Из дневниковых набросков

 Василий лежал на лежаке и смотрел на огонь. Метель не утихала. Она всё так же завывала за окном, всё так же бросала в стекло колючие снежинки. Но Василию вдруг стало тепло. Он закрыл глаза и снова увидел своего друга. Огромного, лохматого, с добрыми глазами. И ему показалось, что Пушистик рядом. Что он лежит где-то там, за стеной, в снегу, и охраняет его сон, как охранял когда-то в тайге. И Василий улыбнулся — впервые за много дней.
 Эта улыбка была похожа на первый луч солнца, пробившийся сквозь многолетнюю мглу. Василий чувствовал, как тяжесть, сковывавшая его грудь с самой той ночи в тайге, наконец начала отступать, превращаясь в легкую, почти невесомую грусть.

Он вспомнил, как они впервые встретились. Это не было похоже на встречу человека и зверя. Это была встреча двух одиночеств. Тогда, в густых зарослях кедра, Пушистик не рычал и не защищался. Он просто стоял, огромный и неподвижный, как скала, покрытая мхом, и смотрел на Василия так, будто знал о нем всё: и его страхи, и его слабости, и его невыносимую жажду жизни.

С тех пор они стали одним целым. Пушистик не был просто псом или просто зверем — он был живым оберегом. В тайге, когда ночные тени становились слишком густыми, а звуки леса — слишком пугающими, Василий чувствовал рядом тяжелое, мерное дыхание. Это тепло было надежнее любого костра. Оно говорило: «Я здесь. Ты не один. Мы справимся».

Василий открыл глаза. В комнате было темно, лишь багровые отсветы от угасающих углей танцевали на потолке. Метель за окном вдруг на мгновение стихла, и в этой внезапной паузе ему почудилось знакомое, едва уловимое движение — словно кто-то невидимый, огромный и теплый, прошел мимо порога, принося с собой запах хвои и чистого снега.

— Спасибо тебе, старый друг, — прошептал Василий в пустоту.

Он понял, что Пушистик не ушел. Он просто сменил форму. Теперь он был в этом тепле, которое внезапно разлилось по телу; он был в этой тишине, которая больше не пугала, а оберегала. Он стал частью того самого мира, который раньше казался враждебным, но теперь, благодаря этой памяти, стал домом.

Василий медленно погружался в сон. И в этом сне не было холода, не было метели и не было одиночества. Там, среди бескрайних, залитых золотым светом лесов, бежал огромный, лохматый силуэт, и навстречу бесконечному лету, он оборачивался, чтобы убедиться: его человек идет следом.

Сказка о великом друге превратилась в быль, которая теперь жила в сердце Василия, согревая его лучше любого камина. И пока жива эта память, никакая метель не сможет его забрать.