Посёлок городского типа. Хеллоуинская глава
И тяжелее всех это было Пупси.
Пупся не выходил уже второй день. Он не лежал даже — он висел: низко-низко, почти касаясь земли, в кустах под Катькиной верандой, сложив свои маленькие ручки и глядя перед собой в одну точку. Верхушка его — та, что обычно вспыхивала мягкими язычками, — опала и поникла, как остывший огонёк. Когда Мая присаживалась рядом и заглядывала в кусты, он открывал один глаз, мурлыкал — коротко, вежливо, по-призрачному, беззвучно, — и закрывал снова.
— Он грустит, — сказала Мая Августу.
— Он просто сидит, — сказал Август.
— Висит. Это как грустит. Ты не видел его летом. Летом он был хозяин, а сейчас он — занавеска.
Август подумал и признал, что сестра права. Пупся был сердце посёлка, а посёлок осенью засыпал понемногу: улицы пустели, огни гасли раньше, дядя Гриша накрыл колодец фанерой до весны, как будто закрыл ему глаза. Пупся никого не щекотал, ни в одном окне не заглядывал, не мурлыкал в тон Таниным песням. Он просто висел. И посёлок висел вместе с ним — тихий, остывающий.
И тогда Мая придумала спасение.
— Пойдёшь с нами, — сказала она в кусты.
Оба глаза открылись разом.
— Хэллоуин будет, ты в курсе? Весь посёлок гулять пойдёт. В костюмах, с колядками. Ты с нами. Решено.
Пупся вылез из кустов неохотно — так, как выходят из отпуска, у которого не было конца. Но уже на середине дороги он начал понемногу вспыхивать: сначала чуть заметно, потом ярче, а к базару верхушка его горела ровно и весело, как фонарик. Мая старалась не показывать виду, но ей было приятно. Очень.
Хэллоуин в посёлке был свой, не как в городе. В городе — тыквы с вырезанными мордами и конфеты за «утку или угощение», а здесь — своё: посёлок вообще любил смешать всё чужое со всем своим. Наряжались кто во что: Катька — вампиршей, с большими серёжками и платком набекрень; Наташа — русалкой, с блёстками на боках; Леночка — зайцем, потому что костюм зайца переходил в их семье по наследству от трёх поколений и уже никого не пугал, но все привыкли. И по домам ходили с колядками — старинными, выпрошенными у бабушек: «Коляда, коляда, подай бабка пирога…» Хозяева выносили пирожки, конфеты и, если колядки были хорошие, — больше пирожков. Если плохие — меньше, но всё равно выносили: посёлок не жадный.
— Между прочим, тебе нужен костюм, — сказала Мая Августу за час до выхода.
— У меня есть, — сказал Август. — Белый халат. Очки. Тетрадь. Я в нём всю жизнь хожу, просто осенью он заметнее.
— Учёный — это не костюм, это диагноз.
— Тогда у меня идеальный костюм.
С Пупсей разговор был отдельный. Мая отвела его на веранду и присела на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. Это было её правило: с Пупсей — на одном уровне.
— Слушай сюда. Ты идёшь с нами. Одно условие. Никого не щекотать.
Пупся выпрямился — вообще весь, от нижнего краешка до макушки. В его огромных пуговичных глазах отразилась целая драма.
— Я знаю, я знаю. В тот раз на девичнике ты не со зла. Ты хотел, чтобы было весело. Но Леночка до сих пор вздрагивает, когда кто-то сидит у стены. А Катька так вообще…
Пупся потупился. Верхушка его поникла.
— Поэтому: никакого щекотания. Обещаешь?
Пупся медленно поднял правую ручку — и, ни на кого не глядя, маленьким пальчиком погладил воздух: мол, вот так бы, вот этак…
— Не начинай. Я серьёзно.
Пупся вздохнул — по-призрачному, без звука, но так, что стало понятно: вздохнул. И кивнул. Один раз. Торжественно.
— Вот и молодец, — сказала Мая и потёрла его холодный бочок — единственное место, до которого он сам не мог дотянуться почесать. — И потом… я тебе кое-что скажу по секрету. Ты самый смешной, когда сдерживаешься. Правда. Вся комната это видит.
Пупся тут же вспыхнул — весь, до кончиков ушек.
Первым делом компания отправилась за вкусняшками — колядовать голодным нельзя, это знает каждый. У Клавы были яблоки в карамели, у пекарни — «страшные» пирожки с изюмными глазами, которые Клава называла «скелетными». Пирожки можно было брать по два — и колядовать через два дома, а потом возвращаться за добавкой.
У Клавиного прилавка к ним подвалили девчонки — и с ними девушка, которую Мая видела впервые.
Алла.
Она приехала из города гостить у тёти на весь месяц — и за эту неделю успела рассказать посёлку о себе примерно всё. Что у неё в городе чёрный пояс. Что она снималась в рекламе — по телевизору, в полдень, её показывали четыре секунды, но это уже всё. Что у них подъезд с видеоглазком. Что она видела настоящее привидение — в три этажа, прямо из окна третьего, но папа стёр фото, потому что испугался. Сегодня она была вампиршей — плащ, ошейник с «кровью», помада тёмная, почти чёрная. И вела она себя так, как ведут вампиры, у которых хватило смелости выйти в свет, но ещё не хватило жертв.
— Итак, — сказала она, вставая так, чтобы все её видели: спина прямая, подбородок приподнят, плащ наброшен ровно, как мантия. — Поскольку вы, судя по всему, никогда не видели, как отмечают Хэллоуин правильно, я вам объясню. В городе этот вечер называется «ночь королевы». — Она сделала паузу, как делают актёры. — Угадайте, кто королева.
— Клава? — спросил Август.
— Я, — сказала Алла с достоинством того, кто не заметил шутки. — Это не вопрос. Это констатация. Просто вы не привыкли, что рядом с вами королева ходит.
— А короны нет, — заметила Леночка.
— Короны не носят. Корону носят те, кому надо доказывать. Королеве достаточно того, что все знают. — Алла обвела всех взглядом, задержалась на Мае. — Ну, почти все.
— А чем занимается королева? — спросила Наташа — она не издевалась, она честно не понимала.
— Всем. В городе у меня есть своя стая. Мы с ними гуляем, они со мной советуются, я за ними присматриваю. Обычное дело. — Она поправила плащ жестом, отточенным перед зеркалом. — Здесь вас придётся натренировать заново. Вы отстали лет на пять. Ну, ничего. Я добрая.
— А по поясу, я слышала, ты мастер, — вставила Катька с восторгом.
— Чёрный пояс, — сказала Алла и на секунду отвела взгляд. — Почти чёрный. Тёмно-серый, если точно. Тренер сказал, что я гениальная, но это секрет.
— А реклама? — спросила Наташа.
— Четыре секунды по телевизору, — сказала Алла уже спокойнее, привычнее. — Полдень, все смотрели. Папа потом соседям показывал.
Мая слушала — и замечала то, чего не замечали остальные. Алла ни разу не рассказала одну и ту же историю одинаково. Чёрный пояс то был «почти чёрный», то «самый настоящий», то «тренер сказал, что я гениальная». Привидение в три этажа за неделю успело поменять три окна и один подъезд. Алла врала, как рисуют по памяти: каждый раз чуть по-другому, потому что оригинала нет.
И ещё Мая заметила главное — то, за чем следила только она: после каждой истории Алла оглядывалась. Быстро, краем глаза, на долю секунды — проверяла: поверили? Сколько поверили? Достаточно ли?
«Она врёт, как будто сдаёт экзамен, — подумала Мая. — Каждый раз. И всегда боится, что не сдаст».
Это было единственное, что Алла делала искренне, — и Мая почему-то от этого чуть смягчилась. Хотя врать она всё равно не перестала.
— Учёный, значит, — Алла прищурилась на Августа, когда очередь дошла до него. — А у нас в городе учёные выглядят по-другому.
— Это потому, что я настоящий.
— Настоящий учёный. И что ты открыл?
— Пока — один посёлок.
— Подумаешь. Посёлок. — Алла пожала плечами, но разговорить его так и не смогла, и это её почему-то задело больше всего. Она вообще не привыкла к людям, которые не велись.
Невидимый для людей Пупся летел рядом и смотрел на Аллу почти с уважением. Он знал, что такое рассказывать о себе страшные истории. Только у него они были настоящие.
От базара дорога шла мимо школы — и у школы их ждала Таня.
Она не выходила дальше крыльца — никогда не выходила, это было её правило и её граница, — но сегодня, в Хэллоуин, у неё было особое право: в этот вечер по посёлку ходят страшные, и никто не удивляется. Она стояла в тени классной доски над крыльцом — тёмная, почти невидимая, если не знать, куда смотреть, — и Мая увидела её первой, как всегда.
— Ты чего не идёшь? — спросила Мая, подойдя ближе. — Твоя же ночь. Все страшные вышли, а главная — сидит.
— Я не сидела, — сказала Таня. — Я ждала. Вы обещали зайти перед колядками.
— Мы зашли.
— Вы зашли бы. Я проверяла. — Таня посмотрела на Пупся — и верхушка его, вся встрёпанная от дороги, тут же разгладилась. Он спустился к ней на уровень руки и сделал то, что делал всегда у крыльца: лёгкий, беззвучный, по-призрачный поклон — полукруг, как делают галантные старинные коты на картинках. Таня сделала ответный — головой, чуть наклонив, как делают дамы на тех же картинках. Это был их старый ритуал, никем не придуманный и никому не объяснённый. Мая однажды спросила, откуда он. Таня ответила: «Он был до меня. Он будет после меня». Больше она об этом не говорила.
— А костюм у тебя будет? — спросила Наташа, которая знала Таню как «странную девочку из школы» и была с ней вежливо-почтительна, как все девчонки после того девичника.
— У меня всё — костюм. Всю жизнь.
— И что, ты страшнее всех?
— Я не страшнее. Я — подлиннее, — сказала Таня без улыбки, но так, что все поняли: шутка. И засмеялись.
— Пойдём с нами? — Мая знала: дальше крыльца Таня не пойдёт, но до угла — по своей улице, вдоль своего забора — можно. Осенью правила у Тани были чуть мягче.
— Дойду до угла, — сказала Таня. И до угла дошла — рядом, чуть позади, как идут те, кто не уверен, что имеет право идти впереди. А у угла остановилась, кивнула и осталась — маленькая, бледная, с огнями посёлка за спиной. Пупся оглянулся на неё ещё три раза, пока она не скрылась за поворотом. Она подняла руку — не помахала, а именно подняла, как поднимают флаг: мол, иду, иду, всё хорошо.
— Она странная, — сказала Алла, которая всё это время стояла чуть в стороне и смотрела. — Вообще вся ваша школа странная. Она что, всегда так говорит — «подлиннее»?
— Она всегда такая, — сказала Мая ровно.
— Слушай, а сколько ей? Лет? Выглядит на пятнадцать, а разговаривает, как моя бабушка перед сном.
— Пятнадцать, — сказала Мая.
— Хм. В городе таких отправляют к психологу. Или в телевизор. Кому как повезёт.
— Пятнадцать, — раздалось за спиной Аллы. — С половиной. Но кто считает.
Алла обернулась так резко, что плащ на плечах у неё качнулся, как крыло.
Таня стояла в двух шагах. Никто не слышал, как она подошла — не потому, что она подкралась, а потому, что она никогда не издавала звуков шагов. Она стояла у фонарного столба, чуть в его тени, и смотрела на Аллу — спокойно, сверху вниз, хотя была на голову ниже.
— Ты же… ушла, — сказала Катька.
— Я дошла до угла, — сказала Таня. — Угол кончился. Я пошла дальше. Сегодня можно. — Она не сводила глаз с Аллы. — Ты сказала — к психологу. Или в телевизор. А в посёлке таких не отправляют. В посёлке таких приглашают на ночёвку. Заметь разницу.
— Я не хотела обидеть, — Алла поправила плащ — жест выходил быстрый, суетливый, совсем не как перед зеркалом. — Я констатирую. У нас так говорят.
— Знаю, как у вас говорят, — сказала Таня всё тем же ровным голосом. — У вас «констатируют» тех, кто не подходит под список. У нас — разговаривают. Попробуй как-нибудь. Это не больно.
Алла открыла рот — закрыла. На неё ответила та, про кого она говорила в третьем лице, — и ответила без злости, что было хуже всего. Злость можно было парировать. Спокойствие — нет.
— Ладно, — сказала она наконец, вскидывая подбородок. — Мир. Я не злопамятная. Королевы не злопамятны.
— Конечно, — сказала Таня. — Тебе и некого запоминать. Твоя стая в городе.
Это было почти невежливо. Но Алла почему-то не взорвалась — она вдруг посмотрела на Таню внимательнее, и в глазах её мелькнуло что-то похожее на интерес: эта маленькая странная девочка била точно в то место, о котором Алла не рассказывала. И Алла впервые за вечер не нашла, что съязвить.
— Мы идём к Катьке на ночёвку, — сказала Мая, и в её голосе прозвучало приглашение — осторожное, как протягивают руку. — Приходи. У Катьки тепло. И печенье.
Таня посмотрела на неё — долго. Потом на дом Катьки, тёмный в конце улицы. Потом снова на Маю.
— В Хэллоуин могу везде, — сказала она. — Одна ночь в году, когда можно быть страшной и не спрашивать разрешения. Приду. Если меня позовут все.
— Приходи, — сказала Катька — быстро, раньше, чем успела подумать. И сама удивилась тому, как легко это вышло.
— Приходи, — сказала Наташа.
— Приходи, — сказала Леночка из-за заячьих ушей.
Алла молчала. Потом пожала плечами:
— Чем больше народу, тем меньше мне скучно.
— Королева снизошла, — сказала Таня без улыбки. И Пупся, летевший рядом, тихонько фыркнул.
Вечер шёл по домам. Колядовали старательно, с хором, с ошибками, и хата за хатой выдавала им пирожки. Август колядовал лучше всех — у него была учительская дикция, и Клава у своего двора сказала: «Ты у нас складный, учёный. Складно поёшь». Алла от этого скривилась.
— Я, между прочим, два года в хоре, — сказала она. — Солисткой.
— А что пела? — спросила Наташа.
— Разное. Сложное. Вам не понять.
— Попробуй, — сказала Мая.
Алла замялась — на одну долгую секунду, ровно на ту, за которую можно было бы что-то спеть, если бы умела. А потом:
— Не помню наизусть. Всё сложное не помнишь наизусть.
Пупся тихонько фыркнул — беззвучно, по-призрачному, но Мая услышала. Она незаметно качнула сумку — мол, молчим, не спорим.
Таня шла рядом — чуть позади, как всегда, но уже не потому, что не имела права, а потому, что так ей было видно всех сразу. Она ничего не сказала про хор. Только когда через двор донеслось, как чья-то бабушка поёт тоненько, фальшиво и очень старательно, Таня слушала до конца куплета — и Мая видела, как ей хочется подпеть. Она не подпела. Но голову наклонила.
— И вообще, — Алла не собиралась отпускать тему, — у вас тут всё неправильно. Хэллоуин неправильный, школа неправильная…
— Ты уже это говорила, — заметила Таня. — Про школу. Про меня. Про неправильность. Королева повторяется — это плохой знак для королевы.
Алла осеклась. И впервые за вечер пошла молча — целых полдвора. Впрочем, хватило её ненадолго.
К ночи компания осела у Катьки — спальники, пледы, кухня с печеньем и чаем, страшилки до полуночи. Дом Катьки стоял на отшибе, с большим двором, где лежали яблоки, и с тем самым видом на посёлок, когда огни ложатся рядами, как лампадки.
Таня пришла, когда уже стемнело окончательно. Все увидели её из окна — шла через двор, маленькая, в белой блузке, с лентой в волосах, и от неё слабо поднимался вверх тонкий дымок, как от последней свечки в остывающем доме.
Катька ахнула. Леночка вскрикнула и нырнула в плед. Наташа замерла.
А потом девочка постучала в окно — двумя короткими, вежливыми стуками, как стучат свои. И на самом деле — стук был в дверь. Просто всем сначала показалось, что в окно: так это работает в Хэллоуин, когда ждёшь беды.
— Это я, — послышалось от двери. — Открывайте. Холодно.
Мая открыла — и Таня вплыла, как вплывают свои, которых ждали. Она сняла ленту с волос, повесила её на крючок у входа — по-домашнему, как гостья, которая приходит не в первый раз, — и оглядела комнату.
— Тепло у вас, — сказала она. — Хорошо.
Пупся слетел с потолка ей навстречу и сделал свой поклон — полукруг, галантный, старинный. Таня ответила кивком. Ритуал сработал и здесь, посреди чужой комнаты.
Место себе Таня выбрала сама — быстро и уверенно: угол у окна, где слышно и улицу, и всю комнату. Катька подвинула ей самый тёплый плед — раньше, чем сообразила, что делает. Таня укрылась — по самые подбородок, и от этого она вдруг стала похожа не на призрака, а просто на девочку на ночёвке. На секунду. Потом дымок над её плечами напомнил, кто она.
— Слушай, — Алла не выдержала, пока Таня устраивалась. — А ты вообще спишь? Ну, вот так вот… лежишь и спишь?
— Сплю, — сказала Таня.
— Каждый день?
— Каждый день. Четыре часа. Ровно в три. — Она посмотрела на Аллу поверх пледа. — Ты спрашиваешь, чтобы знать, или чтобы было о чём рассказывать?
Алла поперхнулась. Потому что было второе.
— Потому что если второе, — Таня устроилась поудобнее, — я подскажу подробности. У меня их больше.
— Слушайте, — Алла пересела, собирая вокруг себя внимание. — Вы такие трусихи все тут. Я расскажу вам историю. Настоящую. Из города. Слушайте.
— Слушаем, — сказала Таня. Она улыбнулась — чуть-чуть, одними глазами. — Рассказывай, королева.
И с этого «королева» — сказанного без тени насмешки, оттого насмешкой более страшной, чем любая другая, — началась вторая часть вечера.
— Значит, так, — начала Алла. Она встала посреди комнаты, как встают рассказчицы. — Это было в прошлом году. Осенью. Как раз около Хэллоуина.
— Угу, — сказала Наташа и обхватила колени руками.
— Мы жили тогда в новой квартире. Двенадцатый этаж. И вот однажды ночью я проснулась — оттого что было очень тихо. Слишком тихо. Даже холодильник не гудел. Я прислушалась — и слышу: в кладовке кто-то дышит.
— У-у-у, — сказала Леночка.
— Дышит, — повторила Алла и понизила голос. — Ровно так. Вдох — выдох. Вдох — выдох. Я взяла телефон с фонариком. И пошла.
— Сама?! — Леночка уже сидела в пледе до носа.
— Сама. Я же говорю — я ничего не боюсь. Открываю кладовку. Там темнота. Я включаю фонарик. И вижу…
Алла остановилась. Ровно на той секунде, на которой останавливаются актёры, когда знают, что зал держится.
— …вижу, что по всей стене, от пола до потолка, идут отпечатки ладоней. Маленькие. Как у ребёнка. И все — вверх ладонью. Как будто кто-то изнутри гладил стену. И я поняла: оно не выходило оттуда. Оно там жило.
Тишина. Леночка втянула голову в плечи. Наташа шепнула: «упырь». Катька не сказала ничего — она смотрела в окно.
— И что дальше? — спросила Мая.
— Дальше? — Алла пожала плечами. — Дальше я сама его заперла. Была не была. Хлопнула дверью, повернула ключ, а утром кладовка открылась сама, и на пороге лежал розовый бант. Розовый! Я его выбросила в мусоропровод, и он… — она сделала паузу, — вернулся. Утром лежал снова на том же месте.
— И что ты сделала с ним второй раз? — спросила Наташа.
— Сожгла. На плите.
— И?
— И он вернулся на третий раз. Уже мокрый.
Леночка издала звук, который обычно издают чайники.
Пупся, висевший под потолком в своём углу, слушал очень внимательно. Мая видела, как у него шевелятся брови — он ставил мысленные галочки: так, кладовка, ладошки, бант… Бант его, кажется, добил окончательно: он повернулся к Мае с выражением, которое однозначно читалось как «я живу тут сто лет и про бант первый раз слышу».
А Таня слушала не двигаясь. Она слушала так, как слушают не историю, а человека.
— Красиво, — сказала она, когда Алла закончила. — Особенно бант.
— Правда страшно? — Алла обвела спальники взглядом.
— Страшно, — согласилась Таня. — Ты не путай: я не про историю. Я про то, как ты её рассказываешь. Красиво. Даже бант придумала за полсекунды до того, как сказать, — я видела, как у тебя глаза дёрнулись влево. Ты всегда влево смотришь, когда договариваешь на ходу.
— Что? — Алла моргнула.
— Но вот детали у тебя слабые, — продолжала Таня ровно, будто не заметила её взгляда. — Прости, королева, но придётся разобрать. Ты сказала: ночью было слишком тихо и холодильник не гудел.
— Ну?
— Откуда ты знаешь, что он не гудел, если ты только проснулась? Люди спят под гул холодильника и его не слышат. Тихо — это когда просыпаешься от того, что он вдруг заглох. Значит, он гудел всё время. Ты свою же тихость испортила.
Алла открыла рот.
— Дальше. Двенадцатый этаж, кладовка изнутри гладят ладошками. От пола до потолка. У кладовки потолок — два метра двадцать, не выше, там антресоли. Ребёнок-призрак, который дотягивается до потолка кладовки, — это призрак ростом со второй этаж дома. И он помещался в кладовку. С бантами.
— Это не обязательно ребёнок…
— Разве ты не сказала «как у ребёнка»? — Таня наклонила голову. — Ладно. Пусть будет призрак-художник. Тогда следующий вопрос. Ты его заперла. Ключ повернула. А утром кладовка открылась сама. Так запирай её ещё раз — раз открывается. Или ты один раз заперла и утром уже не запирала? Тогда чего ты ждала?
— Я…
— И бант, — Таня подняла палец. — Бант ты сожгла в плите. А до этого выбросила в мусоропровод. У тебя уже было два способа, ты выбирала по настроению.
— Да что ты за ней всё повторяешь! — Алла повернулась к девчонкам, потом к Тане. — Это история! Истории не проверяют на калькуляторе!
— Проверяют, — сказала Таня спокойно. — Хорошие истории врут так, чтобы было не докопаться. Плохие — так, что докапываешься сразу. Я в этом разбираюсь. И вот что тебе скажу бесплатно: в настоящем призрачном мире ничего из твоей кладовки не бывает. Ладошки на стене не остаются — призракам нечем давить. Вдох-выдох из кладовки — это сквозняк, сквозняк не живёт. А бант… — Таня помолчала. — Бант вообще никуда не возвращается. Всё, что вернулось бы к тебе три раза, — это совесть. И она розовая, чтобы её было виднее.
В комнате стало очень тихо.
Пупся медленно, почти торжественно вспыхнул — раз, другой, — как хлопают в ладоши. Наташа оглянулась на свет и не увидела ничего, кроме луны за окном.
— Ты… — Алла встала. Плащ её как-то сам по себе подтянулся к подбородку. — Ты откуда такая умная?
— Из школы, — сказала Таня.
— В смысле — из школы! Ты меня разобрала!
— Это было нетрудно, — сказала Таня. И вдруг добавила — тише, мягче, почти ласково: — Ты плохая лгунья.
Алла смотрела на неё, раскрыв рот.
— Это… — она сглотнула. — Это ты меня учишь?
— Я делюсь, — сказала Таня. — Ты одинокая в своём вранье. Я знаю, каково это.
— Я не одинокая! У меня стая!
— Стая, — кивнула Таня. — Расскажи про неё. Как зовут хоть одну?
— Оля, — сказала Алла мгновенно. И осеклась. Потому что имя она выбрала, как выбирают случайное слово.
— Оля, — повторила Таня. — Хорошее имя. Популярное. И в городе, и тут, и, наверное, в кладовке.
— Да что вы все на меня набросились! — Алла обвела спальники взглядом, который уже не искал поддержки — он её искал и не находил. — Ну хорошо! Хорошо, пусть я всё это придумала! Чёрный пояс, реклама, кладовка — пусть! Всё равно я не боюсь НИЧЕГО. Понимаете? Ничего. Ни темноты, ни кладовок, ни призраков, ни даже, — она сделала голос ниже, — настоящих. Меня невозможно напугать. Это у меня с рождения. Мне в садике врач говорил: у девочки редкая смелость.
— В садике врач, — сказала Таня.
— Серьёзно! — Алла топнула ногой. — Хотите — проверяйте! Вызывайте ваших духов, пугайте чем хотите! Я не испугаюсь. НИКОГДА.
И тут Мая подняла голову.
— А ведь можно проверить, — сказала Мая вслух, и голос у неё был самый обычный, деловой. — Раз уж ты не боишься ничего.
— Проверяйте, — Алла скрестила руки. — Прямо сейчас, если хотите.
— Не сейчас. По правилам, — Мая поднялась, как поднимаются, когда объявляют игру. — Сначала — вызывание духов. Настоящее. Как положено: свеча, зеркало, три раза повторить. Потом, когда вызовем… — она оглядела девчонок, — страшные прятки. По всему дому. Кто водит — тот призрак. Кто прячется — тот прячется по-настоящему. Если Алла досидит до рассвета не испугавшись и не сдавшись — значит, правда не боится, и мы ей верим. Всей стаей. С группы снимаются все вопросы.
— Дуэль! — Леночка высунулась из пледа. — Как в мультиках!
— А если я не испугаюсь? — Алла вскинула подбородок.
— Тогда завтра будешь королевой. Официально. Скажем всем.
— Ты согласна? — Мая посмотрела на неё прямо.
— Согласна, — сказала Алла. И впервые за вечер у голоса её не было металла. Только блеск. — Давайте. Мне даже интересно, что вы там вызовете.
— Одно условие, — сказала Таня. Она не вставала — сидела в своём углу, укрытая пледом до подбородка, и только глаза её блестели. — Прятки — по-настоящему страшные. Свет выключаем. Все. Весь дом. Выходить нельзя. И ходить — только тихо. Водить будет тот, кого выберет жребий. Кого найдут — дотронутся до плеча и скажут «нашла» — тот выбывает и сидит на кухне при свете до конца игры.
— А если найдут всех? — шёпотом спросила Леночка.
— Значит, проиграли все вместе, — сказала Таня. — Это Хэллоуин. Здесь в прятки играют по правилам праздника.
Катька молчала. Катька смотрела на свою летнюю кухню за окном и думала о том, что вызывать духов в её доме — это, конечно, игра, но игра, после которой в доме может что-то остаться. Она-то знала: в этом доме уже что-то оставалось. И ходило у окон. И было «всего лишь котом».
— А вы что скажете? — Алла повернулась к Наташе и Леночке.
— Мы за, — прошептала Наташа.
— Я за, — сказала Леночка и добавила чуть слышно: — я за прятки, а не за духов.
— За духов все, — сказала Мая. — Это стадия первая. Прятки — вторая.
— Значит, договорились, — сказала Таня и медленно, торжественно поднялась со своего места. Плед сполз с её плеч. — Ритуал буду вести я. У меня в этом опыт. Небольшой, — уточнила она. — Но личный.
Пупся в своём углу под потолком весь вытянулся и замер. По его маленькой фигурке — от нижнего краешка до макушки — пробежала волна: то ли испуг, то ли восторг, то ли и то и другое одновременно. Он посмотрел на Маю. Мая посмотрела на него и чуть заметно покачала головой: не смей пока.
Пупся сел в воздухе — скрестив, как умел, свои маленькие ручки. И стал ждать.
В окне за его спиной, за тёмным двором, там, у летней кухни, где годами никто не зажигал свет, — на один короткий миг что-то качнулось. Или показалось.
— Так, — сказала Таня и обернулась к девчонкам. — Гасим свет. Приноси свечу, Катька. Начинаем вызывание.
Катька принесла свечку — длинную, белую, из бабушкиных запасов. Мая поставила её в центр выложенного спальниками круга. Наташа принесла зеркальце — маленькое, из комода тёти Катьки, с ручкой и трещинкой в углу.
— Зеркало — на свечу, — скомандовала Таня. — Садимся вокруг. Повторять — вместе.
Алла села последней, но села заметно: с разворотом плаща, чтобы все увидели, как ей удобно. Внутри она уже готовилась к победе. Духов не существовало — это было ясно даже Леночке, а значит, проиграть было невозможно. Оставалось дождаться, когда эти посёлковые убедятся сами, посмеются и пойдут спать. А утром она расскажет эту историю по-своему, с хорошим для неё финалом.
— Дух, который живёт в этом доме, — проговорила Таня в зеркальце, — откликнись. Дух, который ходит по ночам и смотрит в окна, — откликнись.
Все повторили. Голоса у Наташи и Леночки дрожали, у Катьки — дрожали сильнее всех. У Аллы не дрожал: всерьёз повторять чужую ерунду было ниже королевского достоинства. Но она повторила. На всякий случай. Если вдруг что-то произойдёт — пусть будет записано, что она участвовала.
Раз. Два. Три.
Свеча качнулась пламенем — от сквозняка, от дыхания пятерых девочек, от чего угодно. Леночка ахнула.
— Откликнулся, — сказала Таня. — Дух теперь с нами. Водит он через того, кого выберет жребий.
Спички разложили: четыре с короткой головкой, одна с длинной. Тянули из Катькиной руки с закрытыми глазами.
Наташа вытянула короткую. Леночка — короткую. Катька — короткую. Мая — короткую. Алла вытянула короткую — и даже успела облегчённо выдохнуть.
Таня вытянула последней. Спичка была длинная.
— Ну вот, — сказала Таня. — Дух выбрал.
— Это невозможно! — Алла вскочила. — Так просто не бывает! Я хочу перетянуть!
— В Хэллоуине не перетягивают, — сказала Таня. — Хочешь оспорить — жалуйся духу. Он сегодня с нами. Ты сама слышала.
Алла открыла рот — и закрыла. Жаловаться духу было выше её сил: духа не было, а если не было духа, то и жаловаться было не на что, а если дух всё-таки был — то лучше молчать. Она плюхнулась на спальник с видом королевы, которой выдали не тот балдахин.
«Спичка длинная, — думала она, глядя на Таню исподлобья. — Она подсунула. Она не могла не подсунуть. Или могла?.. А вдруг не подсунула? А вдруг она правда…» — и Алла оборвала эту мысль, как обрывают нитку зубами. Додумывать было страшно.
— Правила простые, — сказала Таня. — Я считаю до ста. Вы прячетесь. Свет весь гасим. Выходить из дома нельзя. Кого найду — дотронусь до плеча и скажу «нашла» — тот выбывает и сидит на кухне при свете до конца игры. Кто пересидит до рассвета несдающимся — тот не трус. Всё.
— А если ты не найдёшь никого? — спросила Наташа.
— Найду, — сказала Таня так спокойно, что стало неуютно всем, включая Аллу.
Зажгли последнюю свечу и понесли её на кухню, поставили в раковину: «если что — зальём». Мая щёлкнула выключателем, и дом утонул в темноте — глубокой, ноябрьской, с редкой луной в окнах.
— Раз, — сказала Таня в темноте. — Два…
* * *
Девчонки рассыпались бесшумно, как мыши. Наташа нырнула под стол в гостиной и накрылась скатертью — получился шалашик. Леночка забилась за штору и сразу пожалела: за шторой пахло пылью, и чихать хотелось уже через десять секунд. Катька проскользнула в кладовку, к банкам, между которыми помещалась с детства, как между родных.
Алла прошла через кухню в темноту, за угол — и услышала за спиной:
— …двадцать три… двадцать четыре…
— Мая! — Алла поймала Маю за рукав на лестнице. Шёпотом, отчаянно: — Слушай… а вдруг она правда… ну то есть… вдруг призрак настоящий? Вы же говорили — настоящие чувствуют враньё. А я всю жизнь…
— Прячься, — сказала Мая. — У тебя минута.
— А если она меня найдёт первой?
— Тогда выбываешь первой. И сидишь на кухне. При свете. С печеньем.
— Это издевательство.
— Это игра.
— А вдруг она найдёт, а я закричу? — Алла сглотнула. — Смелые же не кричат?
— Смелые не кричат, — согласилась Мая. — Ты же смелая. Всё, у тебя сорок секунд.
И Мая нырнула в старый платяной шкаф в гостиной — тётин, с дверцами на щеколде и запахом нафталина и маминых советских платьев. Изнутри она аккуратно прикрыла дверцу — не до конца. На палец.
Таня считала дальше. Дошла до ста — ровно, не торопясь. Потом открыла глаза, оглядела пустую комнату, прислушалась. Дом замер. Где-то капнул кран. Где-то скрипнула половица под чьей-то перестоявшей ногой.
Таня убедилась: никто не смотрит.
И — вместе с Пупсей, который уже висел рядом и нетерпеливо дёргал воздух лапками, — по-призрачному растворилась. Утончилась, как утончается дым: стены дома были для неё не преградой, а шторами, которые раздвигают на секунду и задвигают обратно.
Первым делом она оказалась в гостиной — у шкафа.
— Мая, — сказала она тихо, сквозь дверцу, не открывая её. — А точно ли это правильно? Мы де можем спалиться. Ты сидишь в шкафу, я хожу по дому как хозяин, Пупся летает. Одна неосторожность — и завтра весь посёлок будет знать то, что знать не должен. Тётя Катькина. Дядя Гриша. И эта твоя королева — первая в списке.
Из шкафа донеслось:
— Если осторожно — можно.
— Осторожно, — повторила Таня. — А если она закричит? Как на девичнике?
— Не закричит. Я за ней весь вечер наблюдала. Она слишком хочет казаться смелой. Смелые не кричат. Смелые терпят до конца, а потом рассказывают, что им было весело.
— Хитро, — сказала Таня. — Ты становишься страшнее меня.
— Я не страшнее. Я просто давно тебя знаю.
И Таня вновь растворилась — на этот раз уже без слов.
Алла тем временем искала укрытие на кухне.
Кухня была тёмная. Только за окном стояла луна и делала из стола и табуреток чёрные силуэты. Алла прошла от двери к окну, от окна к буфету. В буфет лезть было глупо — тесно, пахнет крупой. Под стол — банально. Под кровать — банальнее банального.
«Вот я им всем покажу, — думала она, стоя посреди тёмной кухни. — Только спрячусь пооригинальнее. Придумаю место, о котором никто не догадается. В чулане, например. Или на антресолях — королевы прячутся наверху, это закон. А потом, когда все сдадутся, выйду и скажу: я вообще не пряталась, я выходила проветриться. Да. Так и сделаю. Это будет лучшая ночь в моей… — она на секунду запнулась, — в моей славной биографии».
Она двигалась от буфета к двери чулана — и не знала, что движется ровно по маршруту, который Таня изучила за первые двадцать секунд.
И тогда за спиной Аллы — на стене, на самом краю лунного пятна — выросла тень. Маленькая. С бантом в волосах. Не двигалась. Просто стояла.
Алла обернулась — быстро, всем корпусом.
Никого. Стена. Луна. Табуретка.
— Показалось, — сказала она вслух. И тут же, сердито: — Показалось. Я не боюсь. Просто показалось, и всё.
Она сделала два шага к чулану — и тень снова была там. Чуть ближе. И — это было хуже всего — теперь она не двигалась совсем. Живые тени качаются: от свечи, от фонаря, от собственного движения. Эта стояла.
Пот проступил у Аллы на спине — холодный, противный, из тех, что не спрячешь под плащом.
— Это тень от яблони, — сказала она вслух. — Яблони качаются от ветра.
Но ветра не было.
«Отлично, — подумала Алла. — Значит, тень не от яблони. Значит, от чего-то другого. От чего?.. Не думать. Королевы не думают о тенях. Королевы думают о королевствах».
И тут по дому — сверху, сквозь доски пола — раздался звук. Ровный, медленный, скребущий. Как будто кто-то с большим терпением скрёб ногтями по половице. Скреб-скреб-скреб. Не быстро. Так скребут те, кому некуда торопиться.
Алла застыла.
«Мыши. Это мыши. В посёлках всегда мыши. Мышь — это глупо. Мышь — это не страшно. Мышь боится меня».
Звук приближался к кухне. Остановился у порога. И стих — в той особой, издевательской тишине, которая громче любого крика.
— Это мыши, — прошептала Алла.
За её спиной с буфета съехала крышка от кастрюли. Не упала — именно съехала: медленно, с металлическим визгом о край, и стукнулась об пол. Гулко.
Алла не удержалась и коротко взвизгнула — зажав себе рот ладонью.
«Не кричать. Королевы не кричат». Но руки тряслись, и, сделав шаг, она наступила на крышку — и крышка поехала по полу с грохотом, с которым по полу ездят только крышки и больше ничего живое.
Свет за окном — тот, на летней кухне, который годами никто не зажигал, — на одну секунду мигнул. Загорелся и погас. Ровно раз. Ровно так, как мигают лампочки, когда кто-то переключает рубильник.
И Алла замолчала.
Потому что теперь она верила. Окончательно, целиком, с сердцем в горле: призраки существовали. Всё, что она рассказывала про кладовку и бант, было сказкой, а здесь, в этом тёмном посёлке, призраки были настоящие — и один из них стоял на этой кухне прямо сейчас, и был он, конечно, в три этажа, и, конечно, с бантом, и, конечно, шёл к ней.
Ирония была заострённая, как осколок: она всю неделю выдумывала призраков — и призраки не приходили. Она один раз сказала «призраков не существует» — и свет мигнул. Как будто где-то там, за тёмными огородами, её слушали. И вели счёт.
Она сорвалась с места. Мимо стола, мимо буфета — в чулан. Щеколда — дважды, трижды, пока не убедилась, что заперлась.
В чулане было темно, тесно и пахло старыми дровами и чем-то, что давно перестало быть важным. Алла шарила руками по стенам — и наткнулась на спасение: старый ковёр, свёрнутый в трубочку, прислонённый к стене. Большой, плотный, тёплый.
«Заберусь внутрь. В ковре она меня не найдёт. Никто в ковре не ищет. Я как в бронежилете».
Она влезла головой вперёд. Потом дальше. Потом ещё дальше, потому что снаружи опять скребнуло. И поняла, что застряла.
Ковёр был узкий, намертво скрученный; внутри — духота и ворс, который лез в нос и в рот. Руки не поворачивались. Ноги не вытягивались. Ковёр держал её, как держит пойманный кулак.
Клаустрофобия пришла не сразу — с задержкой. Сначала Алла думала только об одном: не найдут. Потом — что не может пошевелить рукой. Потом — что не может вдохнуть полной грудью. И тогда накрыло: стены, которых секунду назад не было, стали стенами; темнота сжалась; ковёр стал тем самым, изнутри которого гладят кладовки, и, кажется, она сама теперь и есть тот призрак, что живёт в свёрнутом.
«Зато, — сказала она себе сквозь слёзы, — зато Таня меня не найдёт. Никто не найдёт. Призрак не найдёт. Я в ковре, и я выиграла».
Мысль была глупая — но это был спасательный круг, и она держалась за него обеими руками. Так держатся за буйки те, кто не умеет плавать: не потому, что поможет, а потому, что другое держаться не за что.
А снаружи чулана стояла Таня и слушала.
Она слышала всё. Задыхающееся дыхание. Ворочанье внутри ковра. Приглушённое «не найдёт, не найдёт, не найдёт» — молитву и инструкцию одновременно. Слышала, как затихает, чтобы слушать, и как снова начинает — громче, чтобы заглушить собственный страх.
И она могла бы уйти. Оставить её там — до рассвета, до победы, до момента, когда Алла вылезет сама: мокрая, торжествующая, с выигрышем в кармане. Это было бы по правилам. И это было бы жестоко — Таня знала, каково это, когда тебя никто не находит. Двадцать лет никто не находил. Она бы никогда не пожелала это даже той, кто обозвала её «странной».
И тут она заметила Пупсю.
Пупся висел в дверном проёме — и смотрел вниз, под щель ковра, откуда торчали Аллины босые пятки.Глаза Пупси стали размером с блюдца. Всё его маленькое существо выражало немой вопрос, который невозможно перевести и невозможно не понять: можно? Вот они. Просто они. Можно?
Он уже потянулся к ним — ручками, всем корпусом, как тянется к окну кот, — но в последний миг обернулся на Таню. Спросил взглядом. Умоляюще. В его глазах была вся страсть пятидесяти лет и весь уговор, взятый сегодня утром.
Таня посмотрела на пятки. Потом на Пупсю. Потом снова на пятки.
Уговор был: никого не щекотать. Но сейчас был тот редкий случай, когда нарушение и милосердие смотрели в одну сторону.
— Один раз, — шепнула она так тихо, что услышал бы только тот, кто не дышит. — Только один раз. И не потому, что наказание. Потому что ей надо из ковра — а ты её вытащишь. Это не месть. Это спасение. И я тебе этого не говорила.
Пупся вспыхнул весь — от нижнего краешка до макушки. Ярче, чем за весь день.
Но он не бросился. Он сначала поправился в воздухе, как поправляются перед выступлением. Потёр ручки.
И тогда он сделал первое движение.
Самое лёгкое. Самое осторожное. Каким только умеют щекотать призраки — тем движением, которое больше похоже на дуновение, чем на касание: один пальчик, по левой пятке, снизу вверх, еле-еле, как пробуют воду.
Из ковра донёсся звук.
Не крик. Не визг даже. Звук, который издают, когда изо всех сил пытаются сдержаться и не могут: короткий, писклявый, задушенный смех — «кххи!..» — тут же зажатый собственными губами.
Пупся замер. Прислушался. Подтянулся выше.
Второе движение — по правой пятке. Тем же пальчиком. Еле-еле. Как перышком.
— Кххи… кхы-хы… — из ковра. — НЕТ… хи-хи… НЕТ…
Пупся заглянул в щель. Алла внутри не могла повернуть голову — но её плечи дрожали, дрожали мелко, как дрожит провод под ветром.
Он набрал воздуха и начал щекотать уже активнее.
— А-А-А-ХЫ-ХЫ-ХЫ… НЕТ… НЕ НАДО… ХА-ХА-ХА… КТО ТАМ… АЙ, НЕ НАДО, НЕ НАДО, Я ЗАСТРЯЛА, ХА-ХА-ХА, ПУСТИТЕ, ХА-ХА-ХА, Я В КОВРЕ, Я В КОВРЕ, ХА-ХА-ХА, ПЯТКИ, ПЯТКИ, КТО ЩЕКОЧЕТ ПЯТКИ, ХА-ХА-ХА, НЕ НАДО, Я НЕ ВЫДЕРЖУ, Я ЗАСТРЯЛА, ХА-ХА-ХА-ХА-ХА…
Алла рванулась. Впервые за вечер — не от страха: от щекотки, от беспомощности, от невозможности вырваться. Ковёр держал её ещё секунду — ту самую, на которой держатся все ковры, — а потом поддался. Она вывалилась из трубы на пол чулана: взъерошенная, со слезами от смеха на щеках, с плащом наизнанку, дрожащая всем телом.
Она села. Осмотрелась.
Чулан был пуст. Ни тени, ни призрака, ни маленького живого — ничего. Только пыль в лунном луче из щели под дверью и её собственное отражение в ржавой банке.
«Кто это был?» — подумала Алла. И — не нашла ответа. В тёмном чулане не было видно ничего, только чувствовалось: что-то маленькое, живое и совершенно бесплотное только что веселилось возле её ног, как щенок. Такого не бывает. Такого не бывает — а было.
Пупся в этот момент висел под потолком чулана — уже далеко, уже вне досягаемости — и тихонько, победно мурлыкал. Это был его вечер. Впервые за весь Хэллоуин он щекотал — по разрешению, законно — и ему было так хорошо, что верхушка его горела, как маленький костёр. Он посмотрел на Таню через щель под дверью. В его глазах было написано спасибо — целое, длинное, на всю страницу.
Таня кивнула: не за что. И показала глазами на дверь: иди, ступай, а то она сейчас…
Но Алла уже не слушала никого. Она рванулась к двери, распахнула её ударом — и в проёме, в темноте коридора, стояла Мая.
— Тебя уже нашли, — сказала Мая.
И оттого, что сказала она это спокойно — не орала, не хохотала, — стало хуже всего. Алла села на пол, прямо там, где стояла, и зарыдала.
Плакала она недолго — у гордости маленький запас слёз. Но то, что она говорила между всхлипами, Мая запомнила на всю жизнь.
— Призраки, — Алла вытерла лицо рукавом, потом вторым. — Призраки настоящие. Я видела тень. Она не качалась, Мая. Тени всегда качаются — от яблони, от фонаря, от чего угодно. А эта — стояла. И свет на летней кухне мигнул. И в ковре кто-то был! Кто-то живой, он меня щекотал, я чувствовала! Маленький какой-то… я не знаю кто, но я знаю, что призрак, потому что живые так не умеют!
— Ну-ну, — сказала Мая. — Тень — от яблони, просто тихо стояла. Крышка — сама, у старых домов всё само. Свет — проводка.
— А ковёр?!
— Ковёр, — сказала Мая, — это просто ковёр.
— А кто щекотал?!
— Твои ноги затекли и пошли мурашки.
— Это НЕ мурашки! — Алла топнула коленом по полу.
— Не знают... — сказала Мая.
— Я всё врала, — сказала Алла вдруг. — Всё. Чёрный пояс — не чёрный, я занималась два месяца и бросила, потому что было лень. Реклама — не я, я просто стояла на улице мимо съёмки и попала в кадр на полсекунды, там я вообще спиной. И привидение — я видела мультфильм и пересказала его как свою жизнь. И стаи нет. В городе у меня нет стаи. В городе у меня вообще никого нет, мама на работе до ночи, а тётя отправила меня сюда, потому что им со мной тяжело. — Она шмыгнула носом. — Я думала: если я буду самая крутая, самая смелая, самая не боящаяся — меня будут любить. А теперь я сижу на полу чулана и реву, потому что меня напугал ковёр. Я трус, Мая. Самый настоящий трус. И мне уже ничего не поможет.
Мая села рядом — на пол, в пыль, не постеснявшись.
— Поможет.
— Что?
— Первое впечатление не обязательно производить так, как ты его производила. Это главная ошибка всех королев. Ты думала: если я буду великая — меня полюбят. А на самом деле наоборот: сначала любят, а потом становится великой. От тепла, а не от страха. Тебя не за пояс любят.
— Меня за панику любят? — Алла посмотрела на неё с недоверием.
— Всех за панику и любят. Поясы — для стенда, а паника — для людей.
— А в городе… — Алла замолчала. — В городе никто не говорил, что за панику можно любить.
— Значит, при тебе мало кто паниковал. Начни. Посмотрим, кто останется.
Алла засмеялась — первый раз за вечер без оглядки, просто так.
— А ты не расскажешь? — спросила она тихо. — Про меня. Про пояс, про ковёр…
— Я вообще ничего не рассказываю, — сказала Мая. — У нас в посёлке так заведено: что на девичнике — то на девичнике.
— Девичник?
— Не будем про девичник. Вставай. Пойдём искать остальных.
Остальных находили быстро: Наташа и Леночка сдались почти сразу после коврового грохота, Катька вышла из кладовки сама, честно, с высоко поднятой головой и банкой огурцов в руках («я пряталась между заготовками, это лучшее место в доме, и я имела право»). Побеждала по трусости Леночка — она плакала дважды и делилась этим с гордостью.
Алла подошла к Тане — долго смотрела. И вдруг сказала:
— Это ты. Тень на кухне. Это была твоя тень. С бантом.
— Моя, — сказала Таня. — Я же водила. Водящий ходит, где хочет. Замечать тени — это уж как повезёт.
— И свет на летней кухне…
— А вот это не я, — сказала Таня, и в голосе её на секунду появилось что-то, чего раньше не было. — Это я не знаю. Я там не хожу.
— А кто там ходит?
— Не знаю, — сказала Таня. И замолчала.
Алла хотела ещё спросить — но посмотрела на её лицо и не спросила. Впервые за вечер она применила то, чему её только что учили: настоящие истории не докапываются до конца. А некоторые правды молчат.
— Ладно, — сказала она. — Пусть будет «не знаю». Мне тоже иногда полезно чего-то не знать.
Пупся, который всё это время висел в тёмном углу под потолком, где спящим не было никакого дела до слабого призрачного тления, тихонько качнулся в сторону Тани: мол, ты слышала, «полезно не знать». Таня услышала. И чуть улыбнулась одними глазами.
Ложились спать поздно — потому что после пряток полагалось ещё доесть всё печенье и поспорить, кто испугался больше. У каждого был свой плед: Наташа — зелёный, с ракушками, Леночка — с зайцами (естественно), Катька — бабушкин, вязаный, тяжёлый и вечный, как посёлок. Мая достала свой — тонкий, серый, из дома. А Алла осталась с плащом — своего у неё не было, тётя не выдала.
— Возьми мой запасной, — сказала Катька. — Верхняя полка, справа. В клетку.
Алла достала. Плед был старый, вытертый на локтях, с одной распустившейся петлёй — но тёплый. Она завернулась — по самые подбородок — и вдруг поняла, что впервые за вечер ей никто ничего не должен, и она никому ничего не должна. Просто плед. Просто темнота. Просто пять человек дышат рядом.
Алла лежала в своём — Катькином — пледе и смотрела в потолок.
— Мая, — прошептала она через темноту. — Слушай. А он правда существует? Тот, на летней кухне?
Тишина. Потом:
— Спи, королева.
И Алла — впервые за долгое-долгое время — уснула не оттого, что она самая крутая, а оттого, что рядом, в тёмной комнате, пять человек дышали ровно, спокойно и вместе.
Утро пришло в Катькин дом серым, честным и совершенно не хэллоуинским. Ночь кончилась — а вместе с ней кончились и все права, которые она выдавала. Дом снова стал обычным домом: с холодным полом на кухне, с чаем на плите и с тётей, которая крикнула из сеней, что если девочки сейчас же не поднимаются, то колядовать им больше не придётся до самой зимы.
Вставали тяжело. Наташа ходила с прилипшим к щеке листом — не замечала, пока Катька не сняла его с визгом смеха. Леночка заявила, что её заячий костюм «наверное заколдован», потому что уши завязались узлом за ночь — и отказалась развязывать, чтобы «зло не вернулось». Алла сняла Катькин клетчатый плед, сложила его — аккуратно, уголок к уголку, как не складывают королевы, — и повесила на спинку стула.
— Тёть Кать, — сказала она в сенях, уже в пальто, — а плед можно у вас взять на следующий раз? Если он не занят.
— Плед, — сказала Катькина тётя, разливая чай в термос, — не бывает занят. Он бывает в клетку и неклетчатый. Твой — в клетку.
Это было не очень похоже на комплимент. Алла почему-то всё равно вышла на улицу с прямым носом.
Посёлок тем временем просыпался окончательно. Из труб пошёл дым, по главной улице протарахтел мотоцикл дяди Гриши, воробьи снялись с забора — все разом, как по команде, — и расселись обратно. Где-то в глубине, под слоем листьев, под слоем тишины, сердце посёлка снова забилось ровно и тепло.
Хэллоуин закончился. Наступала самая длинная и самая скучная часть года — та, которую посёлок переживал всегда и в одиночку.
Но в этом году у посёлка было на одну королеву больше. Настоящую
Свидетельство о публикации №226103002115