Страх это сила

Страх это сила, но только когда он пережит, а не предсказан

I. Мир, который уже воюет
Мировая война не объявлена — но по факту воюет уже весь мир. Санкции и контрсанкции, тарифные удары и захват активов, разрушенные трубопроводы и перерезанные кабели, кибератаки на инфраструктуру и войны в эфире. Фронты проходят не только по полям сражений, но и по платёжным системам, по цепочкам поставок, по научным лабораториям. Напряжённость растёт, угрозы эскалируются, риторика о «красных линиях» звучит почти ежедневно.
В этих условиях очень многим хочется увидеть нечто напоминающее Ялту 1945 года — или хотя бы Тегеран 1943-го - картину, где лидеры великих держав садятся за один стол и договариваются о будущем мироустройства. Очень высока вероятность того, что Си, Трамп и Путин сядут за стол переговоров — возможно, на полях саммита АТЭС в Китае. Предположим, что сядут. Возможно, что-то даже примут: совместное заявление, рамочное соглашение, меморандум о взаимопонимании.
И тут возникает вопрос, от которого не уйти. А кто гарантирует, что принятые решения будут соблюдаться?

Ответ прост и неприятен: никто.

II. Права, которого не было
Современный международный порядок держится на принципе суверенного равенства, зафиксированном ещё в XVII веке. Но этот принцип с самого начала был юридической фикцией. Великие державы всегда имели привилегии, которых не было у остальных, и формальное равенство сосуществовало с иерархией, которую право не отменяло, а лишь маскировало. Государства, обладающие мощью, ратифицируют договоры с расчётом на то, что издержки обязательств не будут реализованы; они соблюдают нормы, пока это выгодно, и отходят от них, когда ставки приближаются к экзистенциальным.

И это отнюдь не «отклонение от нормы». Это норма. Международное право не «сломалось» — оно никогда не имело той исполнительной силы, которую ему приписывают. Джон Остин ещё в XIX веке называл его «позитивной моралью», а не правом в собственном смысле, потому что за ним нет суверена с монополией на легитимное насилие. Современные исследователи добавляют: даже когда государства нарушают нормы, они редко делают это открыто — они ссылаются на самооборону, гуманитарную необходимость, «толкование» договора. Это не сила права. Это сила привычки оправдываться.

Ялта 1945 года работала не потому, что собравшиеся там державы — победители приняли какие-то очень правильные документы. Созданная тогда конструкция миропорядка была эффективна потому, что за подписями стояли три армии, три экономики и три воли, готовые обеспечить исполнение. Ожидаемая гипотетическая встреча в Шэньчжэне не имеет такой базы. Никто и ничего не гарантирует. Есть только призрачная надежда на то, что участникам будет выгодно соблюдать достигнутое — и это будет длиться до тех пор, пока не станет выгоднее нарушить. Шаткая основа.

III. Бог как первый и последний гарант
Идея, что обязательства между государями имеют высшую инстанцию, не метафора. Клятва на Евангелии, на распятии, на мощах — не только украшали церемонии. Это были попытки создать супергаранта, находящегося над государями. Тот, кто клялся Богом, обращался к силе, которую нельзя обмануть и которая располагала санкцией, недоступной земным судам. Это была самая серьёзная попытка решить проблему гаранта, которую знала история.
И она провалилась. Не потому, что Бога нет, а потому, что земные государи научились обходить эту инстанцию. Клятвы нарушались, папы и патриархи благословляли нарушителей, а когда нужно было — объявляли клятву недействительной, вырванной под давлением или данной еретику. Правовая фикция «Бог как гарант» держалась ровно до тех пор, пока стороны верили, что санкция реальна. Как только вера ослабла — исчезла и гипотетическая санкция.
Здесь мы сталкиваемся с феноменом аргумента универсальности. Гарант влияет не когда он существует, а в том случае, если потенциальный нарушитель верит в реальность санкции. Бог был гарантом, пока в него верили как в карающего владыку. Но когда вера стала вопросом личного благочестия, а не политической силы, — гарант исчез.

IV. Почему замены не нашлось
После Вестфальского мира функцию гаранта попытались передать балансу сил — не институту, а механизму: если один нарушает, остальные объединяются против него. Это работало как система сдержек, но не как суд. Баланс сил наказывает не за нарушение обязательств, а за нарушение равновесия. Это разные вещи.
После 1919 и 1945 годов функцию гаранта попытались передать международным институтам — Лиге Наций, ООН, Совету Безопасности. Но эти конструкты с момента создания были лишены монополии на легитимное насилие. ООН не имеет армии. Совет Безопасности не может принудить постоянного члена. Международный суд не имеет исполнителя. Институт, лишённый санкции, — это не гарант, а лишь его картонный фасад.
После 1991 года функцию гаранта попытался взять на себя один игрок — Соединённые Штаты. Это была последняя попытка — решили заменить Бога гегемоном. Конструкция продержалась три десятилетия и рухнула не потому, что гегемон был несправедлив (хотя он был несправедлив), а потому, что он устал и ослаб. А когда гегемон уходит, вместе с ним исчезает и гарантия.

Отсюда следует вывод, который стоит сформулировать без упрощений. Человечество в межгосударственных отношениях не ушло дальше первоначальной дикости. Оно пыталось подняться, попробовало все возможные способы выйти из неё — и ни один способ не сработал. Религиозный — потому что вера иссякла и стала частным делом. Коллективной балансировки — потому что стремление к равновесию не есть обеспечение правосудия. Институциональный — потому что институты бессильны без армии. Гегемонистский — потому что гегемония конечна.

V. Утопия Симмонс: частичный вариант.
Есть ли реальные предложения по выходу из этого тупика? Есть одно — и оно заслуживает рассмотрения именно потому, что обходит главную проблему: отсутствие внешнего гаранта.
Симмонс в книге «Mobilizing for Human Rights» (2009) сформулировала «модель соблюдения международных обязательств через внутреннюю политику».
Этот поход оригинален тем, что переносит локус исполнения с международного уровня на внутригосударственный. Если нет судьи над государствами — ищи его внутри государства. История знает примеры: реформы психиатрического законодательства в Японии под давлением Международного пакта о гражданских и политических правах, мобилизация вокруг прав женщин, запрета пыток.
Но есть ограничения и они очень существенны. В вопросах безопасности, территориальных споров, сфер влияния — там, где ставки экзистенциальны для государства, а не для индивида, — внутренняя мобилизация невозможна, поскольку подавляется как непатриотичная. Гражданин может потребовать прекратить пытки. Но он не может потребовать отказаться от ядерного арсенала или уступить территорию.

Главная проблема Ялты-2 — это вертикальная беспомощность - отсутствие гаранта над государствами, призванными сформировать новый международный порядок. Горизонтальное давление не заменяет вертикальную гарантию. Оно может до какой-то степени смягчить последствия её отсутствия в отдельных областях. Но никогда не создаёт её.

VI. Страх, который ещё не пережит
История учит: международное право погибало и возрождалось вновь после гигантских кризисов — после Тридцатилетней войны, после Наполеона, после двух мировых войн. Это происходило в тех случаях, когда государства входили в состояние, где продолжение войны создавало угрозы большие, чем перерыв, называемый миром. Пока это единственное известное человечеству условие, при котором международные обязательства начинают исполняться.

Но здесь и заключена проблема. Страх работает только тогда, когда он пережит, а не предсказан. Государства создавали право после катастрофы, а не до неё. Превентивное формирование права предполагает, что сильные добровольно свяжут себе руки — чего они не сделают, пока не ощутят реальный коллапс. А угроза, предсказанная аналитиками, это не угроза. Она ощущается как мнение. Не более того.

Стимул нарушать обязательства огромен, и он естественно не исчезает от осознания его величины. Развал права идет по ступеням. Каждый акт нарушения правил снижает цену следующего нарушения: норма, которую обошли, слабеет; институт, чьё решение не выполнили, теряет вес; гарант, чье обещание проигнорировано, лишается кредита доверия. Это и есть перманентная деградация — не обвал, а постепенное обнуление ожиданий. Единственный противовес внутри этой логики — асимметрия последствий. Ядерное сдерживание остаётся работающим не потому, что оно «право», а потому, что его нарушение грозит немедленной и необратимой катастрофой. Это исключение, подтверждающее правило: страх действует там, где он конкретен, немедленен и потенциально экзистенциален. В торговых противоречиях, территориальных спорах, киберпространстве такой силы нет.

VII. Почему трое, а не двое
Вернёмся к предполагаемой встрече на саммите в Китае. Есть один важный вопрос, который редко задают вслух: почему встречаются трое? Почему не на двоих - Трамп и Си?

Ответ лежит не в области дипломатического протокола. Он находится в сфере физики силы. Ракетно-ядерная мощь России — это та гиря на весах истории, которая может обеспечить желанное равновесие. Другой такой силы в мире просто нет. Без неё договариваться бессмысленно.

Двусторонний разговор крупнейших экономик — это торг. Торг возможен, когда стороны могут принудить друг друга к уступкам экономическими средствами. Но там, где на кону стоит само существование государств, экономические доводы заканчиваются. Начинается то, что не поддаётся тарифному регулированию. И здесь единственным аргументом, который невозможно проигнорировать, остаётся способность нанести неприемлемый урон. Эта способность распределена не симметрично. Она в значительной степени сосредоточена в руках того, кто унаследовал советский арсенал и потратил миллиарды и десятилетия на его модернизацию.

Именно поэтому трое, а не двое. Не потому, что Россия — крупнейшая экономика. А потому, что без её ядерного потенциала любая договорённость между Вашингтоном и Пекином станет всего лишь соглашением двух гигантов о разделе сфер влияния, которое третий гигант — обладающий оружием судного дня — может проигнорировать. Ядерная гиря — единственное, что делает равновесие возможным. Но она же — единственное, что делает его хрупким и потенциально крайне опасным.

VIII. Диагноз
Гипотетическая встреча в духе Ялты — это не возвращение к великой дипломатии. Это её имитация. Настоящая Ялта была возможна потому, что за столом сидели победители, за спинами которых стояла пережитая катастрофа и готовность обеспечить мир силой. Сегодняшние переговоры будут вестись людьми, которые катастрофу предсказывают, но её не пережили. Они могут подписать что угодно. Гарантия от их подписей не рождается.

Международное право не «исправится». Новые правила, если они вообще появятся, будут формализацией новой иерархии сил. Пока эта пирамида не выстроится, главным законом останется тот, который человечество исповедовало всегда: сильный делает что хочет, слабый терпит то, что должен.

Читатель в этом месте почувствует себя неуютно — и это нормально, это первый признак того, что иллюзия начала отступать.

Человечество гордится своими достижениями — и имеет на это право. Оно победило оспу и чуму, научилось заменять органы, расшифровывать геном, отправлять аппараты к другим планетам. Внутри многих государств оно прошло путь от права сильного к праву процедуры. Но есть граница, за которой всё это великолепие заканчивается. За ней начинается область, в которой цивилизованное человечество не продвинулось ни на сантиметр. Это отношения между государствами. Здесь нет судьи. Нет исполнителя. Нет процедуры, которая обязывала бы сильного подчиниться слабому. Здесь действует то же правило, что и в начале времён: прав тот, кто может. Можно отметить прогресс в риторике. Инструменты усложнились. Результата — нет.