Атеист

Атеист
О вере, которая приходит не по расписанию

Александр Аит

Меня занимает один вопрос. Что происходит с человеком, который всю жизнь говорил, что Бога нет, а потом вдруг обращается к Нему?

Не на спор. Не ради разговора за столом. Обращается всерьёз, когда рядом война, когда приходит старость, когда смерть перестаёт быть чужой новостью.

Ещё недавно он мог отмахнуться: «Всё это придумали». А теперь сидит и думает о том, о чём прежде думать не хотел. Или впервые произносит: «Господи, помоги».

Что изменилось? Бог появился? Или человек подошёл к такой границе, за которой его прежних ответов уже недостаточно?

Я верю в Бога. И пишу об этом как верующий человек. Но мне хочется разобраться и в том, кто не верит. Потому что сказать про него «ничего не понимает» очень легко. Труднее услышать, что именно он понимает иначе.

Человек, который говорит «не верю»

В слове «атеист» мы иногда слышим готовую характеристику человека. Будто дальше уже можно не знакомиться.

А за этим словом могут стоять очень разные судьбы.

Один вырос в семье, где о Боге вообще не говорили. Для него вера не была ни утратой, ни приобретением: она просто не входила в его жизнь. Он учился, работал, любил, растил детей. И не чувствовал, что для этого ему обязательно нужно религиозное объяснение мира.

Другой размышлял, читал, задавал вопросы и не нашёл убедительных для себя оснований верить. Он не обязательно спорит с верующими. Возможно, он просто не может честно сказать: «Да, я верю».

Третий смотрит на страдания и спрашивает: если Бог есть, почему происходит такое?

Для верующего этот вопрос тоже может быть тяжёлым. Особенно когда речь не о чужой беде из книги, а о человеке, которого ты любишь.

Есть и те, кто отдалился от религии после встречи с лицемерием. Услышал красивые слова, а увидел жестокость. Ему говорили о милосердии, но унижали. Учили совести, а сами обманывали.

Я не считаю, что человеческое лицемерие доказывает отсутствие Бога. Но понимаю, почему после такого человеку трудно снова доверять словам о Нём.

И ещё нельзя всякого сомневающегося сразу записывать в атеисты. Кто-то убеждён, что Бога нет. Кто-то не верит, потому что не видит оснований. Кто-то отвечает: «Я не знаю». А кто-то верит, но не умеет выразить свою веру привычными словами.

Живой человек сложнее вывески, которую мы на него повесили.

На что он надеется

Здесь верующему важно не приписать неверующему внутреннюю пустоту.

У атеиста может быть надежда. На выздоровление. На детей. На любовь. На то, что люди сумеют остановить войну. На то, что его труд кому-нибудь пригодится.

Он может быть честным, заботливым, мужественным. Может помогать, когда никто этого не видит. Может держать слово не из страха перед наказанием, а потому, что иначе для него самого нельзя.

Я не стану говорить, что такой человек неспособен на добро. Это было бы несправедливо.

Для меня различие начинается там, где возникает вопрос о последнем пределе. На что я надеюсь, когда человеческих сил уже не хватает? К кому обращаюсь, когда никто не может обещать спасения? Что для меня означает смерть?

Верующий может надеяться на Бога и жизнь за пределами земного существования. Неверующий может считать эту жизнь единственной и именно поэтому особенно дорожить ею.

Мы расходимся в ответах. Но было бы слишком удобно объявить, что тот, кто отвечает иначе, вообще ничего не чувствует.

Когда война подходит вплотную

И всё-таки я возвращаюсь к своей главной мысли: на войне человек способен обратиться к Богу так, как никогда не обращался в мирной жизни.

Дома можно строить планы на годы. Что купить, куда поехать, что сделать следующим летом. Будущее кажется большим, почти принадлежащим тебе. Даже если понимаешь, что гарантий нет, в повседневности легко жить так, будто они есть.

На войне вопрос о будущем может сократиться до следующего часа.

Ты сделал всё, что мог. Выполнил приказ, проверил снаряжение, занял своё место. Дальше остаётся то, чего не проконтролируешь ни характером, ни силой, ни уверенностью в собственной правоте.

И человек, который прежде никогда не молился, может начать молиться.

Не зная молитв. Не умея правильно креститься. Не разбираясь в богословии. Просто обратиться к Богу своими словами.

Я вижу в таком обращении человеческую уязвимость. Человек признаёт, что его возможностей недостаточно, чтобы удержать собственную жизнь. Ему хочется быть услышанным там, куда не доходит голос командира и откуда не может ответить мать.

Но я не стал бы утверждать, что на войне все становятся верующими. Одни приходят к вере. Другие сохраняют прежние убеждения. Третьи переживают такой ужас, что начинают сомневаться в том, во что верили раньше.

Беда не ведёт всех по одной дороге.

Тем важнее не отмахнуться от того, кто действительно пришёл к Богу. Не сказать ему: «Просто испугался». Страх мог стать началом. Но разве начало объясняет весь дальнейший путь?

Человек может впервые задуматься о собственной жизни после болезни. Вспомнить о семье после потери. Понять цену свободы после заключения. Мы ведь не говорим, что его позднее понимание обязательно ненастоящее.

Почему тогда вера, возникшая в опасности, заранее должна считаться притворством?

О чём просит солдат

Есть ещё одна трудность, о которой мне хочется сказать.

Солдаты по разные стороны фронта могут обращаться к одному Богу. Каждый может просить сохранить ему жизнь. За каждым могут стоять семья, дети, мать, которая ждёт.

Сам факт молитвы ещё не делает всякое действие человека правильным. Крест на груди не освобождает от ответственности за то, что делают руки.

Мне ближе молитва о том, чтобы выжить, сохранить товарищей, не озвереть, вернуться к своим и увидеть конец войны.

Потому что можно остаться в живых и принести домой такую ненависть, которая будет разрушать всё вокруг ещё много лет.

И здесь вера, как я её понимаю, должна поставить перед человеком трудный вопрос: что ты делаешь с чужой жизнью, пока просишь сохранить свою?

Я не хочу представлять Бога участником нашей самоуверенности. У человека слишком велик соблазн назвать священным всё, что ему самому удобно оправдать.

Просить помощи можно. Объявлять любое собственное решение волей Всевышнего гораздо опаснее.

Старость меняет расстояние

В старости встреча с вопросом о Боге может происходить совсем иначе.

Не обязательно случается потрясение. Иногда просто становится меньше привычного шума. Заканчивается работа, взрослеют дети, уходят близкие. Человек открывает записную книжку и видит имена тех, кому уже нельзя позвонить.

Раньше многое откладывалось.

Потом помирюсь. Потом попрошу прощения. Потом разберусь, зачем всё это было. Сейчас некогда.

А однажды выясняется, что это «потом» уже наступило.

Остаются воспоминания. Среди них есть радостные, а есть такие, к которым не хочется возвращаться. Есть поступки, которые удалось исправить. Есть слова, которые невозможно забрать обратно.

И человек начинает спрашивать не только о том, сколько ему осталось. Он спрашивает, как прожил то, что уже было.

Мне кажется, здесь может возникнуть обращение к Богу, которое не сводится к желанию продлить жизнь. Человеку требуется прощение. Хочется примириться с собственной совестью. Хочется понять, окончательно ли потеряны те, кого он любил.

Для верующего надежда на встречу с ними имеет глубокий смысл. Но я не могу предъявить своё желание как доказательство. Я могу говорить о своей вере и о том, почему она мне дорога.

И я не стал бы считать всякого пожилого атеиста человеком, который «ещё не понял». Возраст сам по себе не даёт нам права решать за другого, что он обязан почувствовать.

Кто-то обращается к Богу в молодости. Кто-то в старости. Кто-то проживает жизнь без веры. Нам не выдают одинаковое расписание внутреннего пути.

Поздно ли прийти

Иногда в позднем обращении к Богу видят расчёт: жил как хотел, а теперь испугался.

Такое подозрение легко произнести со стороны. Но мы не знаем всей работы, которая происходит внутри другого человека.

Возможно, он впервые перестал оправдываться. Возможно, ему впервые стало по-настоящему стыдно. Возможно, он наконец увидел, сколько боли причинил тем, кто был рядом.

Если после этого он пытается что-то исправить, попросить прощения, вернуть долг, стать внимательнее к живым, почему я должен обесценить этот поворот только потому, что он произошёл поздно?

Другой вопрос, если человек ждёт, что несколько молитв позволят ему ничего не менять.

Это искушение касается и того, кто верует с детства. Можно привыкнуть к религиозным словам настолько, что перестать слышать, о чём они обязывают задуматься.

Мне трудно уважать уверенность: «Я верующий, значит, со мной всё в порядке». Перед совестью такая справка не действует.

После опасности

Меня интересует и то, что происходит потом.

Опасность прошла. Человек вернулся домой. Выздоровел. Получил ещё время. Что стало с его обращением к Богу?

Он может забыть тот разговор. Может решить, что это была минутная слабость. Может продолжить искать. А может постепенно построить жизнь иначе.

И вот здесь, по-моему, начинается самое непростое.

В минуту страха хочется спасения. В обычный день приходится решать, как обращаться с людьми. Не сорвать злость на слабом. Не обмануть, когда удобно. Признать свою вину, когда можно перевести разговор. Помочь, хотя никто не похвалит.

Я бы смотрел на эти поступки внимательнее, чем на громкость заявлений о вере.

Самого себя это касается в первую очередь.

Если я говорю о Боге, но использую Его имя только для оправдания собственного поведения, что именно изменилось во мне? Не нашёл ли я ещё одну удобную отговорку?

Разговор без победителя

Я не хочу заканчивать эту статью словами: «Вот увидите, все вы однажды поверите».

В них слишком много желания выиграть спор и слишком мало внимания к человеку.

Моя мысль другая. Пока жизнь кажется управляемой, вопрос о Боге можно отодвигать. Война и старость способны вернуть его с такой силой, которой человек от себя не ожидал.

Для одного этот вопрос станет началом веры. Другой останется неверующим. Третий впервые позволит себе признать, что не знает ответа.

Я верю, что обращение к Богу может стать для человека глубокой переменой. И мне хочется, чтобы для этой перемены ему не обязательно было ждать взрыва рядом или последней больничной палаты.

Можно задуматься раньше. Пока есть время поговорить с тем, кого обидел. Пока есть кому сказать о любви. Пока можно сделать что-то доброе без оглядки на собственный страх.

Атеисту я не могу приказать верить. Верующему не могу обещать, что вера избавит его от всех сомнений и бед.

Но и с тем, и с другим я могу говорить о том, как мы живём сейчас.

Потому что просьба «Господи, помоги» может прозвучать в самый трудный час. А возможность самому кому-нибудь помочь нередко возникает в самый обычный.