Я дочь камергера. Мария Вега

Мария Вега (настоящее имя Мария Николаевна Волынцева, по мужу Ланг; 15.06.1898, Санкт-Петербург — 27.01.1980, Ленинград) — русская поэтесса, прозаик и переводчица первой волны эмиграции. Родилась в Петербурге в семье отставного военного. Мать — певица, бабушка — актриса, двоюродная бабушка — балерина. Крестной девочки стала великая русская драматическая актриса, выступавшая на сцене Александринского театра М. Г. Савина. В 1909 г. Марию Вегу отдают в Павловский женский институт. После революции вместе с семьёй уезжает в Константинополь, а затем в Париж, Швейцарию, США. Автор трёх сборников, вышедших в Париже: «Полынь» (1933), «Мажор в миноре» (1939), «Лилит» (1955). Автор романов «Бронзовые часы» и «Бродячий ангел». На одном из своих выступлений, где присутствовал И. Бунин, она прочла отрывок из «Бронзовых часов» и получила от Бунина безоговорочное одобрение: «Вот как надо писать!», которое произвело большое впечатление.25 августа 1975 г. Мария Вега возвратилась на Родину. В 1978 г. в издательстве «Современник» вышла её книга «Самоцветы», а следующая книга «Ночной корабль» (1982) вышла уже после её смерти.


* * *
Подслеповатое окно,
Да комната в четыре метра —
Вот жизнь моя. И я давно
Забыла шум лесного ветра.
Оборван день мой, искалечен,
Как неоконченный рассказ.
Но почему в нём каждый час
Такою музыкой отмечен?


* * *
Ангел-хранитель сегодня больной.
Тихо ложится он рядом со мной.
Жалко взъерошены перышки риз,
Крылья с кровати свесились вниз.

Я проводил тебя к краю пути,
Вот ты умрёшь, — мне другую вести.
Много я видел заплаканных глаз,
Многих спасая, устал и не спас…

Тихо прижались щекою к щеке.
Слушаем, — Вечность плывет вдалеке.
Страшная Вечность вздыхает едва…

Бедный мой ангел, пока я жива,
Я в эти краткие, грустные дни
Стану на страже. А ты — отдохни.


* * *
У кого бессонница,
У кого любовница,
А кому всё помнится
Боевая конница,
А у тех по комнате
Мысли, что паломницы
Черные и белые,
Бродят до зари.
Молится
И мается
Род людской.

Это называется —
Ночь. Покой.


* * *
Бессонница. Рассеянность. Табак.
Ночь напролёт. И завтра будет так.
Какая-то ужасная напасть…
О, если бы хоть нежность или страсть.
Но не лежать и слушать тишину…

А кольца дыма медленно к окну
Плывут, плывут, и вновь рисует дым
Ненужное лицо с виском седым.


Чёрная моль

Не смотрите вы так сквозь прищуренный глаз,
Джентльмены, бароны и леди.
Я за двадцать минут опьянеть не смогла
От бокала холодного бренди.

Ведь я институтка, я дочь камергера,
Я черная моль, я летучая мышь.
Вино и мужчины – моя атмосфера.
Приют эмигрантов – свободный Париж!

Мой отец в октябре убежать не сумел,
Но для белых он сделал немало.
Срок пришел, и холодное слово «расстрел» –
Прозвучал приговор трибунала.

И вот, я проститутка, я фея из бара,
Я черная моль, я летучая мышь.
Вино и мужчины – моя атмосфера,
Приют эмигрантов – свободный Париж!

Я сказала полковнику: – Нате, возьмите!
Не донской же «валютой» за это платить,
Вы мне франками, сэр, за любовь заплатите,
А все остальное – дорожная пыль.

И вот, я проститутка, я фея из бара,
Я черная моль, я летучая мышь.
Вино и мужчины – моя атмосфера.
Приют эмигрантов – свободный Париж!

Только лишь иногда под порыв дикой страсти
Вспоминаю Одессы родимую пыль,
И тогда я плюю в их слюнявые пасти!
А все остальное – печальная быль.

Ведь я институтка, я дочь камергера,
Я черная моль, я летучая мышь.
Вино и мужчины – моя атмосфера.
Приют эмигрантов – свободный Париж!


Переводы: из Р.М. РИЛЬКЕ

СМЕРТЬ ПОЭТА

Его лицо бледнеющее стынет
Среди подушек… Безглагольный лик,
Отбросив жизнь, сейчас его покинет,
И время безразлично опрокинет
Всё, что он знал о ней, назад, в родник.

О, кто поймёт в холодный час конца,
Что из земных бесчисленных узоров,
Глубин, высот, потоков и просторов
Изваяны черты его лица?

Всё то, что целиком отражено
В погасшей маске нежно-беззащитной,
Ещё зовет, ещё не смущено,
Ещё живёт в рассеянности слитной.

Но, плавно отдаляясь навсегда,
В последней тишине безмолвно лежа,
Его лицо открытое похоже
На сердце обнажённое плода.

И медленно, как будто с сожаленьем,
Легчайший воздух льется с высоты
И на лету пугливые черты,
Едва задев, туманит первым тленьем.