Ах, мой милый Августин

Дети проводили Марию Степановну прямо до подъезда и звонкими голосами стали её благодарить за только что проведённый Урок мужества.

— Ну, вот и пришли, — сказала пожилая женщина и устало улыбнулась, — спасибо, что проводили.

Учительница спохватилась:
— А может, вас до квартиры проводить?
— Да что ты, девочка, тут я сама дойду, второй этаж, невысоко. Спасибо вам.
— Это вам спасибо, уважаемая Мария Степановна!

Учительница обняла сгрудившихся возле неё детей и, провожая взглядом пожилую женщину, сказала:
— Вот какие бывают замечательные люди! И Великую Отечественную войну прошла, и в партизанах была… а вы видели, сколько у неё наград?
— А сколько же ей лет? — спросил кто-то из детей.

Учительница улыбнулась:
— У женщин возраст не спрашивают, но если посчитать… — она задумалась и решила проверить знания своего класса:
— А когда закончилась Великая Отечественная война?
— Сорок лет назад!
— Правильно. А теперь прибавьте возраст нашей Марии Степановны, когда она пошла на фронт, и что получается?

Дети быстро высчитали в уме и удивились: для них старость начиналась после двадцати лет, а уж о более глубоком возрасте они даже не задумывались.

***
Двухкомнатную квартиру в этом недавно построенном доме Марии Степановне выделил Горисполком, к ветеранам в стране было особое отношение. По ступенькам женщина поднималась медленно, напоминая себе, что у неё давление.

Подойдя к двери, она остановилась, доставая ключи из сумочки, а сама в это время по привычке прикрыла глаза: когда глаза закрыты, то слух обостряется и можно почувствовать даже самый лёгкий шорох. Но нет, никто за ней не шёл.

Вставив ключ в замок и медленно его повернув, Мария Степановна прошлась внимательным взглядом по оставленным маячкам. Успокоилась: незаметная копеечная монетка в щели двери осталась, коврик под ногами повёрнут на определённый угол, а прикреплённый волосок тоже на месте.

***
Следователь городского отделения милиции Радугов проснулся от телефонного звонка. Он не любил такие неожиданные звонки до начала рабочего дня, они всегда сулили неприятности. Выслушав сбивчивую речь дежурного, Радугов чертыхнулся и стал собираться. Велосипед стоял в подъезде, на нём он быстро добрался до новостроек. Нужный дом узнал по стоявшим рядом милицейским автомобилям. А увидев «Волгу» из городского КГБ, удивился: таких вызовов, чтобы ещё и Контора привлекалась, у него ещё не было.

— Майор Половцев, — коротко представился сотрудник, — ну, предлагаю пройти на второй этаж, там есть на что посмотреть.
— Убийство?
— Хуже.

Удивляясь, что может быть хуже, следователь поднялся вслед за сотрудником КГБ в квартиру. Обыкновенное жилище пенсионера, ветерана войны. Первая от двери комната была вроде как гостиной: круглый стол, диван, цветной телевизор, сервант с хрусталём.

Половцев подтолкнул его ко второй комнате:
— Самое интересное там, — загадочно сказал он, и они вошли во вторую комнату.
Переступив порог, Радугов остановился в удивлении, ахнул, остановился и подавленно произнёс:

— Мария Степановна… — и, обернувшись, пояснил, — это моя учительница немецкого языка. Замечательный преподаватель. Она ставила мне произношение. Как же так… ветеран войны, скоро должна была выступать у нас в милиции на День Победы…

Эта комната, по всей видимости, была спальней. У дальней стены стояла аккуратно застеленная синим военным одеялом армейская жёсткая кровать, рядом письменный стол с разбросанными листами бумаги, альбом с фотографиями и металлическая коробка от конфет, такие выдавали ветеранам войны на Праздник Победы. Около окна стояла включённая радиола с открытой крышкой. Пластинка, видимо, доиграла, поводок с иглой отщёлкнулся и встал в первоначальное положение.
Мария Степановна была уже мёртвой. Она сидела в глубоком кресле, руки лежали на коленях, а возле кресла были рассыпаны…

Следователь не поверил своим глазам и переспросил:
— Вы тоже это видите?

Сотрудник КГБ кивнул. Они постояли над наградами, валявшимися на полу.
Один из знаков был перевёрнут. Половцев наклонился. Перевернул его и прочитал:

— Рыцарский Крест… нагрудный знак «За Крым»… «За Кубань»… знак «За борьбу с партизанами», серебро.

Следователь милиции произнёс:
— Это всё её? Так она, может, была нашей разведчицей?

Сзади них раздался насмешливый голос:
— Ага! Сто порций в одну морду!

Они обернулись и увидели высокого человека в тёмном плаще и серой шляпе. Униформа молчаливых людей.
— Иванов, — коротко представился незнакомец. Сотрудник, видимо, его знал — он отступил в сторонку, вытянулся и сказал:
— Здравия желаю, товарищ полковник!

Иванов небрежно махнул рукой, подошёл поближе к креслу и, глядя в упор на умершую, врастяжку произнёс:
— Ну здравствуй, Хельга Брандт…

Потом посмотрел на сотрудников и спросил:
— Не знакомы?
— Это моя учительница немецкого языка, — хрипло сказал милицейский следователь.
— Ага, — кивнул Иванов, — а также… — он нагнулся и поднял с пола второй значок, тот, что лежал ближе к креслу, — знаете, что это такое? Это серебряный знак «За борьбу с партизанами». Чтобы его заслужить, надо было не менее пятидесяти дней участвовать в боевых действиях против наших партизан.
— Постойте… вы хотите сказать, что…
— Ага, — кивнул полковник, — долгохонько мы её искали! Но не там. Шерстили, военкоматы на Дальнем Востоке, а она вот где оказалась. Под самым носом, в двухстах километрах от Москвы.

Он подошёл к столу, наклонил голову и начал читать какой-то текст на бумаге. Хмыкнул. Посмотрел на милицейского следователя:
— Ваша учительница, говорите? Вы с листа читаете? Ну ознакомьтесь тогда, что ваша учительница тут написала…

Следователь Радугов подошёл к столу, хотел взять листок, но полковник отвёл его руку:
— Не трогайте. Так читайте. Можете вслух, всем будет интересно.
— Дорогой Гельмут… вчера я опять встречалась с русскими детьми, я тебе уже писала, что патриотическое воспитание у русских возведено в ранг государственной политики, совсем как у нас в Германии…

Радугов сглотнул ком в горле и продолжал читать:
— … жалею об одном: тогда, в Саласпилсе, мы были слишком мягки к русским детям, их надо было уничтожать жёстче и решительнее, чтобы эта зараза не расползалась…

Следователю стало не по себе, он ничего не мог понять, вернее, он начинал понимать, но не мог совместить всё это в своей голове.

— … я каждый вечер слушаю нашу прекрасную родную песню, помнишь наш уютный горный Зальцбург, когда мы были одни и неимоверно счастливы…

— Стоп! — приказал Иванов, повернул голову, увидел проигрыватель. Подошёл, поставил поводок на пластинку. Раздалось шипение, а потом заиграла губная гармошка. Мелодия была знакомая, напомнила следователю времена юности и уроков немецкого языка, Мария Степановна часто ставила детям эту песню.

— Это же… это песня «Ah, du lieber Augustin», в переводе — «Ах, мой милый Августин»!

И, не в силах выдержать навалившееся на него страшное открытие, следователь вышел из комнаты, из квартиры, стал спускаться по лестнице, а в спину толкала знакомая мелодия:

O, du lieber Augustin,
Augustin, Augustin,
O, du lieber Augustin,
Alles ist hin!