Уровень 2040 Глава 11. Нижегородский причал

Глава 11. Нижегородский причал

Зима в Нижнем Новгороде легла плотная, сановитая, укутала белыми мехами размашистую усадьбу Ивана Максимова, что стояла почти над самой рекой в Благовещенской слободе. Хоромы заводчика высились средь сугробов небывалой крепостью — несколько матерых, просмоленных домовых срубов, из векового бора, стояли плотно друг к другу. Фасады их, от подклетей до самых подзоров, были сплошь убраны диковинной деревянной резьбой. Морозный иней серебрил причудливых птиц, рубленых петухов да строгие лесные травы на резных наличниках, из-за которых уютно теплился желтый оконный свет.

Над всем этим деревянным строением высился верхний этаж — просторный, светлый терем, отведенный для женской половины. Внизу, за толстыми бревнами, прятался глухой теплый сруб, где спасались от лютых вьюг; дальше тянулись просторные, но остывшие до весны холодные горницы для летних гостей, а в самом низу, уходя в промерзшую землю, надежно запиралась глубокая подклеть, набитая припасами. За высокими заборами покоился под глубоким снегом хозяйский сад, где спали до тепла пригнутые к земле шапками снега яблони, груши да вишневые деревья.

На широком, расчищенном от заносов дворе с раннего утра и до сумерек кипела жизнь. Здесь в ряд тянулись длинные избы-мастерские — канатные амбары. Иван Максимов держал в кулаке все местное пеньковое дело. Из труб мастерских валил густой седой дым, пахло дегтем, чесаной коноплей и свежей стружкой: там, в тепле, канатчики без устали крутили, сучили и смолили тяжелые судовые снасти для весеннего сплава судов.

Гостей с Поветлужья встречала сама хозяйка — Лукерья Григорьевна. Была она барыней дородной, плотной, дышала тяжело и одышливо от долгого хождения по лестницам, но лицо имела доброе, источающее истое, сытое гостеприимство. Едва взглянув на прибывших, она хозяйским глазом сразу разделила их:

— Ну, полно, полно с мороза-то стоять, — пропыхтела Лукерья Григорьевна, кутаясь в соболью душегрею. — Анфисушка, голубушка, пойдем со мной наверх, в терем, там у меня девки прядут, тепло, чай горячий. А этих...
Она ласково, но строго кивнула на притихшую Марьюшку и Данилу:

— Марьку с парнем отправьте в людскую избу — она у нас прирублена прямиком к хозяйской кухне, там и печь просторная, и стол накрыт, обогреются с дороги.
Уже наверху, поднимаясь по дубовым ступеням в девичий терем, Анфиса, бережно поправляя платок, тихо, но твердо заговорила:

— Вы, Лукерья Григорьевна, к Марьюшке-то присмотритесь. Девка она не простая, хоть и сиротка. На Ветлуге в скитах обучена и грамоте, и святому письму, а уж рукодельница какая — у нас в кельях ее шитье золотое да лестовки бисерные первыми почитались. Любую премудрость на лету ловит.
Хозяйка остановилась на площадке, перевела дух, утирая пот со щеки:

— Ишь ты, грамотница... Ну, коли так, пускай малую толику в людской оботрется, к порядкам нашим привыкнет, а после я ее к нам наверх, в терем переведу. Нам девки с понятием ух как нужны.

Первая ночь на новом месте выдалась для Анфисы тяжелой, зыбкой. В тереме поначалу было тепло, пока топились печи, но к утру морозная нижегородская зима взяла свое — тепло быстро улетучилось, чужие стены остыли, и девки в горнице начали понемногу стучать зубами от пробирающего холода. Не спалось ей. Вздохи спящих, непривычные запахи большого богатого дома — все тревожило душу. Всю ночь до первых петухов Анфиса провела на коленях перед темными иконами в переднем углу, тихо шепча молитвы, перебирая узелки своей старой лестовки и прося Господа управить их судьбы.

Утром, едва рассвело и мороз подернул стекла плотным узором, сам Иван Максимов — суровый, подтянутый заводчик в тяжелом полушубке — вышел во двор проверить, как открываются мастерские. В этот самый миг ему на глаза попался Данила. С него слетела дорожная усталость, он ловко, со знанием дела управлялся с прибывшим поздним вечером небольшим обозом из нескольких возов. Данила зычным, уверенным голосом распоряжался мужиками, указывая, что выгрузить для хозяйского дома, а что оставить:

— Так, ребята! Кадки с медом, туеса с промороженной ягодой, да кадушки с коровьим маслом несите под навес, к хозяйской кухне! А пеньку тащите в мастерские, канатчики уж заждались! Остальной товар, берестяной, ивовый на торг повезём!

Максимов остановился на крыльце, прищурился, оглаживая окладистую бороду. Он долго наблюдал, как толково Данила считает кули, как твердо держит себя с возницами и как уважают его слово мужики. Под вечер заводчик принял решение: такой глаз да характер в хозяйстве дороже золота и решил оставить парня при себе. Назначить парня простым канатчиком — грех, а вот приказчиком, чтобы за обозами и торговлей присматривал — в самый раз.

Когда Марьюшка и Анфиса узнали об этом, у них от сердца отлегло — радовались со слезами на глазах, поняв, что Данила теперь при деле и крепко встал на ноги.
Однако настоящая гроза для Анфисы грянула вечером. За ужином в большой горнице, когда слуги убрали тяжелые блюда, Иван Максимов отодвинул серебряный кубок, пристально посмотрел на Анфису и громогласно, так, что у нее захолонуло в груди, объявил:

— Ну вот что, Анфиса. Данилу я при себе оставил, Марью в терем отправим. А по твою душу скажу так: девка ты статная, умная, строгость тебе только к лицу. Нечего тебе в девках сидеть да молитвы зря тратить. У меня на примете для тебя жених. Человек надежный, богатый. К свадьбе готовься.

Читать далее:
Глава 12