Ошибочка вышла

   Представляю 7-ю главу своей книги "Шолохов, или тайны вёшенского двора":

              VII. “ОШИБОЧКА ВЫШЛА”

   Супружеская чета Шолоховых допустила безусловный тактический прокол накануне заседания комиссии РАПП по плагиату. В процессе лихорадочной фабрикации «доказательств авторства» они решили приобщить к уже имеющимся черновикам так называемый «дневник студента Тимофея» (XI глава 3-й части романа). До той поры, судя по всему, эта глава в черновом варианте была написана вовсе не рукой Шолохова, то есть потребовалось создать черновик дневника в «авторском» исполнении.

   Чтобы максимально ускорить процесс подделки, Мария Петровна диктовала мужу текст со своей собственной расшифровки крюковского оригинала — со всеми его внутренними правками и пометами. На факт поспешной работы Михаила Шолохова под диктовку однозначно указывает целый каскад палеографических признаков. На этих надиктованных страницах концентрация грамматических ошибок подскочила лавинообразно. Более того, сам характер этих ошибок и откровенных ляпов типичен именно для записи со слуха.

   Поистине анекдотичным казусом стала шолоховская запись «с эс-эс» (см. рисунок: черновик 3-й части, 2-я стр. вставок.). Внимательно вглядимся под слой исправлений и восстановим первоначальный текст:
 
   «Ввязался и сказал казаку, что он чапура [1] и с эс-эс всё такое прочее».

   Очевидно, что породить такой смысловой абсурд, как «ЭС-ЭС», можно было только со слуха. Мария Петровна диктовала супругу свою расшифровку черновика Крюкова. Но почему в тексте возникла эта странная тройная фиксация звука «с»? Сказав первую букву, жена Шолохова решила поправить себя и произнесла аббревиатуру по буквам (как принято произносить СССР), уточнив, что это сокращение. Но Михаил Александрович машинально фиксирует все варианты: «с эс-эс», полагая под «эс-эс» какое-то одно сокращённое слово. И только после этого поверх мазни вписывается крюковская правка:

   «Ввязался и сказал казаку, что он чапура и кое-что из иного-прочего».

   Расшифровать литеры «с. с.» как банальное ругательство «сукин сын» вёшенские фальсификаторы самостоятельно не смогли. Впрочем, зачем им было угадывать скрытый смысл, если перед глазами находилась готовая авторская правка? Супруги просто механически скопировали строку, изменённую когда-то рукой самого Крюкова.

   Подобное аббревиатурное сокращение — характерный маркер стиля писателя. Оно в основном встречается в его ранних работах — семь раз только в рассказе «Из дневника учителя Васюхина» (1903): «с.… сын», шесть раз в очерке «На тихом Дону» (1898): «с…. сын» и «с…. с...», по разу в рассказе «Клад» (1897), в очерке «Выборы на Дону» (1916): «с…. сын», в рассказах «Мать» и «Полчаса» (1910): «с… с…». На сегодняшний день с помощью коллег–исследователей у меня собрано работ Фёдора Крюкова объёмом более одного миллиона слов, что позволяет подавать информацию и делать выводы с большой точностью.
 
   Разумеется, такое сокращение не было личным изобретением Крюкова, однако параллелей ему в отечественной литературе исчезающе мало. На портале НКРЯ до середины 1920-х годов зафиксировано менее десятка таких скрытых эвфемизмов. На одного лишь Фёдора Дмитриевича приходится в три раза больше случаев использования данного сокращения, чем в сумме у всех остальных российских авторов за целое столетие!

   В остальных произведениях писателя эта идиома всегда прописана полностью, и таких примеров насчитывается около 90, включая экспрессивные выражения «сукины дети», «сукин кот» и «сукина дочь». Точно такой же лексический набор звучит и в прямой речи персонажей «Тихого Дона».

   На фото фрагмент из черновиков Фёдора Крюкова (прислал исследователь Георгий Малахов).

   (Детальный разбор этого и других подобных казусов представлен в моей публикации «”Тихий Дон” Шолохова: на воре и шапка горит».)
 
   Семейной бригаде расшифровщиков Громославских (жене и шурину Шолохова) не позавидуешь. Именно из-за объективных трудностей палеографического разбора, обусловленных сложным почерком Фёдора Крюкова, в канонический текст «Тихого Дона» перекочевало колоссальное количество проколов прочтения — как явных, так и скрытых.

   Шолоховским помощникам далеко не всегда удавалось верно понять написанное, и потому они зачастую использовали МЕТОД ДОГАДКИ о словах по общему контексту. Впрочем, автор этих строк и сам нередко применяет данный способ при работе с рукописями Крюкова — в противном случае от бессилия разобрать очередную графическую вязь писателя порой опускаются руки.

   Покажу наглядную иллюстрацию этой текстологической угадайки. Перед нами фрагмент рукописи повести Фёдора Крюкова «Зыбь» (она писалась в 1909 году в застенках петербургской тюрьмы «Кресты» по заказу Максима Горького для сборника товарищества «Знание» [2]. Читатель может воочию оценить степень сложности графической головоломки, с которой столкнулась «вёшенская мастерская» (см. рисунок).

   Обратим внимание на авторский почерк: начальные буквы «н» и «п» выглядят абсолютно одинаково. Три буквы «о» прописаны редуцированно, «ж» едва отличима от «т» с тремя штрихами. Буквы «л» и «в» похожи друг на друга, а опознать три буквы «к» — задача из высшей палеографии. Буква «ять» больше напоминает привычную нам «и».

   Неудивительно, что миссия «угадайки» была плагиаторами с треском провалена. Приведу лишь несколько ярких примеров [3] этой текстологической катастрофы, плачевные результаты которой намертво осели в тексте «Тихого Дона»:

·  «Жили, закрывшись от всего СИНЕГО мира наружными… ставнями» вместо правильного:
   «Жили, закрывшись от всего СИЯНИЯ мира…»;
 
·  «… двухэтажнЫЙ НЕСУРАЗНО–ТОНКИЙ домик Атепина» (так в беловике 2-й части, стр. 8) вместо:
   «… двухэтажнАЯ ПОСТРОЙКА — ЖЕЛТЫЙ домик Атепина»;
 
·  «… верещал НЕСУРАЗНО ТОНКОЙ скороговоркой» вместо вытекающего из контекста эпизода:
   «… верещал НЕСТРОЙНО ЖЕЛЧНОЙ скороговоркой».
 
   Вернёмся к «дневнику» погибшего казака-студента Тимофея. Посмотрим на скриншот (в этой публикации на прозе.ру он отсутствует) начала XI главы 3-й части «Тихого Дона» в самой первой журнальной публикации романа («Октябрь», № 3, 1928 г., стр. 206).
 
   На картинке мной подчёркнута фамилия друга автора записной книжки — студента-политехника БОЯРЫШКИНА. Зная, как часто члены «вёшенской артели» спотыкались на незнакомых им топонимах и чужих фамилиях, я решил присмотреться и к этому персонажу. Анализ привёл меня к выводу: в рукописи Крюкова фигурировал вовсе не Боярышкин, а Болтышкин. Доказать это позволяет в первую очередь палеографическое обоснование. Пропишем эти фамилии столбцом:

   БоЯРышкин
   БоЛТышкин

   Отличия минимальные: яр/лт. Мог ли переписчик перепутать эти графемы в сложном почерке Крюкова? Вполне. Достаточно взглянуть на образцы его письма. <...>

   В такой палеографической ситуации Болтышкин с лёгкостью мог превратиться в Боярышкина. Едва ли помощники Шолохова при расшифровке скрупулёзно анализировали каждый штрих — у них предсказуемо сработал метод интуитивной догадки. Переписчики зафиксировали первое, что пришло им на ум. И в этом случае логичнее выглядела привычная русскому уху фамилия Боярышкин, нежели специфическая и незнакомая им фамилия Болтышкин.

   Между тем написание «Болтышкин» абсолютно закономерно для творческого метода Фёдора Крюкова, любившего изящно обыгрывать фамилии своих реальных знакомых или персонажей из собственных сочинений.

   Яркий пример такой трансформации: МАМАЛЫГИН — сокурсник Крюкова по Санкт-Петербургскому историко-филологическому институту (он фигурирует в очерке «Уездная Россия», 1912) — лёгким движением авторского пера превращается в учителя МАМАЛЫГУ в рассказе «Неопалимая купина» (1913).

   Точно такой же приём мы наблюдаем и в повести Крюкова «Тишь» (1914), где действует заметный персонаж — пристав БОЛТЫШКОВ (по прозвищу Мордальон). Подобная фамилия в реальности практически не встречается и является искусственной, сконструированной самим писателем. Очевидно, Крюков изящно обыграл в «Тиши» тот же самый ономастический тип, что использовал ранее в «Тихом Доне»: Болтышкин — Болтышков.

   Да-да, всё было именно в такой хронологической последовательности, а не наоборот. Проводя исследования уже восьмой год, я пришёл к пониманию, что замысел «Тихого Дона» имеет гораздо более глубокие исторические корни, чем принято считать. Судя по подтексту рассказа «В глубине народной» (1911), Фёдор Крюков с младых лет лелеял мечту создать грандиозную казачью сагу, сопоставимую по силе и объёму с толстовской эпопеей «Война и мир».

   Мирная часть будущей книги начала обретать контуры на фоне разразившейся Русско-японской войны и, по всей видимости, под влиянием личной трагедии — смерти матери писателя в апреле 1904 года. Не исключено, что именно в память о ней и была непосредственно начата эта масштабная работа, хотя часть материалов подготавливалась чуть ли не десятилетием ранее.

   Однако наступивший военно-политический кризис спутал все творческие планы. Российская империя, несмотря на колоссальное демографическое преимущество, не сумела одержать победу. В мае 1905 года на совещании Военного совета великий князь Николай Николаевич прямо доложил государю, что для окончательного разгрома Японии потребуются ещё миллиард рублей (что составляло почти половину всего годового бюджета страны), около 200 тысяч человеческих жизней и целый год изнурительных боевых действий.

   После долгих колебаний Николай II согласился на мирные переговоры при посредничестве американского президента Теодора Рузвельта. Итогами Портсмутского договора остались недовольны обе стороны, но сильнее всего этот геополитический щелчок по носу ощутили в России. Позорный результат японской кампании явился катализатором следующей фазы Первой русской революции 1905–1907 гг. («Наш царь — Мукден, наш царь — Цусима».)

   В этих реалиях задуманное Крюковым эпическое полотно, где вымышленные главные персонажи действовали на фоне реальных исторических событий, потеряло свою актуальность, а значит, и читательскую  привлекательность. Кому в те годы мог быть интересен роман, финал которого венчал национальный стыд? Да ещё и в столкновении с противником, которого царская пропаганда обещала закидать шапками…

  Чуть позже об этом полном государственном фиаско Крюков напишет в рассказе «Шаг на месте»:

  «Старые устои пали — бесславно и слишком очевидно. Чувство народной гордости, взлелеянное в казармах, на смотрах и парадах, было оскорблено — тяжко и невознаградимо. Маленькая земелька, маленькие люди, не нашего Бога, били нас, и как били! Сперва в станице думали: бьют потому, что казаков мало у Куропаткина [4]. Но послали казаков — и казаков били... С этим не могла примириться даже тщательно закупоренная мысль» [5].
 
   Именно поэтому наброски «крупной вещи» были отложены писателем в самый дальний ящик стола. В письме к земляку Александру Серафимовичу (Попову) от 4 мая 1912 года, отправленном из Санкт-Петербурга, Фёдор Крюков признаётся:

   «Обыкновенно жизнь сама подходит настолько вплотную, что притиснет и из этих тисков никаким манером не вытащишь задней части...».

   А уже в другом послании, датированном 14 августа 1913 года и отправленном из станицы Глазуновской, он с горечью сетует:

   «Литературных планов никаких. Перестал и голову ломать о том, чтобы написать какую-нибудь КРУПНУЮ (ПО РАЗМЕРАМ) ВЕЩЬ».

   Лишь в конце 1916 года Фёдор Дмитриевич вернулся к масштабному проекту. Разумеется, адаптируя старые рукописи к новым реалиям, автор планировал их переработать, но руки дошли далеко не до всего. И потому «японские следы» всё же просочились в итоговый текст романа. Произошло это по вине шолоховских правщиков и компиляторов, которые совершенно не разобрались в чужих черновиках со сложной, многослойной авторской редакцией.
 
   (См. рисунок: фрагмент заметки «По станицам. (Дорожные впечатления)» в газете «Вольный Дон» № 127 от 8 сентября 1917, стр.4)
 
   Важно понимать: корреспондент газеты (его подпись под заметкой отсутствует) не мог выдумать эти строки — он лишь транслировал то, что услышал от писателя-земляка. Крюков едва ли стал бы делиться с репортёром сырыми прожектами, находясь на «нулевой отметке» творческого процесса. Безусловно, к сентябрю 1917-го работа над «Тихим Доном» шла полным ходом, и добрая половина казачьего эпоса уже существовала в черновиках.

   Многое тогда создавалось буквально в режиме реального времени, по горячим следам событий. Но неумолимый ход истории вносил свои коррективы. Сегодня видится так, а завтра уже иначе. Происходило неизбежное переосмысление, а потому автор готовил вторые, а порой и третьи редакции отдельных фрагментов текста.

   Но вернёмся к приставу Болтышкову, а точнее — к повести «Тишь». Это произведение буквально изобилует лексическими перекличками с тиходонским «дневником студента». Покажем это наглядно. Начнём с записи Тимофея от 29 апреля:

   «В сущности — любопытная девка. Острый язык, в меру умна, вот только АРЦЫБАШЕВЩИНОЙ [6] от нее попахивает, ощутимо даже на расстоянии. Пришел от нее поздно».

   А это из прямой речи персонажа повести Крюкова «Тишь»:

   «Только — декадент, с. с.! Начнет с своими настроениями, умозрениями! "Шиповник алый, шиповник белый"... Плюшки-рюшки, веечки-подбеечки... ИЗ-ЗА БАБ плачет... Говорю ему, — да чего ты, черт паршивый? Живи ты ПО-КОЧЕТОВОМУ... ПО-АРЦЫБАШЕВСКИ [7]... и вся недолга!.. Так нет! — «Ты, — говорит, — животное» [8].

   К этому добавим фразу из очерка Крюкова, писавшегося чуть ранее:

   «— Я люблю БАБОЧКУ, чтобы она была а-ля-натюрель! — прочувствованным тоном говорит землеустроитель: — раздеть ее этак... ПО-АРЦЫБАШЕВСКИ...» [9].

   Заметим важную деталь: перед нами не авторская речь, а прямая — из уст героев. Зафиксируем этот принципиальный момент. Во всей отечественной художественной литературе до середины ХХ века всего три случая употребления данной лексемы в разговорной речи персонажей — дважды у Крюкова и один раз в «Тихом Доне» (поскольку дневниковую запись Тимофея по законам лингвистики можно смело приравнять к прямой речи).

   Далее обратим внимание на колоритное выражение «живи по-кочетовому». Как известно, на южнорусском и донском наречиях кочет — это петух. То есть метафора означает буквально: «живи по-петушиному».

   А теперь посмотрим запись в «дневнике студента» от 1 мая: «На собственных глазах превращаюсь в ПЕТУХА и чувствую, как под фуражкой вырастает незримый красный гребень».               

   Концептуальная аналогия здесь просматривается абсолютно чётко.

   Идём дальше. Главный герой повести «Тишь» Максим Семёнович Карпов — бывший СТУДЕНТ ветеринарного института, предаётся воспоминаниям о своей молодости. Он вспоминает покойного отца, говорившего сыну с укоризной: «Вздумал в доктора. А пока до доктора-то дойдешь, сколько ПОРТОК ОБ ЛАВКУ ИЗОТРЕШЬ...». Понятно, что отец Карпова выражался метафорически, но основывался на суровой житейской реальности. А теперь заглянем в дневник студента Тимофея из «Тихого Дона»:

   «28 апреля <…> КОСТЮМ МОЙ ИЗНОШЕН до дикости, а «капитала» нет. <…> 3 мая… Запойное настроение. Ко всему прочему нет денег. На развилках, попросту говоря, ниже мотни безнадежно ПОРВАЛИСЬ БРЮКИ, РЕПНУЛИ*, как переспелый задонский арбуз. <…> 7 мая. Получил от отца деньги. Поругивает в письме… <…> Купил костюм».
(*Перекличка с рассказом Михаила Арцыбашева «Счастье», 1912: «Что-то будто репнуло, как мороженый кочан».)

   А в записи от 22 мая мы находим: «Действительно, БЕЛЬЕ мое — ИЗНОШЕНЫЙ* (sic!) кошмар».
(* Именно так, с одной буквой «н», что лишний раз выдаёт малограмотность «автора», писавшего здесь под диктовку.)

   Текстуальные параллели продолжаются. В повести «Тишь» СТУДЕНТ–юрист Петя Кох вспоминает: «— Попал я как-то на бал к МЕДИЧКАМ-клиницисткам... Вот где ДЕВЫ!».

   В свою очередь, тиходонский студент Тимофей, рассуждая о Елизавете Моховой, почти дословно воспроизводит этот специфический речевой маркер: «Я узнал от нее, что она МЕДИЧКА второго курса. <…> Как видишь, очень убогие сведения для познания ДЕВЫ…».

   В повести «Тишь» трижды упоминается Тургенев, а в черновике «дневника» Тимофей приводит ироничные слова Елизаветы:

   «— Слушайте, [оставим играть в ПАЛЬЧИКИ] вы заговорили языком ТУРГЕНЕВСКИХ героев. Вы бы попроще».

   Посмотрим на вычеркнутое Шолоховым «оставим играть в пальчики». В рассказе Крюкова «Сеть мирская» (1912) мы находим абсолютно созвучный образ:

   «… но барышня отводила, смеясь, его руку, и опять от прикосновения ее нежных, ласковых ПАЛЬЧИКОВ в его сердце отозвалась тревожная и сладкая тоска».

   В «дневнике студента» в записи от 27 мая читаем колоритное: «Это НЕ БАБА, А ОГОНЬ С ДЫМОМ!», а в повести «Тишь» этот «огонь с дымом» трансформируется в ещё более радикальный образ: «— От АДА ключ, А НЕ БАБА». Тот же экспрессивный всплеск видим и в крюковском рассказе «В родных местах» (1903): «Эх, ОГОНЬ-БАБА была!».

   После разрыва любовных отношений с Елизаветой студент делает 4 июля закономерную запись:

   «На этом пора уж и кончить записки. ИССЯК РОДНИК...».
 
   А в повести «Тишь» мы наблюдаем зеркальное использование автором этой же метафоры:

   «Приставу карта шла плохо. Это обстоятельство было НЕИССЯКАЕМЫМ ИСТОЧНИКОМ крепких шуток и намеков насчет его успехов по женской части*».
(*Очевидно, партнёрами по преферансу интерпретировалась пословица «Не везёт в картах — повезёт в любви».)

   Попутно продемонстрируем и ещё одну близкую параллель — из вышеупомянутого крюковского рассказа «Сеть мирская»:

   «Когда ИССЯК ИСТОЧНИК бойкой и веселой болтовни о любви, студент Алексей, смеясь одними глазами, сказал...».

   Наконец, в повести «Тишь» реплика пристава по прозвищу Мордальон (Ардальон Степаныч Болтышков) даётся в следующем авторском обрамлении:

   «И мне, в случай чего, — ПЛУТОВСКИ УСМЕХНУВШИСЬ, прибавил Мордальон, — может быть, на весы добродетели положат это…».

   А студент Тимофей в своём дневнике 7 мая оставляет поразительно близкую по настроению и лексике запись:

   «На углу Садово–Триумфальной мне УЛЫБНУЛСЯ ГОРОДОВОЙ. Этакий ПЛУТИШКА!».

   Подобные параллели не просто впечатляют — они носят системный характер. Для чего мной была столь подробно показана лексическая и образная анатомия повести «Тишь» и «дневника студента»? Прежде всего для того, чтобы наглядно доказать: тиходонский студент Боярышкин напрямую связан с крюковским приставом Болтышковым через одну и ту же корневую фамилию — БОЛТЫШКИН. Фамилию, которую вёшенские плагиаторы банально не сумели прочесть.

   Казалось бы, между студентом Боярышкиным из «Тихого Дона» и приставом Болтышковым из «Тиши» нет и не может быть ничего общего — это совершенно разные типажи, и, на первый взгляд, кроме моей палеографической догадки, зацепок здесь не найти. Но не будем торопиться.

   Во-первых, студент Боярышкин появляется в романе ровно в том месте, где всего через несколько строк мы находим следующее примечательное описание:

   «Сергей Платонович на прохладной кожаной кушетке перелистывал июньскую книжку «Русского богатства».

   Напомним, что Крюков с 1896 года постоянно печатался в журнале «Русское Богатство», в 1909-м стал его пайщиком, а в 1912 году вошёл в состав редколлегии, курируя наряду с литературным критиком Аркадием Горнфельдом отдел беллетристики.

   И столь тесное соседство доказывает минимальное вмешательство команды Шолохова в данный фрагмент рукописи: они оставили нетронутым крюковский журнал «Русское Богатство», а вместе с ним сохранили и Боярышкина, правда, с ошибкой прочтения.

   Во-вторых, посмотрим, что есть в романе из портретного описания этого студента. Крайне мало:

   «С террасы ГРЕМЕЛ ЗВУЧНЫЙ БАРИТОН студента Боярышкина и еще чей-то ГОЛОС — НАДТРЕСНУТЫЙ, СИПОВАТЫЙ».

   А так в повести «Тишь» про голос пристава Болтышкова: «… оглушительным басом ВЫСТРЕЛИЛ».
   
   Это семантически близкие образы, ведь в русском языке они не случайно образуют устойчивое сочетание: «прогремел выстрел». Сравним тиходонскую фразу с пассажем из повести «Тишь»:

   «Опять вместо жирного, простодушного БАРИТОНА зазвучал новый ГОЛОС, СИПЛО-тонкий…».

   А в рассказе Крюкова «Пособие» (1894) читаем: «… запевает ЗВУЧНЫМ БАРИТОНОМ сын Андрея».

   В произведениях за подписью Шолохова словосочетание «звучный баритон» больше не встречается ни разу. Не знает шолоховский лексикон и соседства «надтреснутого» звука с определениями «осипший» или «сиплый». У Крюкова же зафиксировано сразу пять (!) подобных случаев. Приведём один характерный пример из рассказа «Тоска» (1893):

   «ГОЛОС у него переменился: стал какой-то глухой, СИПЛЫЙ и НАДТРЕСНУТЫЙ».

   И ещё одна поразительная параллель. В «Тихом Доне» мы читаем про Боярышкина:

   «… на веслах сидел Боярышкин. ГОЛАЯ ГОЛОВА его блестела потом».

   Точно такой же деталью наделён в повести «Тишь» и пристав Болтышков:

   «Мордальон растерянно потер ГОЛУЮ ГОЛОВУ ладонью…».

   Как говорится, комментарии излишни. Остаётся лишь перефразировать известную поговорку: поскреби Шолохова — найдёшь Крюкова. Окончательно подтвердить эту текстологическую трансформацию фамилий мы сможем лишь тогда, когда исследователи получат доступ к рукописям Фёдора Дмитриевича, пока надёжно сокрытым. Приведу фрагмент интервью моего хорошего знакомого в 2016 году (с той поры много воды утекло — времена стали отнюдь не «травоядные», и потому ни издание, ни имена собеседников не называю):

«Журналист: …где документы, где архив, где чекистские бумаги?
Имярек: На Лубянке. Вы прекрасно знаете где.
Журналист: Не дают? Пробовали делать запросы по Крюкову?
Имярек: Пробовали. Официальных запросов не делали, но один мой товарищ–историк говорил на Лубянке с большим генералом несколько лет назад: "Что вы не отдадите рукописи Крюкова?". Генерал сказал: "Мы не против — семья возражает"».     (Далее разъясняется, какая семья возражает.)

   Масса микросюжетных и текстологических параллелей между первой книгой «Тихого Дона» и прозой Крюкова после 1905 года — родом из первоначального проекта романа, а не наоборот.
 
__________________________
 

[1] Чапура — болотная цапля.  Переносное — о человеке, преувеличенно  высокого  мнения о  себе.
 
[2] Устные финансовые договорённости с Крюковым по повести «Зыбь» были Горьким нарушены: «Посулился, подлец, заплатить по 500 целковых за лист (речь об «авторском листе» — около 40000 печатных знаков. — И. Ш.), а дал только по 300, так мой гонорарец за Максимкой и ухнул. Жаль, что не пью, а то бы по казацкой ухватке по мурсалу Максима съездил…» (из воспоминаний о Крюкове его земляка Дмитрия Ивановича Ветютнева (псевдоним Д. Воротынский, 1886–1943) «Воспоминания и встречи», 1931, «Вольное казачество» (Прага), № 73. С. 15-17).
 
[3] Игорь Шап «Новые шолоховатости “Тихого Дона”»   https://cloud.mail.ru/public/yhpT/HaaPQ42DC

[4]  Алексей Николаевич Куропаткин — военный министр, а затем Главнокомандующий русскими войсками.

[5]  Крюков Ф. Д. «Шаг на месте» // Журнал «Русское Богатство», 1907, № 5.

[6] «Арцыбашевщина» — культурно-исторический термин начала ХХ века (по имени писателя М. П. Арцыбашева и его романа «Санин»), обозначавший обострённое внимание общества к вопросам пола, демонстрацию и философское оправдание «животного начала» в поступках человека.
 
[7] Михаил Петрович Арцыбашев (1878–1927), писатель, драматург. Получил широкую известность благодаря скандальному роману «Санин» (1907), в котором местами шокирующее содержание вызывало многочисленные дискуссии и даже судебные процессы по обвинению в порнографии.

[8] Крюков Ф. Д. «Тишь» // Журнал «Русские Записки», 1914, № 2 (декабрь). Название журнала «Русское Богатство» было изменено после начала Первой мировой войны.

[9] Крюков Ф. Д. «В нижнем течении» // Журнал «Русское Богатство», 1912, № 10, 11.

________________________


   Файл (pdf) с книгой (313 страниц, вес 17,8 Mb) можно открыть или скачать на Яндекс Диске по ссылке:
   https://disk.yandex.ru/d/TqP30iTDketocQ
   или в облаке mail.ru:
   https://cloud.mail.ru/public/9xui/NR4tcDKds   
   По этой ссылке (на Яндекс Диск) можно скачать файл для чтения в электронной книге (ридере):
   https://disk.yandex.ru/d/tYCV_jB5WnogUQ