3. Пара по физкультуре

   Я никогда не отличалась особой физической подготовкой и, как и большинство юных девиц, в школе физкультуру отчаянно ненавидела. Не любила я, впрочем, и многие другие предметы, преимущественно те, которые связаны были с расчётами — например, абсолютно не понимала, какой смысл учить математику, а потому совершенно не хотела в неё вникать. К счастью, когда я поступила в университет на филфак, мои мучения касаемо точных наук прекратились — чего не скажешь о физкультуре, которая началась у нас в первые же дни сентября.
   На занятия, естественно, приходилось таскать с собой форму. Поскольку я жила в Подмосковье и добираться до университета приходилось долго и издалека, меня страшно раздражал этот полиэтиленовый дурацкий довесок, в котором болтались спортивные штаны, кроссовки и куртка и который, в силу природной рассеянности, я постоянно боялась забыть где-нибудь в электричке или в метро. Кроме того, я всегда терпеть не могла мешочничество: по-моему, оно не к лицу ни одной бабе.
   Однажды, холодным, уже ноябрьским днём я, честно отбегав по университетским аллеям вместе с сокурсниками полноценную пару и переодевшись обратно, внезапно решила, что мне нужно в библиотеку. На первом курсе я ещё не впала в обычное студенческое разгильдяйство, поэтому старалась делать всё, что задают, с некоторым опережением, и уже с первых недель учёбы начала собирать материал для курсовой работы, которую планировала сдавать в марте.  Попрощавшись с одногруппниками, я схватила свою сумку, пресловутый пакет с физкультурной формой и направилась в университетский корпус, где находилась библиотека.
   Вынув всю душу из унылой библиотекарши и заставив её последовательно продемонстрировать мне всё, что имелось в хранилищах относительно поэтики раннего творчества Блока, я, отвергнув большую часть, остановилась на нескольких монографиях, каждая из которых весила по полпуда. Видимо, я сильно взбесила тётку своим занудством, потому что, выдавая мне книги, она зло сказала, что, мол, книги чрезвычайно редкие и за их утрату грозит если не расстрел, то уж точно каторга. Рассеянно кивая, я расписалась, где требовалось, нагрузила сумку трудами по исследованию поэзии Блока, коих было отобрано восемь штук, и, взвалив груз на плечо и подхватив вечный пакет с кроссовками и штанами, вывалилась в вестибюль корпуса. Здесь я вспомнила, что мне, наверное, уже пришла очередная стипендия и надо бы её снять, что и сделала в стоящем под лестницей банкомате. Пересчитав деньги и убрав их во внутренний карман дорогой кожаной сумки, подаренной родителями по случаю моего поступления в вуз, я вышла на улицу и зашагала к метро.
   Занятия в тот день закончились рано, поэтому в подземке было довольно пустынно. Доехав с относительным комфортом до «Комсомольской», я вышла на улицу, где направилась к родному вокзалу. На улице было ещё светло, но внезапно начал накрапывать дождь, который почти моментально сменился колким, холодным снегом. Одета я, надо сказать, была совершенно не по-ноябрьски: бежевое кожаное пальто на тонкой подкладке, джинсы и лёгкие, совсем не зимние ботильоны на узенькой низкой шпильке — в 2003-м она была модной. На вокзальном табло, там, где высвечивается, на какие пути подают поезда, нужных мне надписей «Фрязино», «Монино» или «Щёлково» не оказалось, и я, дрожа от холода, решила пройтись по вокзалу и посмотреть, не стоит ли где-нибудь одна из подходящих мне электричек: какая разница, что написано на табло, если поезд уже на вокзале.
   Волоча тяжеленную сумку с книгами и пакет с физкультурной формой, я совершила быстрый пробег по небольшой прямоугольной площадке, откуда открывался обзор на перроны. Мне повезло: на пути номер десять смирно стояла зелёная электричка с надписью «Монино». На маленьком табло, висящем перед выходом на эту платформу, «Монино» не высвечивалось, как, собственно, и время отправления электрички, но это меня совсем не смутило. Двери вагонов были открыты, и я быстро зашагала по платформе — снег уже сыпал вовсю, небо затянуло плотными серыми облаками, поднялся сильный, холодный ветер, и мне, в моём тонком пальтишке, хотелось как можно скорее очутиться в тепле.
   Народу в электричке не было — вообще. Сидел какой-то бомжеватого вида мужик во втором от хвоста вагоне, поэтому я решила пройти подальше: лучше ехать одной, чем в непонятной компании. В третьем, четвёртом и пятом вагонах тоже оказалось совершенно пусто. Вот и хорошо, обрадовалась я. Так редко выпадает возможность сесть в общественном транспорте там, где ты хочешь, и спокойно доехать до своей станции, не уворачиваясь от дядек и тётек с клетчатыми баулами, молодых гламурных девиц с чемоданами, облепленными наклейками с аббревиатурами названий аэропортов, и вечных коробейников, предлагающих ароматизированные стельки (размер с тридцать третьего по сорок восьмой), журналы с астрологическими предсказаниями по цене всего пять рублей и карты всех (подчёркиваю: абсолютно ВСЕХ!) вокзалов и рынков столицы.
   Остановив свой выбор на пятом вагоне, я удобно расположилась у окошка на третьей от выхода лавке, достала из сумки книгу некоего академика Вонишвили с манящим названием «Семантический ореол метра поэзии начала двадцатого века» и, закинув ногу на ногу, принялась её изучать. Но, к моему большому неудовольствию, труд этого светила оказался совершенно невыносимым. С трудом осилив полторы страницы мелкого шрифта, изобилующего сносками и латинскими терминами, я тяжело вздохнула и, в кои-то веки пожалев, что выбрала для себя путь филолога, вдруг подумала: а почему машинист не объявляет, когда мы отправимся?
   Захлопнув книгу, я огляделась. Нет, как-то это всё-таки странно. Три часа дня — это, конечно, не половина седьмого вечера, когда все едут с работы, но хоть какие-то пассажиры должны ведь здесь быть? Насколько я успела заметить, Ярославский вокзал вовсе не выглядел опустевшим, и вряд ли люди объявили бойкот именно этому поезду или конкретно электричкам в сторону монинского транспортного узла.
   Убрав книгу в сумку к её семи пухлым товаркам, я поднялась, вышла в тамбур — и остолбенела. Двери с обеих сторон были закрыты. Неужели академик Вонишвили так усыпил мою бдительность, что я даже не услышала, как они захлопнулись?!
   Предчувствуя неладное, я, забыв о гигиене, безрассудно припала к заляпанному стеклу тамбурной двери с надписью «Не прислоняться». Люди за окнами, как обычно, спешили, обгоняя друг друга, тащили сумки и чемоданы — и забегали в электричку, стоящую на соседнем пути. Людей было много и бежали они достаточно быстро. Значит, на Москву не обрушился ураган, москвичи и жители Подмосковья внезапно не вымерли и пассажиропоток никуда не исчез… Но почему тогда в мой вагон никто не заходит?!
   Из нервных размышлений меня вывело внезапное шуршание в динамиках где-то над моей головой. Я вздрогнула и посмотрела наверх, туда, где, кажется, присутствовала единственная жизнь во всём поезде. Прекратив возиться, машинист звучно откашлялся и недружелюбно промямлил:
   — В депо поезд идёт, в депо. Отправляемся.
   От ужаса я подпрыгнула на месте и страшным голосом завопила. В депо!!! В депо, а ни в какое не в Монино!!! Так вот почему в поезде никого нет, а на табло не высветилась моя электричка: машинист, высадив пассажиров, не успел поменять табличку в своём окошке. Вот идиотка, сэкономила время! Отогрелась в тёплом вагончике! Переждала затишье перед бурей, чуть не уехала Бог знает куда!
   Надо сказать, способность мыслить логически никогда не относилась к числу моих абсолютных достоинств — видимо, всё-таки нужно было в школе учить математику. Несмотря на юный возраст — мне было тогда восемнадцать лет, — любой другой человек, конечно же, ринулся бы в вагон, нажал на кнопку вызова машиниста и объяснил бы ему ситуацию. Машинист открыл бы двери, выпустил человека и спокойно поехал бы, куда ему надо. Любой другой человек сделал бы именно так… Но только не я.
   Навалившись на двери, я, истерично повторяя: «Мать моя женщина, что ж такое… Что ж такое-то, что ж такое-то, Господи?!», стала пытаться открыть их руками. Но, как уже было сказано, уровень моей физической подготовки не сильно отличался от детского, да и вообще я всегда была тощей и слабосильной, поэтому мои усилия, естественно, не увенчались успехом. Отлипнув от дверей, я тупо уставилась на свои руки, испачканные в серой грязи, — как вдруг вагон тряхнуло и поезд, как и было обещано, тронулся.
   Издав истерический вопль, я принялась метаться по тамбуру. Состав, между тем, неожиданно стремительно набирал ход. Меня трясло и бросало из стороны в сторону — машинист был уверен, что везёт пустые вагоны, поэтому не задумывался о пассажирском комфорте. В голове моментально всплыла расхожая фраза, с которой рассерженный народ обычно обрушивается на водителей автобусов и маршруток: «Поаккуратнее можно? Не дрова везёшь!» Меня везли, натурально, как бессловесные, сухие дрова, совершенно не церемонясь с моей персоной; везли со всеми моими вещами — с драгоценными книгами, являвшими собой библиографическую редкость, в том числе, с трудом академика Вонишвили; с только что полученной стипендией, аккуратно уложенной во внутренний карман дорогущей кожаной сумки; в кожаном светлом пальто и тоненьких ботильонах, совершенно не приспособленных для существования в каком-то страшном, надвигающемся на меня железнодорожном депо — и всё это происходило в режиме реального времени, на моих глазах, под лязг и грохот пустого вагона, ставшего из места спасения от ветра и снега моей личной внезапной тюрьмой. Вот дура! Хотела пройти по краешку — и угодила в самое пекло!
   Содрогаясь всем телом, я вбежала в вагон и схватилась за вещи. Надо бежать, бежать к машинисту, пусть остановит поезд, включит задний ход или как это у них называется и скорее доставит меня обратно! Я готова написать объяснительную на имя начальника всех электричек, командира вокзала, коменданта всех на свете железных дорог — только верните меня на родной Ярославский вокзал, и я больше никогда не пренебрегу великой силой табло перед тем, как выбрать, в какую электричку усадить свою неугомонную задницу!
   Поезд нёсся уже очень быстро; платформы вокзала остались далеко позади, замелькали хозяйственные постройки и серые, кривые заборы. Подхватив сумку с книгами, я взялась было за пакет с физкультурой — как вдруг замерла в предательской нерешительности.
   Моё писательское воображение, уже вовсю разыгравшись, заставило меня содрогнуться при мысли о том, с каким приятным удивлением и даже, что там скрывать, вожделением, уставится на меня машинист, когда обнаружит, что в депо он везёт не только вагоны, а заодно и юную стройную барышню, о присутствии которой, кроме него, никто не догадывается. От страха у меня по коже пошёл мороз. Машинист, без сомнения, ни секунды не медля, накинется на меня и примется с отвратительным разнообразием удовлетворять свои низменные желания, лишив меня тем самым исполнения моей заветной мечты: у меня в жизни будет только один мужчина, он же муж, он же отец моих сыновей и дед моих внуков. А что, если машинистов там двое? Нет, я могу, конечно, отсидеться в вагоне, пока поезд не отправят в следующий рейс… Но где гарантия, что это случится сегодня и я не сдохну тут от страха и голода?!
   В этот момент произошло то, чего я никак уж не могла ожидать. Двери тамбура с грохотом распахнулись, и в вагон ввалился бородатый мужик лет шестидесяти, одетый в грязный зелёный свитер с оленями, чёрные, вытянутые на коленях брюки и ватную безрукавку — тот самый, которого я увидела, едва войдя в поезд, и о существовании которого у меня не было времени вспоминать. Увидев меня, мужик на несколько секунд замер на месте, покачиваясь — после чего радостно замычал и, вытянув вперёд руки, пошёл на меня, демонстрируя явное желание заключить меня в свои лихие объятия.
   Это был, похоже, конец. От ужаса у меня перехватило дыхание. Издав не то приглушённый писк, не то булькающее шипение, я кое-как похватала всё своё барахло — и что есть мочи бросилась наутёк, в сторону противоположного тамбура.
   С дикой скоростью я летела вперёд, оставляя позади себя один за другим пустые вагоны. В одном из них, придя в себя от моего нечленораздельного вопля, уже наверняка бежал за мною вдогонку, вытянув вперёд немытые руки, страшный мужик, возжелавший не то моей нежности, не то моих сбережений — и это заставляло меня нестись ещё быстрее, поскольку при мыслях об этом меня бросало в противную горячую дрожь. Теперь у меня, впрочем, был выбор: или быть настигнутой дедом, или угодить в лапы похотливого машиниста — а может быть, сразу двух. Так себе, конечно, альтернативка, но во втором случае есть хотя бы надежда: после моего вагонного марафона молодые ребята, возможно, откажутся от своих хищных планов — потому как вряд ли кого-то способен возбудить вид мокрой, трясущейся бабы, обвешанной тюками и бормочущей несуразицу.
   Пробежав таким образом весь длинный состав, я наконец упёрлась в гладкую белую дверь, за которой скрывались властители поезда. Я застыла перед дверью в глубокой задумчивости. Что делать? Постучать сразу — или, может быть, подождать? А с другой стороны, чего ждать-то? Пока меня догонит непонятный мужик и приступит к реализации своих таких же непонятных задумок? Да и потом, никто, кроме человека, упрямо везущего меня в сволочное депо, не сможет остановить поезд и вернуть меня обратно к вокзалу. А значит, выхода у меня нет.
   С колотящимся от бега и страха сердцем я три раза стукнула кулаком в белую грязную дверь. По ту сторону послышалась какая-то возня, но больше ничего не произошло. Постояв с полминуты, я, немного осмелев, стукнула ещё раз, сильно громче. На этот раз эффект был достигнут: за дверью завозились сильнее, послышался звук открываемого замка, и дверь распахнулась.
   На пороге стоял парень лет двадцати пяти, одетый в джинсы и форменную куртку с символикой «РЖД». Увидев меня, он абсолютно не удивился и вообще не выказал никаких признаков заинтересованности — как будто видел меня здесь каждый день.
   — Слышь, Валер, — обернулся он к невидимому напарнику, — тут девушка на борту. Надо высадить. — Он снова повернулся ко мне и устало поинтересовался: — Где ж вас раньше носило? Уже вон депо, приехали.
   Я уставилась на него, выпучив глаза.
   — То есть как это — высадить? А обратно меня довезти вы разве не можете?
   Машинист усмехнулся.
   — Да вы чего, барышня? Какое «обратно»? Это запрещено, у нас график. Сейчас… — И он снова повернулся ко второму машинисту и рявкнул: — Валер! Ну, кому говорю! Тормозни давай, девицу высадить надо. — Он обернулся ко мне. — Так, девушка, вам придётся слезть, как-то спрыгнуть, наверное… — Он замолчал, глядя на меня с явным сомнением, и, продолжая меня изучать, снова обратился к товарищу: — Слышь, Валер! Лестницы у нас никакой нету?
   Невидимый Валера, как и его друг, ничуть, по-видимому, не заинтересованный в женских прелестях, хмыкнул откуда-то из глубин кабины и равнодушно ответствовал:
   — Жека, откуда? Пусть так вылезает, нечего было соваться!
   Электричка принялась замедлять ход и наконец остановилась. Валера открыл двери с правой стороны поезда, и я увидела внизу грязную, обильно политую дождём и выбеленную кое-где снегом, тёмную осеннюю землю, от которой меня отделяли два с лишним метра. Справа, отделённая от нас несколькими парами гладких рельсов, тревожно гудя, ехала в сторону области синяя, набитая людьми электричка с надписью «Фрязево» на железном виске, в которой, не будь такой дурой, могла бы сидеть и я.
   Мне стало тоскливо и жутко. Я повернулась к «Жеке», намереваясь задать ему очередной идиотский вопрос, нельзя ли тогда уж доехать с ними в депо, там пересесть в другой поезд и вернуться обратно, но увидела, что машинист, прищурившись, смотрит куда-то за мою спину.
   Я обернулась. За стеклянными дверями в вагоне стоял уже знакомый мне дед в грязном свитере — видимо, посреди дороги силы его оставили, поэтому он пришёл к финишу с приличным от меня временным отрывом. К счастью, он был уже для меня не опасен — я была под защитой двух машинистов.
   Жека присвистнул и, оттеснив меня, подошёл к двери, рванул её вправо и крикнул:
   — Эй, отец! Чего ты там топчешься, тоже в депо захотел? Иди сюда давай, слезать тебе надо! Вон и девице поможешь…
   При этих словах девица, то есть я, опять затряслась крупной дрожью: принимать помощь от непонятного маргинала в мои планы совсем не входило!
   Жека тем временем продолжал:
   — Давай, давай, поживее! Пьяный, что ли, или обдолбанный? Вылезай отсюда, тут находиться не велено! — И, повернувшись ко мне, продолжал: — Сейчас мы его первого спустим вниз, а потом он и вам слезть поможет.
   Самообладание вернулось ко мне как никогда быстро.
   — Нет! Ни в коем случае! Да вы что?! — Зашипела я, мотая головой, как китайский болван. — Я тут выходить не буду! Тут грязно! И… и поезда ходят! — Ввернула я железобетонный, поражающий своей очевидностью аргумент. — У меня сумки тяжёлые! А если он за мной увяжется? Не пускайте его! — От ужаса я неожиданно для себя перешла на клокочущий, хриплый шёпот. — Не пускайте, я с вами поеду!!!
   — Девушка! — Гаркнул вдруг Жека, обнаружив внезапный командный голос. — Я что, неясно сказал? В депо посторонним нельзя, нам выговоры не нужны! Слезешь и дойдёшь аккуратно. Дай Бог, не рассыпешься.
   На этих словах дверь, соединяющая вагон и наш тамбур, поехала вправо, и дед, послушно выполнивший приказ машиниста, оказался рядом со мной. По тамбуру мгновенно распространился тошнотворный, тяжёлый запах. Поморщившись, я отшатнулась — хотя уже понимала: к моему ужасу, без этого гражданина мне отсюда не выбраться.
   — Так, быстро! — Скомандовал Жека. — Давай, отец, прыгай, будешь девицу ловить. А вам приготовиться! — Последняя фраза относилась, как уже ясно, ко мне.
   Дед, которому фамилия Вонишвили подошла бы намного лучше, чем дотошному академику, судя по всему, не в первый раз уезжал в депо, поскольку на команду «Прыгай!» отреагировал моментально. Потоптавшись на месте — вероятно, так он разминал ноги, — он невозмутимо подошёл к открытым дверям и, ни говоря ни слова, сиганул вниз, где тяжело приземлился в хлюпающую жижу.
   — Первый готов! — Удовлетворённо прокомментировал Жека. — Ну, девушка, теперь вы! Вперёд!!!
   Это был отвратительный момент истины. Я отлично понимала, что деваться мне некуда, но вот так запросто рухнуть в объятия пропитого бомжа — к этому надо было морально прийти. Сделав шаг к краю, я посмотрела вниз. Дед, криво улыбаясь беззубым ртом, терпеливо ждал, пока я приму решение. Несмотря на то, что с того первого раза, когда я его увидела, он не издал ни единого звука, он, видимо, всё понимал и готов был помочь. Добрый человек, наверное… Жалко, что спился.
   Я сделала нерешительный шаг вперёд — как вдруг за моей спиной прозвучало:
   — Да вы сумки сначала ему отдайте, по-другому не слезете! Или мне их давайте, я после подам!
   Эти слова подействовали на меня как обух, которым что есть мочи дали по голове. Почти осмелившись на прыжок, я шарахнулась назад, чуть не своротив тщедушного Жеку своими баулами. Отличное завершение моего дня! Сейчас я спущу этому алкоголику дорогущую сумку с редкими фолиантами и со стипендией, а он даст с ними дёру?! И что я скажу вредной библиотекарше? Уж явно не правду: о том, во что я, по обыкновению, вляпалась в идиотское приключение, университетскую общественность лучше не информировать. А может, машинисты и сами не против тиснуть моё добришко? Так пусть имеют в виду — я хорошо их запомнила, так что точно укажу все приметы!
   — Эй, мадам, аккуратнее как-то можно?! — Возопил Жека, чудом увернувшийся от моего выпада. — Вы прыгаете, в конце концов, или нет?! Давайте, давайте! Время!
   Дед, покорно ждущий меня внизу, внезапно нарушил обет молчания и, протянув ко мне руки, неожиданно отчётливо произнёс:
   — Время — деньги! Меня ребята ждут, трубы горят.
   От неожиданно я чуть не разинула рот — но удивляться мне уже было некогда. Присев на корточки, я стала приноравливаться, как поудобнее слезть. Жека, увы, оказался прав: с занятыми руками это сделать и вправду не получалось. Тюки не давали мне чувствовать равновесие, и, кроме того, налицо был очевидный риск снести деду полчерепа сумкой с академическими трудами.
   — Да отдай ты ему своё барахло, хватит телиться! — Кипятился за моей спиной Жека, от раздражения перешедший со мной на «ты». — Быстрее, нам нельзя тут стоять!
   Решать надо было мгновенно. Если бы дед бросился наутёк с моими вещами, я и сама вслед за ним наверняка бы как-нибудь слезла. А вот оставить своё имущество машинистам значило почти наверняка его лишиться: противный Валера даст полный ход, и — прощай, моя стипендия, ключи от дома, новая сумка и ценные книги!
   Сделав глубокий вдох, я собралась с силами и как можно суровее рявкнула:
   — Ну, держите! — И, сняв с плеча драгоценную сумку, прицелилась и кинула ею в товарища по несчастью.
   Он тяжести дед покачнулся, осел вниз и, повесив сумку себе на плечо, злобно выругался:
   — Вот мать её етить! Ты что там носишь, блоки строительные? Так и убить недолго!
   — Ну да, кирпичи там, вы угадали! — Ухватилась я лихо за спасительную соломинку. — Я в строительном институте, нам там выдают. Держите пакет! — И я со всей силы швырнула ему пакет.
   — Господи, ещё и кулёк у неё! — Дед поймал мою форму и, не зная, куда её деть, поставил прямо на землю. — Ну, давай сама! Небось тоже килограмм семьдесят весишь, корова!
   — Прыгаю!!! — Истерично отрапортовала я, не обращая внимания на гнусные оскорбления, — и, как мешок с картошкой, повалилась прямо на руки деду, который с трудом устоял на ногах.
   Дед охнул и запричитал:
   — Вот паскуда девка! Аккуратней нельзя?! Я тебе чё, молодчик ретивый? Как на мужиков лазать, так вы всё умеете, а как до физкультуры доходит, бревно бревном! Что у тебя по предмету-то, пара небось? — Он поставил меня на землю и отряхнул руки: — Вот я потому хоккей и оставил — измельчали люди! Тренировать некого, одних наград все хотят, а работать — никто…
   — Слава те, Господи! — Скривился Жека, глядя со своих двух метров на нашу сладкую парочку. — Ну, счастливого пути! Назад отходите, мы трогаемся!
   Валера дал длинный гудок, и вагоны, загрохотав, покатились. Я подхватила с земли пакет, приняла из рук деда сумку, воровать которую он, видимо, вовсе не собирался, и, помахав машинистам, зашагала обратно, к вокзалу, который стыл вдали в серой дымке осеннего московского вечера.
   — Вот зараза, ну ты посмотри! — Восхитился дед за моей спиной. — Как с поезда прыгать, так она как полено, а как бежать — аж пятки горят! Жив, жив он ещё, наш великий советский спорт!..
   Бежать, однако, у меня получалось плохо. Камни, которыми были засыпаны рельсы, и грязная жижа под ногами сильно затрудняли моё движение — не говоря уж о тяжестях, которые казались теперь просто свинцовыми. Я обернулась. Зелёная электричка, которая меня сюда привезла, медленно и поэтично скрывалась за поворотом. Дед плёлся сзади меня нога за ногу — видимо, приключение его сильно вымотало.
   Больше бояться мне было некого.
   Шла я долго — прошло, наверное, минут сорок, прежде чем передо мной вырос знакомый вокзал. Стемнело; снова зарядил дождь, плавно сменившийся снегом. Ни зонта, ни капюшона, ни шапки у меня не было. Я сняла с шеи шёлковый, тонкий платок и, сложив его треугольником, надела на голову и завязала под подбородком. Впрочем, он совершенно не спасал от льющейся с неба воды, и совсем скоро мои волосы превратились в мокрые ледяные сосульки, а тушь растеклась по щекам жутковатыми серо-коричневыми потёками. Мои джинсы были щедро заляпаны тёмной грязью, пальто намокло, а при взгляде на ботильоны можно было смело сказать, что сегодня состоялся их заключительный выход в свет: мягкая кожа вся покрылась царапинами от камней, по которым я тащилась к вокзалу, а каучуковое напыление на шпильках облезло, обнажив под собой белёсые внутренности. Труды виднейших исследователей творчества Блока и физкультурная форма оттягивали то одно, то другое плечо. Меня трясло от усталости, нервов и холода.
   В таком красочном виде я доползла, наконец, до одной из платформ и, как заправский «заяц», влезла на неё по служебной лестнице, которой ежедневно пользовались неблагонадёжные граждане. По платформе сновали люди — курили, смотрели на часы, прощались друг с другом, забегали в свои поезда. Увидев на одном из них набившую мне за последние пару часов оскомину надпись «Монино», я ввалилась в первый вагон. Народу, конечно же, было битком — шёл седьмой час, и все как раз возвращались с работы, — и люди с интересом изучали мою персону.
   Мне было уже всё равно. Протиснувшись к свободному месту, я повесила на крючок пакет со спортивным костюмом, села и, облокотившись на локоть, наконец испытала чувство уюта и защищённости.
   Накатившее ощущение тепла и покоя подтолкнуло меня к размышлениям. Эх, не тем, не тем мы все занимаемся в школе… Надо было поднажать на физкультуру и математику — и тогда, возможно, логическое мышление и хорошая физподготовка сделали бы своё дело, и я оказалась бы дома пораньше и не в таком диком виде. Главное теперь не уснуть, не проехать свою остановку и, конечно, не забыть здесь свою физкультурную форму — надо же, раньше, пока она не угодила в лапы к непонятному деду, я и не думала, что она всё-таки мне дорога…
   Впрочем, теперь у меня есть отличные связи на наших железных дорогах. Обращусь к Валере и Жеке, и они, в случае чего, наверняка мне помогут.

   24/04/2020