Внутренние галоши

Сентябрь в райцентре — это диагноз. Небо висело так низко, что хотелось пригнуть голову. Валера Хруст, младший лейтенант ППС, шёл по главной аллее сквера и чувствовал, как его личные, внутренние галоши вязнут в этой всеобщей тоске. До конца смены оставалось ещё два часа. Шёл дождь. В общем-то, это и дождём нельзя было назвать, так, морось. Она была не мокрой, а какой-то сырой, как непросохшее бельё.

На скамейке, у самой доски почёта, на фоне выцветших фото передовиков тракторного завода сидел старик. Валера знал этот типаж. Это были люди, выпавшие из ведомости жизни. Они не жаловались, не просили, они просто сидели. Старик смотрел не на доску почёта и не на афишу кинотеатра «Мир», застрявшую в прошлом десятилетии. Он глядел прямо перед собой, и в его взгляде было столько спокойствия, что Валере стало не по себе.

Валера подошёл. Не потому что служба, а потому что мимо пройти было невозможно. Старик излучал какую-то неправильную, бытовую святость.

— Сидим? — спросил Валера, просто чтобы заполнить пространство звуком.

— Ага, — легко согласился старик. — Отдыхаю от светлого будущего. А то оно спину ломит.

Валера хмыкнул. Шутка была старой, как этот сквер, но от старика она прозвучала не пошло, а как-то по-домашнему.

— Документы есть? — спросил Валера, сам понимая всю нелепость вопроса. Какие у такого документы? Свидетельство о рождении из другой эпохи?

— Были. Паспорт, профсоюзный билет, характеристика с места работы. Всё сгорело. Вместе с желанием строить коммунизм, — старик говорил, не поворачивая головы.

Валера полез за сигаретами. Дрожащими руками достал из кармана помятую пачку «Примы».

— Чего ты тут сидишь, отец? Люди вон, — он кивнул на редких прохожих, — в универмаг торопятся. У них жизнь. А у тебя что? Сплошной прогул.

Старик медленно повернулся. Лицо у него было в мелких морщинках, как печёное яблоко.

— У них, сынок, не жизнь. У них обеспечение жизнедеятельности. Они всё вокруг себя строят. Машину купят — радуются. Ковёр достанут — праздник. А я, видишь, без машины, без ковра. У меня всё, — он махнул рукой, — всё при себе.

Старик ткнул узловатым пальцем в облезшую афишу.

— Висит. «Секретарь парткома». Смотрел?

— Ну, — кивнул Валера.

— Дрянь фильм. Потому что там всё правильно. А в жизни, Валера, правильно — это когда больно. Или смешно. А когда просто «удовлетворительно» — это уже смерть, только в рассрочку.

Валера глубоко затянулся. Табак был горьким и сырым. Он посмотрел на старика и вдруг с ужасающей ясностью понял, что завидует ему. Этот старый, никому не нужный человек был свободен. А Валера с его зарплатой, женой Зиной и стенкой «Хельга» был самым настоящим рабом. Рабом этой правильной, логичной жизни.

— Замёрзнешь тут, — сказал Валера, чтобы не молчать.

— А я изнутри греюсь, — усмехнулся старик. — У меня там, внутри, знаешь, какой запас тепла? Хочешь спросить откуда. Оттуда, когда деревья большими были. Когда мороженое за семь копеек, а газировка — просто газировка, а не «напиток тонизирующий». Этого ни в одном универмаге не купишь. Это уценёнке не подлежит.

Валера докурил. Окурок, падая, прочертил в сером воздухе короткую, яркую дугу и умер в луже. Старик проводил его взглядом.

— Мне протокол на тебя писать надо, — глухо сказал Валера. — За бродяжничество. Или за что там у нас...

— Не надо, — просто сказал старик. — У тебя и так вся жизнь — протокол. «Подъём, работа, ужин, отбой». Ты себя в графу «итого» вписать не боишься?

Валера молчал. Он вдруг вспомнил, как в детстве, в деревне, он сидел на крыльце и смотрел на дождь. Ему не было скучно. Ему не нужно было никуда спешить. Ему было просто хорошо. Когда это закончилось? В какой момент он подписал этот невидимый контракт на «обеспечение жизнедеятельности»?

— Ладно, — сказал Валера и зачем-то похлопал себя по карманам. — Я пойду. У меня... пересменка.

— Иди, — кивнул старик.

Валера развернулся и пошёл прочь. Он шёл к отделению, к теплу, к Зине, к своей правильной жизни. Но ощущение было такое, будто он забыл в этом сквере что-то самое главное. Не кошелёк, не перчатки. А что-то, без чего все его отчёты, вся его логика и вся его одобренная обществом биография вдруг стали похожи на плохой, никому не нужный черновик.

А старик остался сидеть. Моросило.