Глаза пустой комнаты

  Полустанок, на перрон которого ступил Тимофей, выходя из электрички, был для него местом особым. Всегда, когда бы ни приезжал в небольшой городок под Ростовом, в котором родился и рос, он испытывал чувство необыкновенного уюта и безраздельной безопасности, каковые редко ощущал, живя в шумном, ни на минуту не затихающем мегаполисе. За время его отъезда из посёлка всё настолько изменилось, что в заброшенной станции и разбитой дороге, ведущей к самому Несветаю, цветущую и некогда густонаселённую местность было попросту не узнать. Даже речушка Несветаевка, как называют её местные жители, в которой ещё мальчишкой-живчиком Тимоша купался и ловил мальков на поплавок «гусиное перо», теперь напоминала небольшой грязный ручеёк, заросший высохшей и вязкой бурой тиной.
  Шагая по давно знакомой дороге к дому родителей, Тимофей Сергеевич Чуев вспоминал те годы, когда учёба в институте и приезд домой после сессий доставляли ему ни с чем не сравнимую радость. И отец, и мама просто не чаяли души в единственном сыне и всегда готовились к его приезду как к празднику. Много позже, когда он привёз на показ родителям невесту, а затем и жену с маленькой годовалой дочерью, отношение к нему и его успехам в карьере абсолютно не изменилось. Скорее наоборот, его прикрытая молчаливостью врождённая гениальность в душе родителей только крепла. Оба постаревших предка пророчили ему большое и благополучное будущее, одобряя его во всех поступках и начинаниях. В маленькой же внучке Луизе, или просто Лу, как они называли девочку, дедушка с бабушкой нашли самую изумительную отдушину от многих непрекращающихся проблем в своём приходящем в упадок периферийном посёлке.
  Теперь, после похорон родителей, ушедших буквально один за другим, отъезда повзрослевшей дочери за кордон и развода с женой, Тимофей Сергеевич, которому оставалось до пенсии всего ничего, был вынужден выставить на продажу оставшееся ему в наследство родное гнездо, за которым и смотреть-то нынче уже было некому.
   — Здравствуйте, дедушка. Как ваше здоровьичко? — поинтересовался Чуев у сидевшего на шаткой лавочке седого старичка с огромной, расчёсанной в пробор бородищей. Несмотря на июльское тепло, на дедушке была надета тёплая стёганая фуфайка да латанные на пятках и подвёрнутые в халявах старые валенки.
   — И тебе, сынок, не хворать... Ты кто ж такой будешь? Подходь ближче, зор уж не тот...
   — Сосед я ваш, дедушка Митя, — Тимофей склонился над стариком, чтобы ему было лучше слышать. — Сын Сергея и Полины Чуевых.
   — Уж не Тимошка ли сам?.. С го;роду, значить? Никак домой захотелось?..
   — Захотелось... — неопределённо повёл плечом Чуев. — Думаю дом привести в порядок. В огороде прибраться. Да на кладбище к своим схожу... Ваши-то как?.. Навещают вас с бабушкой Верой?
   — Вовка, сукин сын, ужо два года рожи в семью не кажет. Всё по морям да океянам. Вовку-то мово помнишь?..
   — Помню, конечно помню, дедушка. Он же с отцом нам крышу перекрывал. А теперь, слышал, капитаном на сухогрузе ходит... Дети-то его приезжают? Чем они заняты?
   — А то как же! Кожное лето в акурат у нас с бабкой. Надысь тольки отгостились. Владик по военной линии пошёл, а Любашка с мужем по заграницам за товаром мотаются. Ты-то как сам? Надолго к нам?.. Помню, Поля, матирь твоя, сказывала, сердечком маешься?..
   — Бывает... Отпуск у меня, дедушка Митя. Побуду недельку-другую...
  Быстро распрощавшись со стариком из-за боязни расспросов о семье и здоровье, Тимофей прошагал к калитке родного дома и, нашарив за ней рукой щеколду, ступил на старый деревянный настил, служивший во дворе своеобразным тротуаром. После поминок матери (а она ушла из жизни тремя неделями позже отца) в доме никого не было. Похороны помогли организовать соседи и поселковые люди, которые знали его родителей много лет. Они же разобрали длинные столы и убрали комнаты после поминального обеда.
  Чуев медленно прошёлся по дому: в стряпчей постоял у побеленной, давно остывшей печи, вспоминая, как мама в чугунках готовила в ней вкуснейшую картошку, и, пройдя в просторный зал, присел на застеленный пледом пружинистый диван. Казалось, что вот прямо сейчас в комнату войдёт отец или улыбающаяся мама, и вся реальность отступит под напором его цепкого зрительного воображения...
  Застигнутый этими мыслями, Тимофей подспудно никак не мог понять: что же во всей домашней, привычной ему обстановке кажется несколько необычным? И вдруг взгляд его упал на стоящее в углу огромное старинное трюмо. Оно, в отличие от всех находящихся в доме зеркал — в сенях, в спальнях и на веранде, застеленных до сих пор простынями согласно принятому ритуалу похорон, — стояло хорошо вытертым и открытым. На лакированном трюмо не было ни пылинки, хотя находящийся рядом с ним раздвижной стол был покрыт ею довольно обильно. Мало того, этот тяжеленный комод с зеркалом всегда, на протяжении многих лет, находился в спальне родителей, и трудно было себе представить, для чего его вообще оттуда вынесли... Пожав плечами и не найдя этому объяснения, Тимофей коротко махнул рукой, отгоняя навязчивую мысль, и, пройдя в сени, где на вешалке висела различная одежда родителей, переоделся в рабочую, давно выцветшую отцовскую робу.
  До вечера он успел прогрести граблями огород с торчащими из-под земли высохшими стеблями огурцов и помидоров, закопал вырытую под забором соседскими курами яму и затопил печь, чтобы посмотреть, не дымит ли она и есть ли необходимость в её подмазке и побелке.
  С наступлением вечера Чуев разогрел на ещё не остывшей печи незамысловатый ужин, привезённый им из города, и, повечеряв, устроился на диване с желанием отдохнуть и посмотреть телевизор. Света он не включал сознательно, так как не хотел, чтобы соседи зашли в такой поздний час и замучили его расспросами о семье и городской жизни.
  Сам он, скорее всего, не смог бы ответить, когда это началось... Телевизор, экран которого бросал меняющиеся отблески по всей комнате, вырывая из мрака детали интерьера, был включён Тимофеем без звука, чтобы не мешал дрёме. При взгляде на трюмо, стоявшее в углу, вначале он ничего странного не заметил. Но затем его мозг пронзила совершенно неожиданная и несуразная мысль, а присмотревшись пристальнее к отражению в зеркале, он вдруг увидел приоткрытую в спальню родителей резную дверь. В реальности же дверь была закрыта: он сам перед тем, как улечься на диван, плотно её прикрыл!
   — Ну, знаете ли!.. — Чуев рывком поднялся с дивана и включил свет.
  Однако это мало что изменило. В трёхламповой люстре, висевшей под потолком, зажглась только одна лампочка, да и та светила тусклым желтоватым светом. Не подходя к самому трюмо, в отражении зеркала Тимофей увидел чистый от пыли стол, старую настольную лампу, стопку книг в старых переплётах и любимую отцовскую чашку, из которой тот всегда пил чай. На лбу у него выступил холодный пот, вспотели ладони и пересохло во рту от непонимания увиденного. Раздвижной стол в горнице, в отличие от отражающегося в трюмо, был абсолютно пуст! Кроме всего прочего, в тёмном проёме приоткрытой двери, хорошо видной в отражении, на него смотрело лицо со знакомыми ему чертами, но Тимофей мог бы поклясться, что никогда прежде его не видел!
   — Нет-нет, — пробормотал Чуев, попятясь. — Что это? Откуда галлюцинация?.. Что я делаю не так?!..., - схватившись за сердце, он выскочил во двор.
  Ночь Тимофей провёл на скамейке в летней кухне, выстроенной им самим лет пятнадцать назад по просьбе матери. Двери небольшого, но добротного помещения перед сном он закрыл на шпингалет и врезной замок. Лёжа на спине, Чуев периодически поднимал голову и прислушивался к любому шороху. Сном это назвать можно было с большой натяжкой. Поднявшись, как говорят, ни свет ни заря, умылся из рукомойника во дворе, выпил чашку чая, всегда хранившегося на полке летней кухоньки, и вышел во двор в глубоком раздумье над одним, но самым насущным и острым вопросом: что же делать дальше? В этот момент его окликнули с улицы.
   — Тимофей Сергеевич, с добрым утром вас! — за калиткой стояла не старая, но уже и не молодая сорокапятилетняя соседка Мария Ильинична Грошева, жившая неподалёку от Чуевых. Все в посёлке звали её тёткой Марией или просто Ильиничной.
  Грошева в посёлке была личностью известной и всеми уважаемой. В её доме побывало большинство жителей Несветая. Переданные ей от её прабабки способности народной целительницы наделили тётку Марию всеобщим почтением и даже боязнью в чём-то её прогневить. Кому-то она помогала при порче и снятии проклятия, кого-то лечила от испуга или бессонницы, а кому-то помогала приворожить любимого или любимую.
   — Я тут вам пирожочков принесла на завтрак... В дом-то пустите?
   — Заходи-заходи, Ильинична!.. Прости, не проснулся ещё, — Тимофей поспешил к калитке и впустил гостью во двор.
  Грошева внимательно разглядывала Чуева и, увидав открытую в летнюю кухню дверь, нахмурив брови, поинтересовалась:
   — Уж не в кухоньке ли вы, Тимофей Сергеевич, сегодня ночку ночевали?
   — Ну да. Там прохладнее, да и чаёк рядом... Слушай, Мария, не томи... Ты по какому поводу? — Тимофей инстинктивно приложил руку к груди, почувствовав, как сдавило сердце и на лбу выступил пот.
  Тётка прошла в летнюю кухню и поставила на стол тарелку с принесёнными, ещё тёплыми пирожками. Вернувшись к Тимофею, прислонившемуся к стене дома, она негромко, но внятно бросила:
   — Уезжай, Тимоша. Приедешь, как только кончатся сороковины от похорон матери. Ничего не бери из дома — пожалеешь. За двором я присмотрю...
  Грошева вышла со двора и тихо закрыла за собой чуть скрипнувшую калитку.
  Чуев ещё некоторое время отрешённо смотрел вслед соседке, а затем, подбоченившись и подняв голову к небу, выдавил:
   — Ради Бога, не впутывайте вы меня в ваши поселковые выдумки и прочую белиберду! На улице двадцатый век!.. Но вы, судя по всему, очевидно, об этом не информированы... Наконец... у меня просто был сердечный приступ!
  Целый день Тимофей провёл в заботах. Подправил покосившийся за огородом забор, полил единственную, но разросшуюся яблоню и, пообедав тёткиными пирожками, принялся за уборку в небольшом, вместительном сарае. В дом он почти не заходил. Если что-то и было ему нужно, всё находилось в сенях или, на крайний случай, в стряпчей. На дворе постепенно стемнело. Устраиваясь опять на ночлег в летней кухне, ему в голову вдруг пришла разумная идея:
   - Чёрт возьми! Это что же..., я не могу ночевать в своём доме?! Да закрыть простынёй это галлюциногенное трюмо и дело с концом!... И почему я это не сделал сразу, по приезду?!...
  Байковая плотная простыня быстро нашлась в шифоньере спальни родителей. Сложив её вдвое, Чуев быстро прошёл к трюмо и одним махом набросил простыню на вдруг засветившееся ярким белым светом зеркало.
  Уже в следующую секунду он ощутил сильнейшую боль за грудиной и, как ему показалось, потерял сознание. Но через мгновение он увидел рядом с собой тот самый стол с настольной незажжённой лампой, стопкой книг и отцовской чайной чашкой, которые вчера так сильно напугали его в зеркальном отражении родительского трюмо!...
  Из приоткрытой двери в спальню отца и мамы, куда глянул Тимофей, выглядывал ещё не старый, хмурый человек, и Чуев неожиданно вспомнил, что видел его в старом семейном альбоме! Это был его ещё молодой, пропавший без вести в угольной шахте дед по материнской линии. Маленькому Тимоше тогда едва исполнилось два года.
  Самого трюмо больше в комнате не было... Но в том месте, где оно до этого стояло, в воздухе повисло некое окно, напоминающее по размеру вынутое из трюмо зеркало. Оно было закрыто байковой простынёй, с той..., обратной стороны.
  Никакого страха Чуев больше не ощущал, хотя и понял сразу: он в мире мёртвых.