Мирай

В нашем невероятном мире происходят разные истории, которые остаются без объяснений несмотря на то, что их расследуют, называя феноменами современности, о них пишут в романах, о них снимают кино. В них никто не верит, хотя у многих и многих они остаются на периферии сознания. В числе этих многих была и я. До того, как одна из подобных историй не стала моей реальностью.

Это произошло в один из тех жарких позднеиюльских дней, когда дрожит марево, и краски ослепляют как в детстве. Я просто, без какой-либо цели отправилась на Воробьёвы Горы. Странное место. Немного пугающее, подавляющее своим величием, вызывающее необъяснимое томление, но вместе с тем – умиротворяющее. Когда-то я водила сюда своих японских приятелей, и они со мной в этом согласились. «Су-дзу-ме-га-о-ка». Они произносили название «Воробьёвы Горы» на своём языке. Произносили как некое заклинание, стоя на смотровой площадке и глядя вдаль. Я брела от станции к смотровой площадке, лениво прокручивая в голове эти воспоминания. Сквозь листву струился солнечный свет. Солнце то скрывалось, то выходило, подмигивая мне как сообщник. Вокруг клубилась весёлая суета – кафе, самокаты, скамейки-качели, яркая праздная толпа. Вдруг я почувствовала себя безнадёжным анахронизмом. И примерно четверть часа спустя мне предстояло узнать, чем было вызвано это гнетущее чувство. Точнее сказать, предчувствие.

Вот я на смотровой площадке. Опять легко одетые люди, болтовня, бесконечные фотографии. Возле тротуара припарковался экскурсионный автобус. Пока водитель отдыхал, пассажиры бодро отплясывали сиртаки под прицелом телефонных камер.

Захотелось покоя. Я направилась в сторону Храма Живоначальной Троицы, затем стала спускаться вниз, к реке. Указатель гласил: «Парк Альпак». Родные, дорогие места – здесь в сердце всегда возникает ни на что не похожее, щемящее чувство. Вниз, вниз. Я шла лесом, навстречу брели какие-то люди. Отовсюду доносились ленивые летние звуки. Я добрела до полуразвалившейся деревянной лестницы и опустилась на нижнюю ступеньку – передохнуть. Господи, какой чудесный воздух! И опять он, мой старый вездесущий друг - солнечный свет, струящийся сквозь листву, переливающийся, бьющий в глаза.

Вдруг земля пошатнулась… Толчок… Ещё один… «Землетрясение? На Воробьёвых Горах?» Это была моя последняя мысль перед тем, как всё исчезло.

Когда я открыла глаза, у меня появилось ощущение, что мир как будто потускнел. Он стал похож на… старую фотографию из выцветшего альбома. Кружилась голова. Я побрела в сторону смотровой площадки. Придя туда, я огляделась. На смотровой площадке не было никого. Совсем никого. Как если бы на город обрушилась невиданная эпидемия. Стало зябко и тревожно. Я окинула взглядом городскую панораму. Тревога усиливалась. Что-то определённо было не так. Но что? Взгляд метнулся вправо. Я вскрикнула. Канатная дорога! Её не было. Я снова оглядела панораму. Вот и ответ. Пустота на месте небоскрёбов Москва-Сити. Подул лёгкий ветерок, охлаждая липкий пот, выступивший у меня на лбу.

Что всё это значило? Надо добраться до станции. «А вдруг это Апокалипсис?» Я поняла, что могу не дойти, потому что внезапно возникло ощущение потери ориентации в пространстве. И всё равно я заставила себя делать шаг за шагом.

Примерно на полпути я заметила первых людей. Навстречу мне, оживлённо переговариваясь, шли двое мужчин и две женщины – все довольно молодые. Выглядели они вполне обычно, но одежда их была несколько старомодной, а улыбающиеся раскрасневшиеся лица… Было в них что-то неуловимо, смутно знакомое. Как будто я их когда-то видела. Когда-то давно. Как бы там ни было, удача! Сейчас я всё выясню. Когда мы поравнялись, я поняла, что компания немного навеселе. Одна из женщин несла в руках белые розы. Видимо, что-то отмечали. Надо же, в такое время (эпидемия? Апокалипсис?)…

Я решилась. Сначала спрошу про станцию, потом – про всё остальное. Я приблизилась к ним и спросила у бородатого мужчины с ослабленным галстуком:

- Извините, вы не скажете, как пройти к станции Воробьёвы Горы? Тут рядом…

Вся компания изумлённо оглядела меня, а затем мужчина, к которому я обращалась, спросил:

- В историческом кино снимаетесь, что ли? Про Герцена и Огарёва?

- Простите? – пробормотала я.

Компания расхохоталась.

- Станция Ленинские Горы или, если мадам угодно, Воробьёвы – там, - он пошатнулся и махнул рукой в том направлении, в котором я шла.

Что здесь не так, в конце концов?! Всё закружилось перед глазами, и тут я увидела, что второй мужчина держит газету. Я инстинктивно подалась к нему и вырвала газету из его рук. Женщины ахнули, но мне было всё равно, как я себя вела и кем им казалась.

Названия газеты я не прочла, но чётко увидела дату – тридцатое июля тысяча девятьсот восемьдесят шестого года.

Я едва удержалась на ногах. Значит, то, что произошло – не эпидемия и не Апокалипсис. Это… Да, я слышала и читала о таких случаях, но, чтобы это произошло со мной…

Не попрощавшись, я швырнула газету на асфальт и во весь опор помчалась в противоположную сторону – назад, к смотровой площадке. Подвыпившая компания в хорошем расположении духа вряд ли восприняла меня всерьёз. Так, какая-то сумасшедшая. Эта мысль меня успокаивала.

Сколько бы раз я ни оглядывалась, ясно было одно – никто меня не преследовал.

И вот я вновь оказалась на смотровой площадке. Колотилось взбесившееся сердце.

Среди ужаса, паники и полного, всеобъемлющего хаоса в голове промелькнула слабая мысль: если всё это правда, то там, в моём мире, мне несколько дней назад исполнилось три года. Чем я сейчас там занята?..

Нет, всё это бред. Я сейчас проснусь.

И тут у меня возникло безумное желание с кем-нибудь поговорить. Хоть с кем-нибудь.

Несколько секунд спустя Вселенная ответила на мою отчаянную просьбу. Я повернула голову и заметила девушку лет восемнадцати-девятнадцати. Пепельные волосы, белое платье. Она сидела на траве. Перед ней расстилалась летняя Москва, деревья шумели о чём-то сокровенном, задумчиво текла река, но это, казалось, ничуть её не трогало. Она читала томик Луи Арагона. В оригинале. Это мой любимый поэт. По крайней мере, из иностранных. Тут я поняла, что именно с этим человеком я могу заговорить. Прямо сейчас. Как с единственным возможным другом. Как будто в подтверждение моих мыслей она глубоко вздохнула, захлопнула книгу, подняла голову и произнесла:

- Cette heure arretee au cadran de la montre...

Красивое утомлённое лицо. Тонкие злые губы. Глаза, подёрнутые мертвенной дымкой. И была такая усталость во всём её облике, что я поразилась. Я подошла к ней и отозвалась эхом, переведя фразу из одного из лучших произведений Арагона - «Что б я был без тебя»:

- Время, застывшее на циферблате часов…

- Да, именно так, - проговорила девушка.

- Увлекаетесь французским языком? – спросила я.

- Да… Что-то вроде маленького хобби, - ответила она, не выказав при этом никакого удивления.

Тут я сделала невозможное. Я приблизилась к ней и, смешно дёргая руками, протанцевала странный танец и пропела:

- Вояж, вояж!

Моё детство, отцовский автомобиль «Жигули», радио. Я тогда влюбилась в эту песню, и она стала одним из моих первых воспоминаний. Каким бы ужасным ни казалось мне моё теперешнее положение, при мысли о том, что всё это было, меня охватила радость.

- Ч-что? – девушка покосилась на меня как на ненормальную.

Ах, да! Действительно. Эта песня выйдет в Европе только в декабре восемьдесят шестого года, а альбом «Франсуа» - ещё год спустя.

- Нет, нет… Ничего. Знаете, Арагон посвятил это стихотворение своей горячо любимой жене Эльзе. Их было множество, но меня особенно трогает это. А ещё то, которое он написал, любуясь ей спящей…

- Вы преподаватель? – равнодушным тоном перебила она.

- Кафедра английской филологии, - вырвалось у меня, прежде чем я успела подумать над ответом. Это было ложью лишь наполовину. Я действительно преподавала английский язык, но не в университете, а в одной из подмосковных школ. Я сама удивилась этой «кафедре». 

- А я студентка, - она сделала неопределённый жест в сторону здания МГУ. – Никогда не встречала вас. Здорово, вы ещё и французский знаете. Вы не похожи на наших преподавателей, которые все на одно лицо. Скучные, нудные, постоянно говорят о том, что делать, чего не делать. Всё время какие-то морали. Ой, пардон!

- Не извиняйтесь. Да, может быть. Тема старая и сложная. Как вас зовут?

- Амелия. Дурацкое имя, - бросила она.

- А, по-моему, красивое, - сказала я. – Кажется, древнегерманское… Означает «трудолюбивая», «усердная».

— Это я-то усердная? Учусь на факультете журналистики. Особых усилий не прилагаю. Безумно скучно! Весь этот неудобоваримый пафос – от него ноют зубы. При том я – и журналистка? А почему не канатоходец в цирке? – со злой иронией сказала она.

Моя собеседница разоткровенничалась перед незнакомым – странным! – человеком. При этом преподавателем. Почему? Может, сильно наболело? В любом случае, я внушаю доверие и знаю об этом. И это не раз мне помогало. Надо было продолжать разговор – он странным образом успокаивал и возвращал хоть какую-то почву под ногами.

- А меня зовут Мирай, - я вспомнила, что не представилась. По-японски это означает «будущее». Записывается двумя иероглифами – «то, чего ещё нет» и «то, что последует».

Она удивлённо подняла брови.

- Имена бывают разные… - пробормотала я. У меня уже было нестерпимое желание всё ей объяснить, включая настоящий смысл моего псевдонима, придуманного здесь и сейчас для этого мира. – Но что-то же вы в жизни любите? Например, Арагона…

- Да как сказать… Ничего не хочу, никого особенно не люблю, - вздохнула Амелия.
 
- Вы прямо как чеховский герой! – воскликнула я, одновременно удивляясь и не удивляясь опустошённости и тяжести мышления столь юного человека.

- Ну, тот хотя бы людей лечил и деревья сажал. А я – пустое место, хотя, скажи я это родителям, был бы скандал, - она невесело усмехнулась и принялась обмахиваться Арагоном словно веером. 

О, родительские ожидания! Что сейчас, что сорок, что двести лет назад.
 
- А, по-моему, надо найти гвоздь! – игриво и, как мне показалось, совсем по-детски сказала я.

- Какой гвоздь? – нахмурилась Амелия.

- Кто-то сказал: «нужен гвоздь, на который можно было бы повесить собственное вдохновение»…

- Вы странная, - отрезала она. – Хотя… Чтобы испытывать вдохновение, мне, наверное надо было родиться в Калифорнии, на бульваре Сансет. Вот было бы счастье!

Я пожала плечами.

- А мне почему-то так не кажется…

Какое-то время мы молчали.

Тут, неожиданно для себя, я решилась.

- Когда мы встретились… Я напела вам песенку «Вояж, вояж». И вы не поняли, о чём речь. Так вот, она выйдет через несколько месяцев и станет популярной в Советском Союзе. Но только в следующем году. Дело в том, что я – из будущего.

Я громко выдохнула. Амелия покосилась на меня и прищурилась.
 
- Увлекаетесь фантастикой? – бесцветным тоном проговорила она.

Я не ответила. Теперь моей главной задачей было постараться её убедить. Но как? Сумасшествие! Тем не менее, надо было хотя бы попытаться.

На мне был надет стильный серый балахон с вместительными карманами. Там, как и в карманах кумира моего детства Тома Сойера, наряду с важными предметами, всегда болтались всякие пустяковые вещички. Что такое важные предметы? Для нашего времени и для этого конкретного города – телефон, банковская карта, проездная карта «Тройка», паспорт. Хаотично покопавшись в карманах под пристальным взглядом моей случайной – случайной ли? – знакомой, я обнаружила два предмета из этого списка – банковскую карту и «Тройку». Но их безликий вид мало о чём сказал бы… Однако два других предмета, которые я выудила из необъятных карманов – календарик на 2026 год и старенький, но ещё не существующий в этом мире эм-пэ-три плеер (к счастью, полностью заряженный!) – вполне могли решить дело.

- Календарик интересный – как для какой-то фантастической постановки. А это что такое?

- Магнитофон. С наушниками, - ответила я. – Причём молодёжь считает его уже устаревшим.

Я хорошо предвидела реакцию.

- Вы издеваетесь?!

Положение было – глупее некуда. Но мне просто необходимо было продолжать разговор, иначе я сошла бы с ума. После короткого повествования о том, что в «магнитофоне с наушниками» помещается около пятисот песен, и демонстрации нескольких композиций прежних времён, которые Амелия знала, а также песен из двадцать первого века,  я громко выдохнула. Достаточно ли убедительно? Мне так не казалось.

«Земля в иллюминаторе видна…».  В то мгновение мне была видна совсем другая Земля - моя и в то же время такая чужая.

- Занятная штучка… - похвалила она. – Мои родители часто ездят за границу. Америка, Великобритания, Франция. Ничего подобного не видели. Знаете, я готова поверить, что вы из будущего. Не из-за «магнитофона». В вас есть что-то такое… Вроде бы, не иностранка, но и не наша. Как инопланетянка, что ли…

Так. Она говорила об этом незнакомому человеку. В то время? Это храбрость или безрассудство? Как бы то ни было, для меня - безусловная удача. И потом, меня совершенно не волновало положение её родителей. Было всякое. И до сих пор есть.
 
- Так что, я соврала, когда сказала, что работаю на кафедре английской филологии.

- А кто вы там? В этом самом будущем?

- В – так сказать – моём мире я преподаю английский язык в подмосковной школе, - теперь уже честно ответила я.

- Странно… Вы знаете Арагона, знаете, как формируются японские слова, да ещё преподаёте английский! Может, вы опять врёте и на самом деле занимаете какую-то высокую должность? Там или здесь? А? – Амелия посмотрела на меня со злым прищуром.
 
- Ничего подобного! - запротестовала я. –  Просто я… много путешествовала. А сюда…

Она не дала мне договорить.
 
- Путешествовали? Не занимая высокой должности? Это как? Или у вас, в будущем, это нормально?

Тут она смерила меня взглядом, который показался мне одним из самых унизительных во всей моей жизни. Внутри меня всё вспыхнуло.

- Поверьте, это возможно! – в сердцах воскликнула я.

- Странное будущее… - скривила рот Амелия.

Я почти возненавидела это уставшее, унылое, надменное, кичащееся привилегиями существо, каким казалась мне в тот момент моя собеседница. Однако удержала себя в руках, ведь тогда у меня на всём свете не было никого кроме неё.
 
Тут она задала совершенно неожиданный вопрос, который полностью развеял мою внезапную ненависть.

- Извините меня. А… Может быть, вы знаете, когда я умру? – её голос был глух и серьёзен. И я поняла - она действительно хочет узнать ответ на этот вопрос. От этого стало горько. Я молчала, опустив глаза. Наконец вполголоса сказала:

- Я же не вокзальная цыганка, чтобы предсказывать будущее… Я просто случайно попала в прошлое. А вас и в самом деле интересует собственная смерть?

- Успокойтесь, шучу, - солгала (а я была в этом уверена!) Амелия, и на её лице проскользнула тень улыбки. Призрак, эхо, но всё-таки.

- Правда, я всего лишь… Мы с вами никогда не были знакомы. Если в моём мире мне сорок три, то в вашем мне, соответственно, три года. Я живу с родителями и бабушкой далеко отсюда - на западной периферии страны, в одной из союзных республик.

Союзных республик, которые в скором времени достанутся совсем другим хозяевам. Так я подумала, а вслух сказала:

- Есть огромная вероятность, что в… моём мире вы живы. Пятьдесят семь-пятьдесят восемь лет – не возраст.

Амелия шумно вздохнула. Казалось, что она думает о том, как долго тянется время, и совершенно непонятно, чем наполнять грядущие дни, месяцы, годы. Хотя, может быть, я просто вложила ей в голову эту мысль. Как же быстро всё переменится, Амелия! Ты и глазом моргнуть не успеешь. Наступит то, что одни сочтут катастрофой, другие – благом. Где же окажешься ты?

Не меняя выражения лица, бесцветным тоном она спросила:

- А как там, в этом будущем? Люди уже живут на Луне? А вообще – как?

Проклятье! Я в сотый раз спросила - ну почему, почему со мной случилось то, что случилось? Я не создана для того, чтобы доносить большие идеи и произносить эпохальные речи. Что мне говорить? Моя недавняя мысль о переменах… Амелия ни в коем случае не должна об этом знать! И никто здесь не должен. К тому же, неизвестно, чем это может грозить мне.

- Люди не будут жить на Луне, но попытаются… Ритм ускорится… Мы будем сражаться с видимыми и невидимыми врагами, техногенными монстрами – как и сейчас… Новый вирус… Мы будем засыпать и просыпаться… Потоки информации... Такой большой мир станет казаться таким маленьким… Появятся новые воины и герои… Предатели… Многое останется прежним…

Сейчас я не до конца помню содержание своего сумбурного монолога, произнесённого в скачущей манере известного диккенсовского персонажа, но общий смысл примерно таков. Слова наплывали и стремились наружу одним искренним потоком.

- Интересно и немного загадочно… - всё таким же ровным голосом произнесла Амелия, но при этом летуче улыбнулась. – А…

Предвосхищая (как мне показалось) некий неудобный вопрос и совсем не желая на него отвечать, я выпалила:

- До Пет… Ленинграда можно будет доехать за четыре часа! Люди будут носить телефоны в карманах!

- Телефоны в карманах – это как?! – последняя моя фраза, кажется, искренне удивила её. – А до Ленинграда за четыре часа… Хм, действительно удобно...

Обошлось. Из-за своего удивления она не заметила оговорки. С облегчением выдохнув, я рассказала об «умных» телефонах, которым суждено стать умнее множества людей. Моя собеседница вскинула брови и улыбнулась.

Странное дело! Совсем недавно она так серьёзно говорила о собственной смерти, а теперь оживилась, услышав такую – в сравнении – пустячную новость. Хотя, чему удивляться…

Я хотела было добавить, что в магазинах люди будут расплачиваться при помощи пластиковых карт, но вовремя вспомнила, что на Западе они уже давно существовали, а родители Амелии выезжали за границу. Возможно, она знала о картах, а это могло повлечь так называемые чувствительные вопросы, которые неминуемо заставили бы меня выкручиваться. Я мысленно поблагодарила себя за то, что полчаса назад не стала показывать ей теперь казавшийся мне предательским зелёный пластиковый прямоугольник.

Мы какое-то время молчали. Амелия напряжённо глядела вдаль, будто желая увидеть за горизонтом те обрывистые картины, которые я так неуклюже нарисовала. Затем она смахнула со лба капельки пота и тряхнула головой.

- Жарко-то как… Может, нам сходить в кафе и поесть мороженого? Я угощаю, - сказала она.

- Да, с удовольствием, - улыбнулась я. Она угощает. Хорошо. Опять же, мне не придётся объяснять отсутствие у меня возможности расплатиться и рассказывать историю денег, которые успели смениться несколько раз. Историю всего…

Она встала с земли. Поднималась, как мне показалось, очень медленно, осторожно, по-прежнему глядя вдаль. Так же, словно в замедленной съёмке, отряхнула с платья пожухлые травинки. Я тоже встала и отряхнулась, и мы побрели в сторону станции Воробьёвы… нет, в этом мире – Ленинские Горы.

Вскоре мы расположились за столиком на террасе небольшого кафе, которое давно прекратило своё существование.

Подошла официантка, одетая как в советском кино. Я улыбнулась ей так, будто встретила старую знакомую. Нахлынули воспоминания – опять же, одни из первых в моей жизни. Юг, растворяющиеся в вечерней дымке горы, дыхание моря, танцы взрослых, казавшиеся мне тогда такими забавными. Официантка в переднике пожала плечами, опустила глаза и равнодушным голосом спросила, что мы будем заказывать. Амелия сообщила, что мы желаем две порции мороженого и кофе. Официантка кивнула, смерила меня недоверчивым взглядом и удалилась. Вскоре она вынырнула из недр кафе с нашим заказом. Расставила на столе вазочки с мороженым и кофейные чашки. Удалилась, перед этим задержав на мне тот же самый первоначальный недоверчивый взгляд.

…Металлические вазочки, подтаивающий пломбир. Я помнила, помнила это! Я осторожно зачерпнула ложечкой мороженое, слизала его… и невидимые часы начали обратный отсчёт. Наконец они остановились.

Мне было три года, и я самозабвенно ела мороженое. В Японии считается, что три года – это возраст, когда ребёнок перестаёт быть божеством, которому всё дозволяется, и оказывается изгнанным из рая, становясь обычным маленьким человеком. Я же вернулась в потерянный рай.

Первым, что я увидела, возвратившись из рая, было лицо Амелии. Как же оно изменилось! Её глаза как будто разрушали выцветшую, сонную гармонию мира, своей яркостью напоминая… Что? Моё настоящее?

- Вот я сейчас смотрела на вас… - медленно, очень медленно проговорила она.

Я вопросительно взглянула на неё.

- Я поняла, что у меня есть мечта, - продолжила она. Голос её ломался, в глазах застыли слёзы, которые, казалось, годами ждали своего часа. – Уют. Дом. Лампа с зелёным абажуром. Моя любовь. Маленький ребёнок, который так угадывался в вас, когда вы задержали ложечку во рту. Знаете, я живу в достатке, но ощущения дома нет…

Я покачала головой. Я понимала её. Мы понимали друг друга. У неё не было ощущения дома. Мне отчего-то вспомнилась ненависть, высказанная мне случайно встреченным немолодым человеком, когда я – ребёнок шести лет – собирала оранжево-золотой гербарий. И всё потому, что я не владела местным языком. Не смогла ответить на вопрос.

- Наполненность жизни. Уют… А потом… Создание уюта в других домах. Оформление пространства. Для семей, где улыбаются, где слышен детский смех. Где отец треплет ребёнка по голове, а мать утирает нечаянные слёзы…

Амелия говорила что-то ещё, но, к своему стыду, я пропустила это мимо ушей.

Интерьеры… Семья… Какие бесхитростные мечты! Но в то же время такие естественные. И главное – это желание создавать… Я вынырнула из своих мыслей и сказала ей:

- Тогда не бросайте французский язык.

- Что? – удивилась Амелия. – Он же нужен только дипломатам, переводчикам и прочим так называемым большим людям – вроде моего отца. А журналисткой я себя теперь уже точно не вижу. Какой в нём смысл? Разве что хобби…

- Поверьте, он пригодится, если вы хотите оформлять – создавать – пространства.

- Что-что? – ещё раз переспросила она. – Каким образом? Или… Это как-то связано с будущим?

- Узнаете, - кратко ответила я.

- Вы всё время говорите загадками, - улыбнулась Амелия.

Я пожала плечами.

- Всё это вертится в моей голове… Абажур, ребёнок, свой и чужой уют, - на её лице отразилась мечтательность.

- И всё это – в Калифорнии, на бульваре Сансет? – осторожно спросила я, ещё раз подумав о недавних словах Амелии и тех фатальных переменах, которые произойдут вот уже совсем скоро.

- Нет-нет. Зачем мне Калифорния? Здесь мой дом.
 
Мы улыбнулись друг другу. Обе, я уверена, чувствовали в то мгновение несмелую, но такую неподдельную радость.

- Да, кстати… Надо было спросить раньше. Если вы из будущего, то как вы сюда попали? На машине времени?

- Земля в иллюминаторе, - усмехнулась я, после чего вкратце рассказала ей о невероятном землетрясении.

Амелия произнесла какую-то банальную фразу о чудесах. Ещё, кажется, спросила меня, как я собираюсь возвращаться обратно, если вообще собираюсь. Не помню, что я ответила – голова была занята другими мыслями.

Снова подошла официантка. Моя невозможная подруга расплатилась, после чего мы побрели обратно – к смотровой площадке.

Чувство благодарности тогда вытесняло все остальные. Но как отблагодарить за обретённый потерянный рай?

- Вот, дарю, - я протянула Амелии плеер – единственный возможный подарок, заслуживающий этого названия. – Благодарность за кофе с мороженым.

- Сувенир из будущего? – засмеялась она. Из этой девушки как будто ушла вся предыдущая утомлённость. Я полюбовалась на то, как она снова становится молодой.
 
- Да, выходит, что так…

Через два-три дня этот сувенир полностью разрядится и станет бесполезным куском пластика – таким же бесполезным, как кончик огурца. Такое сравнение было где-то у Харуки Мураками. Или нет? А зарядить его станет возможным через четверть века, не ранее. И всё же за эти дни она сможет прослушать хоть малую часть музыки двадцать первого века. 

- А я бы познакомила вас кое с кем, - на этих словах её глаза подёрнулись дымкой.

- С моим другом. Он странный. Забавный. Вам было бы интересно вместе. Он мой однокурсник, пишет фантастические рассказы и читает друзьям. А ещё мы бы подумали, как вам вернуться обратно. Правда, интересно?

- Вот как… Действительно, очень интересно, - улыбнулась я.

- Тогда я схожу и позвоню ему. Тут недалеко телефонная будка. В отличие от вас, мы тут телефонов в карманах не носим.

Амелия издала озорной смешок, резко поднялась и направилась в сторону здания МГУ - ничуть не изменившемуся.

И тут к горлу, как тошнота, подступил ужас. Совсем такой же, какой возник, когда я поняла, куда я попала. Что будет, если я начну знакомиться с людьми? Кому она звонит на самом деле? Что меня ждёт в итоге? Милиция? Скорее всего, сумасшедший дом. И как в настоящем расценят моё исчезновение? Выбираться, срочно выбираться отсюда. Я встала и быстрым шагом направилась к лесу.

…Амелия! Прости. Я не хочу сбегать вот так, но это необходимо – спасать мою безымянную, призрачную жизнь. А знаешь, мы могли бы быть сёстрами. Ты – старшая, я – младшая. Может быть, ты посчитаешь всё это сном. А может, когда-нибудь потом, у тебя возникнет мысль, что где-то - на периферии, в одной из союзных республик - рос ребёнок. Твоя младшая сестра. Желай, твори свой мир и будь счастлива, если сможешь…

Надо срочно найти… Найти что? То место, откуда я попала в этот мир. Портал. Так, кажется, можно его назвать.

И вот опять – спуск к реке. Кажется, всё произошло там.

И тут я увидела его.

Ошибки быть не могло. Это он, конечно, он. Улыбчивый парень из забавной молодёжной рекламы середины девяностых (яркий яд под видом растворимого напитка? синтетический шоколад с орехами?), с которым я втайне мечтала пересечься на улице. С ним были две размалёванные девицы с марсианскими причёсками, похожие на тех, с которыми я столкнулась в торговом центре «Универ-Сити» незадолго до моего перемещения. Кажется, их сопровождали китайские студенты… Желая произвести впечатление на спутниц, герой моего зрелого детства жонглировал резиновыми мячиками. Молодые люди без умолку тараторили и смеялись и были по-простому счастливы красотой момента. Но это сейчас. Через десять лет его убьют в Фили-Кунцевском лесопарке. Помню своё искажённое лицо в зеркале, когда шла хроника происшествий… Сейчас на вид ему было немногим больше лет, чем мне в год его гибели. Я вспомнила вопрос Амелии – «может, вы знаете, когда я умру?». К несчастью, в этот раз я знала ответ.

Я хотела сказать ему… Я много чего хотела сказать. И тут в моей голове отчётливо прозвучал голос: «Ты ничего не изменишь». Я и сама это знала. Но может, мой визит всё-таки что-то изменил к лучшему. Наивные мысли…

Тут наши с ним взгляды пересеклись. Он не переставал жонглировать. Я улыбнулась ему и зааплодировала. Он театрально раскланялся. Девицы рассмеялись. И больше ничего. Молодые люди пошли своим путём, а я, совершенно оглушённая, стояла там и старалась ни о чём не думать.

…Пройдя некоторое расстояние, я тяжело опустилась на ступеньки деревянной лестницы. Такой знакомой… И тут я увидела, что в кустах неподалёку что-то блестит. Этот блеск странным образом привлёк моё внимание.

Блестящим предметом в кустах оказался самокат. Это была старая модель, ничуть не напоминавшая адские машины из моего настоящего. Я извлекла его, осмотрела. И тут в голову пришла мысль – скатиться на нём по крутому спуску. И будь что будет. Скорость, ветер в волосах – как хорошо! Я крепко вцепилась в руль, зажмурилась, оттолкнулась. Вот оно – мир померк. Я качусь с горы. Ощущение безбрежной свободы.

Тут всё вокруг закачалось, задрожало. Падаю…

Очнулась я на том же спуске. В глаза ударила яркость красок. Ужасно саднила рука. Левый рукав балахона был изодран в клочья, на предплечье – уродливая рана. Самокат сиротливо лежал рядом. Да, скатиться к реке было явно плохой идеей.

Я решила вернуться на смотровую площадку. Странно! Несмотря на абсурд всего происходящего и на мучительную боль в руке, я испытывала неизъяснимое блаженство.

Как же ярко светит солнце! И вот – Су-дзу-ме-га-о-ка. Горы, снова ставшие Воробьёвыми. Смотровая площадка. Москва-Сити на горизонте. Канатная дорога. Вездесущие умные телефоны. Туристический автобус и сиртаки. И шум, шум, который после недавней тишины казался оглушающим.

Каким-то образом я вернулась.

И все эти рассуждения о приземлённых желаниях, музыке двадцать первого века, телефонах в карманах, скоростных поездах показались такими преходящими.

А вечными были лес, храм и простирающаяся внизу Москва.

Придерживая покалеченную руку, я побрела в сторону канатной дороги. Дошла до кассы, купила билет. И вот я уже в кабинке. Дверца уже закрывалась, когда в мою кабинку с шумом и гамом влетела молодая пара. Так мы втроём и отправились в путь – на противоположный берег Москвы-Реки. На середине блестящей на солнце реки кабинка вдруг вздрогнула и закачалась. Девушка сказала, с улыбкой обращаясь к своему спутнику: «Мы умрём… Но как красиво!»

Я мысленно обратилась к ней. Нет. Когда-нибудь, конечно, это произойдёт. Но сейчас мы будем жить и дорожить каждым мгновением.

Мы благополучно перебрались на другой берег и расстались в лучших чувствах.

…Неподалёку от станции Лужники вихрастый парнишка наигрывал на саксофоне одну из моих любимых мелодий – «Осенние листья» Стэна Гетца. Меланхоличные бархатные звуки казались немного неуместными в летней суете. Но они ясно говорили о том, что скоро наступит осень.

Балашиха, лето-осень 2026 г.