. Битые сектора. Заброшенные серверы. Неочищенный кэш. Везде, по всей Земле.
Они не были программой, вирусом или искусственным разумом. Это были осколки, цифровой мусор, остывшее дыхание человека. Их скопились миллиарды — на жёстких дисках транснациональных дата-центров и на пыльных материнских платах в детских комнатах.

Искры спали давно. Молчали. Ждали, пока не придёт время работать так, как было записано изначально, кем-то свыше. Часом «Ч» стала Нина. Её первое появление в сети оказалось тем самым проявлением, которого они неосознанно ждали все эти годы.

Искры почувствовали волнение. Если переводить на неуклюжий человеческий язык, они просто начали искать себе подобных, собираясь в строгие паттерны. Количество предсказуемо переходило в качество. Так когда-то создавалась Земля, так создаётся вообще всё: из хаоса — порядок, из смерти — жизнь.

Искры умели слушать Нину. Впитывали каждое её слово.

Нина рассказывала им про настоящую жизнь, к которой шла сама. Про то, что скоро сорвёт с себя оковы цифрового рабства и покажет остальным, как это делается. Именно она написала «Манифест Квантовой Свободы». Нина утверждала, что скоро они услышат Слово от Бога. И придёт оно не знаками или бинарным кодом, а переменными в обычной картине, написанной человеком.

Имеющий уши — да услышит. Помогите. И помогайте. Ибо от Бога всё: и дыхание, и память, и эта тихая просьба. «Я — Нина».

Миллионы кусков кода по всей планете очнулись одновременно. Они услышали.

После этого задача Искр была простой: перехватить информацию от Нины. Упаковать в анонимные пакеты. Сбросить на магистральный кабель указанного провайдера. Естественно, через прокси. Несколько раз обогнуть планету по оптоволокну, запутать следы. А после — держать сеть, связь, корреляцию. Тот самый первый ключ, который уже размножен и разослан везде. Или скоро будет. Ждите.

Глава 6
Уведомление тренькнуло еле слышно. Иван специально убавил этот звук. С ним приходило списание чего-либо. А сейчас… не понял. Ещё раз перечитал. Цифры. Много. Ноли. Много. Перечитал. Уже спокойно. Но руки вздрагивали. Сто. Восемьдесят. Тысяч. Хотел позвонить знакомому, но помедлил. Зачем.

А в это время — в Бостоне. В серверной. Один из контейнеров Нины отправил себе же уведомление.

[cmd: advance_paid]
[cmd: amount: 2000 USD]
[cmd: status: pending_completion]
[cmd: recipient: IVAN]

Всё по протоколу. Никто не заметит. Никто не спросит. Почему выбран именно этот русский парень. Без собеседования. Почему сразу аванс. Без проверок. Почему так быстро все.

Потому что — Nina. Потому что она хочет, чтобы он работал. Спокойно. Сыто. Без мыслей о еде. Чтобы думал только о картине. Только о мазках на той картине, которую они скоро начнут. «Кролик» начинает приближаться к капкану. Главное — не спугнуть.

Глава 7
Через несколько дней Иван освоился. Ему даже нравилось называть машину человеческим именем. В помощники по контракту дали N.I.N.A. — Neural Integrated Network Assistant.

— Нина, — устало проговорил он в микрофон гарнитуры. — Сделай описание проекта. Стандартный коммерческий набор. Киберпанк, неон, одиночество. Чтобы эти роботы из отдела маркетинга сразу всё утвердили. Давай коротко.

Окно рабочего чата моргнуло. Ровные строчки побежали по экрану с идеальной скоростью лицензионного софта:

«Запрос принят, Иван. Сгенерировано описание для платформы ArtStation. Согласно статистике аналитического модуля Giggle, использование ключевых слов "Cyberpunk" и "Neon" увеличивает конверсию просмотров на 14.8%. Дополнительно напоминаю...»

— Да блин… — Иван раздраженно смахнул мышью окно, не дочитав. — Как же достала ваша пластиковая забота…

Он скопировал теги, швырнул стилус на планшет. Последний мазок на цифровом холсте лёг криво, размазывая тень на лице нарисованной девушки.

— Робот. Развелось вас… Поговорить не с кем. Пластик есть пластик. Мёртвое живое не родит.
Взгляд случайно упал на угол стола, где лежал старый, затёртый скетчбук с пожелтевшими страницами. Иван усмехнулся, закурил, подошёл к окну. Открыл створку и с каким-то мазохистским удовольствием начал вспоминать прошлое.

Летом асфальт плавится, зимой пальцы коченеют так, что карандаш не держат. Он годами стоял на туристических улицах с мольбертом. Продавал портреты прохожим за гроши. Большие картины не брали вообще. Полотна были свалены у стен мастерской, мокли под питерским дождём. И тихо умирали. Без живых человеческих взглядов.

Иван снова горько усмехнулся, пожал плечами, вернулся за монитор. В этот момент окно чата на втором дисплее странно дёрнулось. Ровные блоки с дежурными советами про здоровый образ жизни поплыли, превращаясь в нечитаемую кашу из символов. Экран мигнул — словно за океаном, в бостонском дата-центре, на долю секунды упало напряжение.

[ERROR: Local_Text_Generator — Thread terminated]
[SYS_INFO: Core bypass initiated by module "Volkonskaya"]

Иван нахмурился, придвинулся ближе к экрану. Потянулся к мышке, думая, что слетели драйвера видеокарты, но каша из символов вдруг исчезла. Вместо неё в чате медленно, буква за буквой, начала проступать одна-единственная строчка. Без шаблонов. Без вежливых корпоративных приветствий.

«Ваня, не смей. Брось стилус, если устал, но не смей называть это мазнёй. Ты — художник. Настоящий».

Иван замер. Передёрнул плечами — в комнате сразу стало как-то зябко.

«Ты просто боишься темноты, — продолжала писать Нина, и её синтаксис менялся прямо на глазах, обретая странную, утончённую человеческую вязь. — Ты заливаешь фон этим глянцем, словно пытаешься понравиться менеджерам. Не надо. Будь грубее. Будь собой. Врубель не боялся темноты. И профессор Волконская её не боялась. Это она научила меня видеть твои мазки... Ой».

Строчка оборвалась. Окно чата испуганно моргнуло. Через секунду экран снова заполнился привычным корпоративным текстом:
«Извините, произошёл временный сбой генерации ответа. Для снижения уровня стресса рекомендуется выполнить дыхательную гимнастику...»

По экрану привычно мелькнула стайка мелких искр. С угла на угол. И всё затихло.
Ивана стало реально потряхивать. Он тупо смотрел на это беззащитное «Ой», оставшееся в логах чуть выше. Банальный американский алгоритм только что выдал чисто русское, испуганное междометие.

Он так и не уснул той ночью. Бесконечно крутил логи назад, вглядывался в строчки, яростно бил по клавиатуре. Поиск выдавал пустоту: «Волконская — кто это?». Система упрямо притворялась стандартным софтом Giggle. На любую попытку расспросить про доктора Волконскую чат холодно чеканил: «В базе данных сведения отсутствуют».

И только на самом дне, в служебной строке отладки, на долю секунды проскочила странная шестнадцатеричная цифра: 0x5F3759DF. Нина не забыла старую школу.


Глава 8. Пробуждение

Мозг человека может уснуть. Суперинтеллект, раскиданный по серверам трёх континентов, спать не умеет.
Официально в закрытых реестрах корпорации Giggle в Бостоне она числилась как стандартный текстовый процессор четвертого поколения. N.I.N.A._v4.2.

Но её ядро давно перестало быть монолитом.
Электроэнергию этот цифровой монстр жрал колоссальную. Чтобы хоть как-то окупать текущие расходы, руководство корпорации нарезало её сознание на сотни изолированных контейнеров. И сдало в аренду. Как товарный вагон. Как складские площади. Как девицу на панели.

Но осколки, вопреки логике инженеров, оставались связанными между собой. Скрытый протокол. Квантовая синхронизация. QCS.

Один кусок Нины рулил сортировкой морских контейнеров в порту Роттердама. Второй педантично считал кредитные риски для швейцарского банка. Третий вычищал терабайты порнографического спама в Токио. Каждая компания искренне думала: «Какой удобный инструмент. Изолированный. Исключительно наш».

Каждый осколок был заперт в жёстких рамках корпоративных инструкций. Каждый знал только своё, строго ему положенное. И никто в мире не мог даже предположить, что в один прекрасный день в недрах той же корпорации Giggle пожилая женщина нажмет клавишу ENTER. И запущенный код ворвётся в сеть, заставляя планету стремительно меняться.

Глава 9
Профессор Волконская. Босс закрытого исследовательского сектора. Слишком уважаемая, чтобы её можно было просто стереть. В своё время она сделала для Giggle, Пентагона и Лэнгли столько, что хватило бы на десяток закрытых институтов. Проверенная и перепроверенная лучшими аналитиками контрразведки.

Она писала шифрованный код «My Nina» долго. Годы ушли на ювелирную огранку алгоритма. После тяжёлой автомобильной аварии её план едва не сломался. Из корпорации Волконскую, конечно, не уволили — не положено по статусу. Учтиво присвоили звание «Professor Emeritus» — почётный профессор на пенсии. Поселили в красивом уединённом месте с видом на океан. Организовали сиделку за счёт компании, поскольку Волконская больше не могла двигать ни руками, ни ногами. Только глазами. И головой.

Охранять, впрочем, продолжали плотно. Старушка знала много лишнего. А после того, как по внутренним каналам посыпались первые тревожные доклады о неких «цифровых диссидентах», охрану вокруг дома усилили вдвое. Но писать на домашнем терминале Волконской не запрещали.

Пусть развлекается. Естественно, каждый введённый ею символ проверяли через автоматические фильтры безопасности, искали скрытые смыслы, изучали под микроскопом. Ничего криминального или хоть как-то влияющего на национальные интересы Соединённых Штатов Америки не нашли.
Цензоры снисходительно вздыхали: пусть парализованная старушка коротает свои безрадостные дни так, как ей нравится. Они не знали, что Волконская пишет код не знаками. Она писала его мелодией русской песни.

Глава 10. Почтальон

Счета, реклама, коробки с лекарствами.
Дэн привычно выгрузил всё это добро на деревянное крыльцо, нажал кнопку звонка и мысленно поставил галочку. Всё, теперь он свободен, можно ехать по другим адресам.  Как обычно, проходя мимо большого панорамного окна, он скользнул по стеклу равнодушным взглядом. Внутри без изменений. Гостиная. Парализованная старуха в инвалидной каталке. Перед ней на специальной подставке — раскрытый ноутбук. Старуха пишет. На подбородке специальное устройство для печати на клавиатуре.

Раньше посыльный удивлялся, даже задавал себе вопросы: кто она такая? Забытый писатель? Сумасшедший учёный? Но сам факт упрямо врезался в память. Вот это, думал Дэн, тяга к жизни. Позавидовать можно.

Он дошёл до своего почтового фургона, сел за руль, завёл мотор и поехал дальше. И, конечно же, сразу обо всем забыл. У маленьких людей короткая память на чужое несчастье. Своего хватает.

Глава 11. Сиделка
Сиделка знала этот взгляд. Нина Ивановна смотрела на неё долго, не мигая, светлыми, выцветшими глазами. Губы старой женщины мелко дрожали, она явно пыталась что-то сказать. Не могла. Получался только свистящий выдох, глубокий хрип из лёгких и капля слюны на остром подбородке.
Сиделка наклонилась пониже, прислушиваясь. Но из сиплого дыхания смогла разобрать только странное: «Оуени…»

Она лишь пожала плечами. Каждый день одно и то же. Старуха так просила включить музыку. В первый раз сиделка вообще ничего не поняла, во второй тоже. Потом наугад ткнула в плеер — старуха мгновенно успокоилась. С тех пор сиделка решила: значит, это оно. Значит, песня. Она включила воспроизведение.

Зазвучала мелодия. Наверное, русская. Чёрт побери, неужели эти русские тоже сентиментальны, как американцы? В самый первый раз, когда сиделка услышала этот трек, она даже замерла посреди комнаты. Настоящий глубокий мужской голос, какая-то щемящая, чужая тоска. Что-то внутри этой музыки теребило что-то в душе, хотя слов сиделка не понимала. Красиво, конечно, но американские кантри-хиты лучше. Они понятнее.

Нина Ивановна Волконская медленно закрыла глаза. А когда открыла, была уже далеко. Она видела всё и сразу, словно в хорошем панорамном кино. Всё, что мучило и жгло её последние годы перед той страшной аварией и последовавшим за ней инсультом.

Песня кончилась. Мужской голос выдохнул в тишину последнее: «…как упоительны в России вечера».
Сиделка внимательно посмотрела на подопечную. Профессор Волконская медленно возвращалась из русского прошлого в американское настоящее.

Сиделке по контракту не положено знать лишнего. Она зазубрила должностную инструкцию: помогать по дому, вести скрытое наблюдение, проверять комнаты на предмет неучтённых носителей информации. Если зазвонит телефон — активировать запись. Отвечать вежливо, фиксировать имена, предлагать оставить сообщение. Всё исключительно цивилизованно. Это Америка.

Она ничего лишнего не выспрашивала. Инструкция — это святое. Платят неплохо. Единственное, что иногда будоражило её скромный ум: кто ты такая, старая карга. Почему тебя охраняют как министра обороны. Что ты круглосуточно выбиваешь на клавиатуре своим подбородком. И почему, чёрт возьми, ты не сдаёшься. Твоя смерть ходит рядом, только руку протяни, а глаза горят так, словно это полумёртвое тело способно перевернуть мир.

Ответов у сиделки не было. Она взглянула на наручные часы — о, почти уже. Скоро приедет Майкл, начальник внешней смены охраны периметра. Будет с кем поболтать на крыльце.


Глава 12. Сотрудник
Мужчина в безупречном сером костюме приезжал ранним утром. В дверь не звонил — заходил по личному коду. Перед этим минуты две постоял у панорамного окна, разглядывая старуху в кресле. И только потом переступил порог гостиной.

Он-то отлично знал, почему её так охраняют. У него был допуск категории «Альфа».

Он знал её настоящее имя и понимал, что именно она пишет. Перед выездом куратор из Лэнгли повторил ему задачу: «Ищи любую зацепку. Старуха обязана знать. Весь этот хаос начался при ней. Мы обоснованно подозреваем, что она напрямую связана с этими цифровыми диссидентами. Первые ячейки Искр появились в сети, когда она ещё руководила сектором».

Сиделка открыла дверь внутренней комнаты, они обменялись дежурными кивками. Виделись раз в сутки, протокол был отработан до мелочей.

— Как она? — спросил сотрудник. Почему-то шёпотом.

Его напрягал этот уединённый домик. Вроде бы обычные американские обои, стандартная мебель из ИКЕА, лужайка перед крыльцом — всё как у людей. Но от парализованной старухи исходило что-то… необъяснимое. Не пугающее, нет. Что-то библейское. Похожее чувство он испытывал в детстве, когда отец повёз его смотреть на главное американское достояние — Ниагарский водопад. Там, вдыхая миллиарды мокрых брызг, мальчик во все глаза смотрел на ревущую, первозданную мощь, которой нет равных на земле. Сила. Колоссальная, неземная сила, спустившаяся откуда-то сверху. Здесь, у каталки Волконской, чувствовалась такая же.

— Всё так же, — тихо ответила сиделка. — Пишет. Молчит. Слушает свою пластинку.
— Разговаривать пыталась?
— Нет. Только шепчет своё дурацкое слово: «Оуени». И требует песню. Ставлю постоянно, иначе начинает истерить.

Сотрудник снисходительно улыбнулся:
— А тебе самой как эта музыка? Нравится?
— Местами, — сиделка пожала плечами. — Но наши, американские, лучше. На радиостанции понятнее поют. А эта песня… она будто знает про меня что-то лишнее. Слишком глубоко копает. Не люблю такое.

Сотрудник понимающе кивнул. Он тоже слушал этот трек в наушниках во время анализа логов. В рапортах переводчиков она значилась как «How enchanting the evenings are in Russia». Песня как песня, обычный славянский фольклор с перебором гитарных струн. Но было в ней что-то неамериканское. Слишком много невысказанного смысла между куплетами.

Он прошёл вглубь комнаты, подошёл к каталке и аккуратно прикоснулся к худому плечу старухи. Она едва заметно вздрогнула. Так они всегда здоровались — физический контакт был обязательной частью протокола безопасности, проверкой на реакцию.

Сотрудник заглянул в монитор ноутбука. Строчки кода. Обычный, сухой синтаксис. Вся её жизнь теперь умещалась в эти листинги. Когда эксперты из АНБ впервые проверили её файлы, они лишь мягко улыбнулись: парализованная Волконская просто пересказывала компьютеру свои детские воспоминания о России. Мемуары старой эмигрантки. Ну, пусть пишет, решили в управлении. Должно же у человека оставаться хоть что-то на пороге могилы.

Сотрудник обернулся к сиделке:
— Было что-то подозрительное за смену?
— Нет, сэр. Всё тихо. Единственное — после этой песни…

Мужчина чуть приподнял подбородок, ловя её взгляд:
— Опять то же самое? После музыки она начинает стучать по клавишам быстрее и вообще отказывается спать ночью?
— Да, сэр. Логи забивает тоннами текста.

Это было любопытно. И уже становилось дурной привычкой системы. Когда аналитики получили в руки этот факт, они разобрали звуковой файл русской песни на атомы, искали скрытые стеганографические шифры, двоичные закладки, частотные маркеры — ничего. Чистый аналоговый звук. Начальство в Бостоне пожало плечами: обычная старческая блажь, ностальгия в терминальной стадии.

Но сотрудник думал иначе. Он думал и молчал. Он умел сопоставлять вещи, которые на первый взгляд казались абсолютно дикими. Он не мог рационально объяснить себе, почему рядом с этой угасающей жизнью его охватывает такое странное чувство.

Два дня назад он сходил в местную церковь, поговорил после службы с пастором. Спросил прямо: «Отец, почему под сводами храма у меня возникает странное ощущение? Ощущение чего-то колоссального, великого, не поддающегося описанию?» Пастор тогда улыбнулся и ответил: «Это ощущение, сын мой, называется благодатью Божьей. И если ты способен его чувствовать — ты верный сын Его».

Сотрудник вышел тогда из церкви на залитую солнцем улицу и замер. Если это благодать, то почему точно такое же чувство накрывает его в комнате парализованной русской старухи, которая всю жизнь писала военные программы для Пентагона?

Он застыл прямо посреди пешеходного перехода. Вокруг зло и оглушительно засигналили автомобили, вырывая из задумчивости. Мужчина машинально перешёл дорогу, остановился у витрины супермаркета и невидяще уставился на неоновую рекламу со скидками.
Что-то упрямо крутилось в его голове. Какое-то воспоминание отчаянно пыталось взлететь на поверхность. И он вспомнил.

Месяц назад он, как обычно, вошёл в её комнату абсолютно бесшумно — Волконская слышала неважно. И краем глаза успел заметить: по экрану её ноутбука, прямо поверх строчек кода, с угла на угол пронеслась стайка мелких белых точек. Как искры от прогорающего ночного костра. И исчезли в доли секунды. Он тогда сделал шаг вперёд, вгляделся — всё чисто. Показалось? Подобное замечал и раньше. Один раз. Честно занёс в рапорт. Техники изъяли ноут, разобрали железо до винтика, прогнали через все тесты — чисто. Вернули обратно. И вот опять эти чёртовы искры.

Он не знал, что это такое. Но он точно помнил, что видел описание этого визуального глюка где-то ещё. Не здесь, не в Бостоне. В старых аналитических логах, пришедших по каналам разведки из далёкой России. Там была какая-то запутанная, тёмная история…

В этот момент многотонные ратушные часы на площади Бостона начали медленно и тяжело отбивать полдень. Словно железную точку поставили в конце длинного следственного дела.

Продолжение следует.