2. Арахнофобия

   В наше время всякий уважающий себя человек просто обязан иметь какую-то фобию. Это, знаете ли, становится модным. Современная медицинская наука предлагает нам на выбор огромное количество страхов. Существуют, оказывается, люди, которые боятся заходить в туалет (они страдают апопатофобией) и испытывают ужас, едва слышат какое-то определённое слово (вербофобия). Есть те, кто не выносит добрых пожеланий в свой собственный адрес (эйхофобия) или впадает в панику при виде пуговиц (кумпунофобия). Особого уважения, на мой взгляд, заслуживают такие тяжёлые заболевания, как гнозиофобия — боязнь получения новых знаний, копофобия — боязнь переутомиться и, конечно, великая эргофобия — боязнь работать вообще.
   Впрочем, наиболее популярными по-прежнему остаётся всем известная боязнь замкнутого пространства — клаустрофобия, которая в сочетании со страхом перед полётами на самолёте — авиафобией — способна не на шутку расшатать человеку нервы. Как и многие другие страдальцы, летать я боюсь панически, но приходится, поэтому с боязнью самолётов мне кое-как удаётся справляться — в отличие от боязни пауков, которой я страдаю с самого детства.
   В средней полосе, где я обитаю, опасных пауков, в общем-то, нет — но ведь и пуговицы не бросаются на человека, а иной человек, тем не менее, впадает при виде них в панику. Мой страх перед пауками совершенно иррационален. Я понимаю, что несчастное членистоногое существо, вероятно, и само боится меня как огня — ведь я, не задумываясь, могла бы просто долбануть его тапком и, напевая под нос весёлую песенку, смыть в унитаз. Но убедить себя в этом мне решительно невозможно. И поэтому — я продолжаю бояться.
   Когда мне было пять лет, мы с родителями отдыхали в Геленджике в доме у моей бабушки. Я подхватила какую-то заразу на пляже, поэтому несколько дней лежала в бабушкиной комнате на кровати и не выходила ни в сад, ни даже на кухню. Еду приносили мне на подносе. Я её ела, а, чтобы есть было не так скучно, мне включали по телевизору всякие мультики.
   Однажды вечером, когда шедевры мультипликации уже порядком набили оскомину, а ужинать всё равно было надо, что-то привлекло моё внимание в бабушкином серванте. Аккуратно отставив поднос и вылезши из-под одеяла, я направилась было к объекту моего познания — и вдруг замерла на месте, как вкопанная. В следующую секунду страшный вопль, от которого в шкафу зазвенел мейсенский фарфор моей графини-прабабки, уже нёсся по всему дому, саду и, вероятно, соседним участкам, повергая в ужас всё окружение.
   На стене, аккурат в самом углу, восседало нечто. Это, без сомнения, был паук — но по размеру он скорее напоминал краба размером с половину отцовской ладони. Он сидел не шевелясь — видимо, размышлял, как построить свой дальнейший маршрут; я же, будучи парализованной от страха и какого-то первобытного омерзения, тем не менее, вперила в него очи и продолжала вопить.
   На мой дикий ор прибежали родители. Мама, увидев, что я голыми ногами стою на полу, начала, в свою очередь, кричать на меня:
   — Совсем обалдела, без тапок стоишь?! Ну-ка, марш в постель, если не хочешь вдобавок ещё и простудиться по полной!
   Маминым крикам вторили развлекающие пустую кровать, вечно радостные Том и Джерри из телевизора. Я же, потеряв всяческую способность к членораздельной речи, только показывала пальцем на бабушкину стену, оклеенную довольно элегантными для начала девяностых кремовыми обоями в большой бледно-жёлтый цветок, и часто дышала.
   Мама с папой оба воззрились на стену, где всё так же задумчиво застыло необычное существо. У мамы, довольно смиренно относящейся ко всяким букашкам («Это же Божье творение, их лучше не убивать!»), по лицу прошла судорога. Папа, ни слова не говоря, снял с правой ноги аналог пресловутого тапка — огромную резиновую «мыльницу» сорок шестого размера — и, прицелившись, лупанул по паучьей спине. Одновременно с этим мама, схватив меня, завопила:
   — Ты что делаешь, отойти-то нам дай!!!
   Было поздно — папа уже отнимал от стены орудие убийства. Но то ли бить надо было обычным, а не резиновым тапком, то ли удар был неточным и смазанным — наглая паучья рожа невозмутимо восседала на том же месте. Единственным следствием покушения было то, что у него слегка подрагивали лапы. Лапы?.. Ноги?.. Не знаю, как правильно — в общем, дёргалось то, чем они, пауки, ходят по стенам, навевая ужас на тонких художественных натур вроде меня.
   — Вот поц, — миролюбиво выругался папа, вспомнив о своих еврейских корнях. — Ну и что делать? Может, рукой его снять?
   Я не видела, что происходит на поле боя — мама закрыла ладонью мои глаза, — но воображение, которое у меня всегда было бурным, сразу же подсунуло мне отвратительную картину: папа голыми руками тянется к стене, берёт жирного паука, который начинает шипеть и отвратительно дёргать лапами, и, не удержав, роняет его, после чего паук, поняв, по чьей вине развернулось всё это действо, бросается в мою сторону, прямо мне на лицо… Содрогнувшись от этого жуткого зрелища, я завопила опять:
   — Не надо, папа! Не надо руками, я очень боюсь!
   Том и Джерри продолжали верещать на экране. Где-то за пределами моего мира, временно ограниченного маминой тёплой ладонью, отец злобно рявкнул:
   — Можно, блин, этих идиотов по телеку выключить?! Ира, выруби их, а то я сейчас разобью телевизор!
   Мама, отпустив меня, ринулась выключать мультики.
   Я села на кровать. Перед глазами у меня плыли круги от резкого контраста между темнотой и внезапным светом. Поморгав, я посмотрела на стену. Паук всё так же сидел на своём месте. Да, это был крепкий орешек.
   В комнату заглянула бабушка — папина мама, у которой, собственно, мы и гостили. Увидев папину сосредоточенную физиономию, она проследила за его взглядом. Как человек, проживший около десяти лет на юге после выхода на законную пенсию, и вообще достаточно уравновешенная особа, бабушка, конечно, давно должна была привыкнуть к таким паукам. Но, судя по её лицу, этого не случилось. Поморщившись, она тихо произнесла:
   — Сейчас за молотком схожу. — И вышла из комнаты.
   Папа отряхнул руки:
   — Ну и отлично. Сейчас прикончим его и пойдём пить чай.
   Мать, пулей вскочив с дивана, на который секунду назад присела рядом со мной, заголосила:
   — Да подожди ты со своим чаем, кусок в горло не лезет! Какой молоток, вы спятили оба? Убери отсюда ребёнка, не хватало ей ещё психологической травмы! — Мама не знала, что эта травма уже была мне нанесена, иначе я не писала бы сейчас этот странный рассказ. —  Садись обратно и ешь! — Повернулась она ко мне. — Нет, пока не ешь, просто ляг! Ляг, отвернись и смотри в окошко! Включи себе мультики! — Мама явно не знала, какую отдать мне команду. — Сядь, куда встала?! — Набросилась она меня в очередной раз, увидев, что я ринулась к бабушке, снова появившейся на пороге.
   Не знаю, как объяснить это желание продолжать смотреть на объект своего страха и на его предрешённую гибель. Врождённым мазохизмом и странным желанием пощекотать себе нервы? Жалостью к пауку? Благоговением перед таинством смерти, свершающимся прямо здесь, на крепкой стене нашего геленджикского дома? А может, это был ужас перед могуществом человека, перед его неоспоримым, хотя никем и не признанным правом творить самосуд над безответной природой? Обо всём этом я задумалась много позже — а тогда не успела ничего и понять: только, не отрывая глаз, взирала на стену. Бабушка, отдуваясь, стояла с молотком в правой руке, а по обоям растекалось огромное, почему-то тёмно-зелёного цвета пятно, вызывающее неприятные ассоциации с гороховым супом.
   — Вот собака, с первого раза и не убьёшь! — Искренне восхитилась бабушка. — Это не ваши московские паучки, хлоп и готово! Это настоящая наша кубанская мощь!
   Перед глазами у меня всё поплыло; я попятилась назад и плюхнулась на диван. Пятая точка сквозь пижаму мгновенно ощутила что-то мокрое. Вот невезение, неужели я, как маленькая, надула в штаны со страху?.. Но мамин возглас, доносящийся откуда-то сквозь туман, быстро развеял мои сомнения:
   — Эльвира Николаевна! Саша! Грейте воду, она села задницей в ужин. Это не ребёнок, это какое-то наказание! Снимай давай пижаму! Снимай! А я говорила — надо было гречку без молока делать, сейчас бы быстро отчистили, не пришлось бы вести её мыться, а теперь ещё на неделю простудится…

   Шли годы, но моя фобия не исчезала. Однажды — мне было уже лет пятнадцать — я мыла весной окно в своей комнате. Паутину, трепыхавшуюся между деревянными рами, я, скривившись от омерзения, кое-как собрала через пять слоёв мокрой тряпки — и, будучи уверенной, что на этом мои испытания кончились, спокойно приступила к окну. Мурлыкая что-то из милых песенок Павла Кашина, который был тогда моим абсолютным кумиром, я методично возила тряпкой по стёклам — как вдруг увидела прямо на своей руке вполне рядового, хиленького после долгой зимы, долговязого представителя отряда паукообразных. Дикий крик — точь-в-точь такой, как когда-то в Геленджике — потряс небольшой зелёный двор нашей пятиэтажки. Прибежавшая из кухни мама принялась, конечно, меня отчитывать за дикие вопли — прямо как лет десять назад, когда я плюхнулась пятой точкой в приготовленный ужин, — но что толку отчитывать человека, если у него полностью атрофируются все реакции, кроме возросшего до гигантских размеров отвращения к не виноватой ни в чём Божьей твари?
   Но если домочадцы имеют возможность из года в год наблюдать твой идиотский страх и всё-таки как-то к нему привыкнуть, то с посторонними людьми всё на порядок сложнее. В моей взрослой жизни был один показательный случай, после которого один из соседей наверняка обходит меня стороной. Жаль, что я не физиономист и не помню, как этот сосед выглядит — зато он наверняка запомнил меня и потешался потом надо мной со всем семейством, а может быть, втихаря потешается до сих пор, когда встречает меня во дворе.
   Дело было летом. Я готовила на маминой кухне борщ, и у меня образовалось большое количество очистков от моркови, картофеля, свёклы и лука. Поскольку я не сторонник накапливать мусор, тем более мокрый и распространяющий запах, а погода стояла прекрасная, я решила не откладывать в долгий ящик неприятное дело. Сложив очистки в отдельный пакетик, я положила его в мусорное ведро, после чего вытащила из ведра большой, основной пакет. Завязывая пакет на узел, я вспомнила, что нужно заодно выбросить и пропавшие яблоки: год выдался неожиданно урожайным, и дачной антоновкой была завалена вся наша кухня. Мы каждый день в промышленных количествах готовили яблочные пироги, компоты и джемы, но какая-то часть урожая всё равно портилась, поэтому от неё приходилось время от времени избавляться. Я взяла корзину, где лежали плоды, перебрала их, отправила большую часть в мешок с мусором и, поставив его у входной двери, принялась обуваться.
   Мусорный бак был расположен в самом конце нашего длинного прямоугольного двора. Пакет из-за большого количества яблок оказался довольно тяжёлым, и я, скрючась, как вопросительный знак, с трудом его волокла. Когда около половины пути уже было пройдено, во двор въехал чёрный большой внедорожник. За рулём сидел приятный мужчина лет сорока. С проезжей части нужно было спешно убраться, и я, в благородном стремлении уступить машине дорогу, попыталась было принять правее — но в этот момент ручки пакета, не выдержав тяжести, оборвались, и всё содержимое моего мусорного ведра торжественно высыпалось на асфальт прямо перед машиной, которая успела уже подъехать ко мне вплотную. Помимо яблок, здесь присутствовали стаканчики из-под йогуртов, пустые пакеты из-под молока, какие-то бумажки со следами неизвестного генеза, втулка от туалетной бумаги, а также в изобилии были представлены яблочные, картофельные, свекольные, морковные и луковые очистки, которые, моментально подхваченные предательским ветром (и откуда он только взялся, МЧС же не предупреждало!), принялись разноситься по округе.
   Мне стало ужасно стыдно. Тем временем мужик, трезво оценив ситуацию, поставил машину на паркинг и стал ждать, пока я соберу обратно всё то, что так эпично рассыпалось. Кивнув ему в знак благодарности и улыбнувшись очаровательной нервной улыбкой, я присела на корточки и принялась собирать обратно в пакет следы жизнедеятельности нашей семьи. Последовательно отправив туда непонятные бумажки, пустой пакет молока, несколько вышеупомянутых коробочек из-под йогурта и мокрые овощные очистки, я наконец принялась за яблоки. Их высыпалось всего-то три штуки, но тут меня ждал пренеприятный сюрприз.
   На одном из яблок сидел здоровенный паук с длинными, худыми ногами. Такие экземпляры дети обычно называют косиножками за то, что у паука, прости Господи, можно вырвать ногу и она будет продолжать жить своей жизнью и, двигаясь, имитировать движение косы, — а по науке они именуются сенокосцами. Так вот, этот сенокосец, или косиножка, или как угодно, будь он неладен, восседал на маленьком, полугнилом жёлтом яблоке, исключая для меня всяческую возможность ухватиться за его последний оплот. 
   Я перевела взгляд на автомобиль. Мужик ждал, барабаня пальцами по рулю. Он не выражал недовольства, но явно торопился проехать. К моему горлу подкатил нервный смешок. Что делать-то?! Сидеть на дороге я не могу: объехать меня ни справа, ни слева не позволяет ширина проезжей части. О том, чтобы взять яблоко, кинуть его в пакет и освободить место, речь вообще не идёт: яблоко маленькое, а паук очень большой, и его длинные ноги присутствуют на нём абсолютно везде. Оставить пакет на дороге тоже никак нельзя — если мужик по нему проедет, по середине нашего двора образуется отвратительная мусорная куча, часть содержимого которой останется у него на колесах. Или не останется? Может, ему удастся как-то пропустить пакет между колёс? Я потянула руку к яблоку… Нет, это решительно выше всех моих сил. Проклятая арахнофобия! А этот дядька наверняка думает, что у меня не все дома, иначе почему я сижу на карачках рядом с разорванным мусорным пакетом и, кроя страшные рожи, гипнотизирую взглядом гнилой жёлтый плод?!
   Из размышлений меня вырвал нервный автомобильный гудок. Вот козёл! Видит же, что что-то не то, неужели трудно выйти из своей бронебойной машины и разобраться, в чём дело? Сигналит он, видите ли! Давить на клаксон проще всего, а посидел бы на моём месте, равнодушный засранец!
   Решение пришло ко мне неожиданно. Схватив пакет с собранным мусором и оставив на произвол судьбы яблоко и его обитателя, я резко встала, сделала широкий жест, должный продемонстрировать фразу: «Пожалуйста, проезжайте!», и, улыбнувшись в тридцать три зуба, шарахнулась вбок, в сторону тротуара. Мужик, посмотрев на меня как на душевнобльную, тронулся и, даже кивком головы не сказав мне «спасибо», быстро проехал вперёд и принялся парковаться. А ведь кто знает, как могли бы развиваться события, если бы не вредоносная косиножка... Ведь тогда я не была ещё замужем.
   Лечить арахнофобию можно. Есть настоящие курсы, посвящённые этому делу: сначала ты просто двадцать минут смотришь на паучка, потом трогаешь его палочкой, потом пальчиком, потом сажаешь к себе на ладошку… Бр-р-р-р, нет уж!!! Лучше я буду болеть до конца своих дней этой глупой и странной болезнью, чем окончательно свихнусь в процессе лечения.
   Я заставила себя привыкнуть к своему страху. Смирилась с мыслью, что в мире есть пауки, и какая-то — к счастью, ничтожная — их доля имеет шанс оказаться на одной со мной площади. Пару лет назад, увидев у своей геленджикской бабули на кухне здоровенного даже для южных широт паука (дело было осенью, когда пауки особенно жирные и огромные), я, поборов рвотный рефлекс, сбегала за смартфоном и крупным планом сфотографировала это чудо природы, после чего разослала кадр знакомым с припиской: «Наш домашний питомец!». Теперь, когда я приступаю к уборке квартиры, то даже могу собрать пауков, имеющих обыкновение ютиться по углам потолка, трубой от включённого пылесоса — главное сделать эту трубу максимально длинной и отойти на безопасное расстояние: вдруг промахнусь, и насекомое полетит мне на голову? Когда мою окна, то заранее готовлю себя к возможности встретить арахну, потому пристально исследую все поверхности на предмет наличия посторонних включений. Если паук попадается, я зову мужа. Муж — человек серьёзный и обстоятельный: он жалеет и меня, и животных, поэтому спокойно берёт паука рукой и, поглаживая его по спинке (в это время по моей собственной спине бегут диких размеров мурашки), отправляет через окошко на улицу. Разумеется, тихо посмеиваясь над моей вечной фобией…
   Люди, которые ничего не боятся, мыслят совершенно иначе. Им не приходит в голову, что ночью паук, которого нерадивый квартирант выбросил в обычное мусорное ведро, может оттуда выползти, совершить променад по кухне, залезть в шкаф с посудой, на стенку или вообще вернуться туда, откуда был взят. Они поначалу и не подозревают, что, живя бок о бок с арахнофобом, имеют все шансы однажды проснуться от страшного крика, когда человек, ночью встав в туалет или выпить водички, узреет на полу насекомое и завопит на всю квартиру от ужаса. Приходится объяснять это наглядно — пусть, в конце концов, эти толстокожие смирятся с нашими страхами! И возрадуются, что мы, впадающие при виде пауков в тотальное замешательство, в дополнение к этому не боимся, по крайней мере, выпивать, как бедные винофобы, выходить замуж, как гамофобы, и впоследствии ходить по квартире голыми, чего никогда не делают существующие, оказывается, на свете гимнофобы. А то жить с нами, арахнофобами, нормальным людям было бы совсем тяжело.

   22/04/2020