Экзистенциальное одиночество суриката, или Почему

Экзистенциальное одиночество суриката, или Почему даже в большом коллективе некому пожаловаться на жизнь

Сурикат стоял на задних лапах и смотрел в бесконечность. За его спиной суетились родственники, кто-то копал нору, кто-то выяснял отношения, двое дрались за жука. Общество было многочисленным, социальные связи устойчивыми, уровень групповой интеграции вполне удовлетворительным. Но сурикату было одиноко. Он подозревал, что никто в этой колонии не интересуется его внутренним миром. Особенно после того, как вчера он попытался поговорить о смысле существования, а ему предложили подежурить у входа в нору.

Вообще, в колонии его ценили. Он был ответственным, вовремя замечал опасность и редко отказывался подменить кого-нибудь на посту. «На тебя всегда можно положиться», говорили ему родственники и немедленно клали на него что-нибудь ещё. Сурикат гордился доверием, хотя иногда хотелось положиться на кого-нибудь самому. Желательно так, чтобы потом не пришлось извиняться за неудобство.

Однажды он признался тётке, что чувствует внутреннюю пустоту. Тётка предложила поесть. Он съел личинку, но обнаружил, что сытость и радость существования почему-то обслуживаются разными отделами. Другой родственник посоветовал меньше думать. Совет выглядел особенно убедительно в исполнении того, кто много лет успешно следовал ему сам.

При этом родня его любила. Тётка оставляла ему кусочек повкуснее, двоюродный брат однажды поднял тревогу из-за тени, оказавшейся его собственной, а спать сурикат ложился в тёплую кучу, где кто-нибудь непременно клал ему пятку на нос. Иногда он лежал среди родных боков и пытался понять, каким образом можно находиться настолько близко к другим и всё-таки оставаться у себя единственным. Пятка на носу затрудняла философскую работу, но убедительного ответа не давала.

Жаловаться было неловко. Имелись нора, родня и вполне удовлетворительные перспективы дожить до следующего сезона. Чего ещё надо? С этим вопросом он и сам к себе регулярно приставал, отчего к одиночеству добавлялось ощущение собственной неблагодарности.

А хотелось ему рассказать, что иногда страшно, даже когда в небе никого нет. Что он уже плохо помнит, когда стоял на задних лапах просто из любопытства. И что однажды всё это продолжится без него: родственники будут копать, солнце встанет, кто-нибудь опять начнёт выяснять, кому достался жук покрупнее. Последнее почему-то особенно обижало. Можно было хотя бы день обойтись без жука.

К вечеру рядом устроился другой сурикат и спросил: «Ты чего такой?» Наш сурикат привычно посмотрел наверх, собираясь сообщить, что хищников не обнаружено, но вдруг сказал: «Да мне как-то странно живётся». Сосед немного подумал и признался, что ему тоже. Хотя снаружи, конечно, незаметно: шерсть лежит хорошо.

Они проговорили до сумерек. Про страх, про дежурства, про эту дурацкую пустоту, с которой даже к тётке теперь не подойдёшь без риска получить обед. Иногда сосед понимал совсем не то, и приходилось объяснять заново. Иногда наш сурикат сам не знал, как объяснить, и они просто сидели, глядя туда, где постепенно исчезал горизонт.

Когда сосед ушёл спать, сурикат ещё немного остался снаружи. Завтра ему предстояло проснуться собой, и никто, даже этот вполне приличный собеседник, не мог взять его очередь. Из норы высунулась тётка, посмотрела на него и молча подвинула оставленную личинку. Он придвинулся к ней поближе и съел. С пустотой она ничего не сделала, зато тётка явно обрадовалась.