Червь Лазутчика

«Прощайте, мы существуем лишь выполняя обещания»

Когда умирали рыцари — природа пожирала их тела

Пела, затягивала

Но вместе с рыцарями умирали и волдыри

Мы были

Воспалённые ничтожества

Она смаковала меня

Пела, затягивала

И этой песней заражены мои плечи, мои запястья, мои ладони.

Вся моя плоть.

Усталые тела разлагались на солнце

Когда небо дрогнуло и подарило несколько солнечных лучей — Сервис не смотрел на них. Ветер бушевал и смеялся меж утёсов. Облизывал его живот, его лицо, его плечи. Сервис ёжился. Было больно и приятно. Он терпел. Больно оттого, что хребет его был совсем хлипким. А приятно, потому что иногда чувствовал, что существует. Даже если его касалось нечто столь невесомое и зыбкое, как ветер.

Сервис рассыпался, как рассыпаются солнечные лучи. Маленькие золотые искры неспеша оседали на пространство.

И из золотых искр однажды сложилась песнь о Лазутчике

Лазутчик был зол

Зол совокуплением

Зол гибелью городов

Там, где чахнут

Числа

Приходят в негодность

Там, где зависть и пристрастие

Там, где любовь

Лазутчик решил себя заставить существовать

Среди пляски

Среди крушения

Я

Вижу

Тебя

Может быть, мёртвый или немой

Лазутчик поклялся обрести божественность при рождении.

Привод был подслеповат. Он не имел постоянного имени. Как ветер заново рисует лица, так и Привод окрашивался случайно произнесённым именем.

Скажи. Прошепчи. Прикажи. Какое бы имя тебя порадовало?

Привод спускался со скал равномерными шагами. Иногда он подскальзывался на камнях, но тут же возвращал себе равновесие. Он ходил всегда одинаково. Быстро, будто скользил по миру, ведь он не знал ни одного направления.

На скалах топорщились несколько домиков. Может быть, два, а может быть, три. Домики росли как грибы. В них поселялись тонкие, незрелые, полупрозрачные. Они уже были слишком слабы для этого мира, они не знали никаких слов, кроме еле слышных песен.

Гремела вторая песнь.

Лазутчик был зол

Зол над песнями бестелесых

Зол над теми, кто увиденным не заслужил быть

Мечта одна

И она заслуживает любого греха

Вовне и вовнутрь

Однажды

Выплыть

Взрасти

Взмыть

Моя мечта одна

И она заслуживает любого взлома

Там, где падают города

Гнилая корона, падшие воины

Лазутчик решил сам себя заставить существовать

Лазутчик поклялся обрести божественность при рождении

Привод заходил в каждый дом.

Они тянулись, ластились.

Он ласкал их подслеповато, бесцельно и насквозь.

— Кто вы?

И с каждым разом всё больше воплощался Сервис.

Они танцевали, это было как танцы растений.

И Сервис плакал над ними.

Перетёк, был вспорот.

И будто вспахивал землю. Земледелие — есть ритуал рождения и неминуемой смерти.

Выйдя из дома, он стал прозрачнее. В бреши в теле затекали новые песни. Злобой Лазутчика на плече его пророс поцелуй. Он просто искал любую дорогу и, возможно, нашёл её.

Лазутчик был зол

Зол огненно-рыжим блеском

Заревом пожаров. Так будет твоё тело гореть

И не важно, где смерть

Мне следует лишь

Прорасти, быть согретым

Вы будете гореть все

Сервис кряхтел. Идти было не тяжело, он наблюдал, как тонкой зыбью меняется мир. Там был один, кто из-за ненависти врос сам в себя. Стал не нарывом, скорее всяческим отсутствием. Сначала в животе, потом и в груди проваливался. Из человека — глубочайшей дырой в земле.

Сервис дал ему имя — «Жерло».

В этом была печаль. У неё не было цвета. У печали не должно быть цвета. Сервис постепенно переставал видеть, нося нарыв в районе трапециевидных мышц.

Сидя у края, наблюдал за разверзающейся дырой. Думал о том, как она воспалена, но то воспаление обратно всякому воспалению. Дыра была готова расти бесконечно, и бесконечно приходя сюда — Сервис чуял, как Жерло, вибрируя, расширяет края. И вовне и вовнутрь, растёт прочь от всей боли.

Сегодня Сервис коснулся спазмированного края. Познакомил их. Коснулся своего плеча. И неожиданно для себя стал спускаться.

Жерло рождал верёвочные лестницы, Жерло рождал ступени.

— Ты тоже зол? — спрашивал Сервис. Но Жерло не был зол.

Жерло рождал канаты, Жерло рождал подвесные мосты. Иглы, камни, иногда препятствия на пути.

Жерло был заражён Червем. Сервис — нет. Ни малейшей своей частью. Он бы никогда такой чести не удостоился.

Жерло не мог говорить с ним. Развернувшись вовнутрь, он разучился.

И Сервис шептал, касаясь его канатов, его ступеней.

— А помнишь, как ты жил? В этом была сладость.

Еле заметная патока, еле заметный шум.

Ты не помнишь, но я знаю.

Ты не просто существовал. Там был и танец и песня.

Музыка строила облака.

Это было выше всякой яви.

Больше всякого существования.

Ты больше не помнишь, ах, как же грустно, что ты не помнишь.

Ты не помнишь — но я знаю. Хоть это и не мешает мне ничего не значить.

Знание

Навеки

Названо.

И в этом тихая песнь моя.

Спустившись в самый низ — он увидел белое пятно. Личинку. Эмбриональную Ипостась. Сервис взял Червя Жерла на руки. Требовалось ждать, чтобы он стал человеком.

Красные линии

Воспалённые

Вдоль плеч

И по груди, как новые вены

Иногда угловатые, как удар молнии

Своей новой плотью

Я поражаю твоё плечо

Кто ты?

Ты ничтожен

Ты не ответишь

Как ты назовёшь себя?

Сервис падал на колени и снова поднимался. Проступая, оно шипело и жужжало, бросало в пот. Эти рубцы были песнями воспалёнными. Ах, друг мой, не стоит плакать, не стоит выть. Ты столь же слаб, воспалён, сколь и мы.

Окрасившись в Привода, он унял боль и принялся скользить по тропинкам, по неведомым садам, вдоль дорог, вдоль домов, хоть куда, без всякого желания идти хоть куда-нибудь.

Спой мне песнь, и я приму её. Пусть же красными ручьями будут окрашены мои руки.

У дальней скалы сидел Он. Был Он чем-то средним между человеком и длинными садами прекрасных деревьев. Он вырос здесь недавно, может быть, пришёл, но уже спешил разрушаться, разрушаться, разрушаться.

Он прикоснулся к ранам, к рваным разводам, что были Сервисом. И спросил насмешливо и наивно:

— Ты двуединый бог этого мира?

Но Сервис лишь покачал головой.

— К моему великому счастью — не бог. Я лишь присматриваю за деревней.

— Как ты зовёшь это место?

— Я назвал его «Завершение».

Тот, кто отчасти был садами прекрасных деревьев, — хотел бы называться Чаяния. Потому что он, как никто другой, был полон песен о том, что считал прекрасным.

Танцы улиток

Поверь, и мы однажды сможем

Танцевать

Из меня

незачем

извлекать

червя

Сервис зачерпывал его кожу

Знаешь

Однажды

Это как превратиться в дерево

Это как воплотиться в тело

Это было приятно, хоть в этом и не было никакого существования.

Сервис чувствовал, что разваливается на части

И мне не дано понять

Кто кому Чаяния

Кто кому почва

Кто кому завязь

Всё потерялось

Я просто хочу показать прекрасное

И в каждой части

Ты

Уже

Сад

Сервис задыхался. Чаяния был небрежен и ласков. Как проступило красное. Лазутчик был зол. Сервис задыхался.

Незваный гость. Он выйдет из твоего плеча. С криком Сервиса Чаяния распался. Он был улыбчив и одержим. Тысячи семян. Теперь. Уже. Сад.

Чаяния пал.

Привод пал.

Сервис пал...

Лазутчик был зол

Зол совокуплением

Зол гибелью городов

Там, где травой зарастают траншеи и впадины

Я

Вижу

Тебя

Это так мало

Родившись, он чувствовал, как истончается, исчезает. Вся его суть выветривалась, выходила тысячами золотых блёсток. Невесомых и прекрасных. Лазутчик плакал, пытался молиться, но с каждым разом его песни тускнели, становились всё тише и тише. Когда закончились слова — Лазутчик взвыл по-звериному, подполз на коленях к тому, что когда-то было Сервисом, и пытался одеться в него. Заползти в него. Натянуть на себя его слабую кожу. Присоединить его части, его органы. Извне перетечь вовнутрь. Лазутчик становился тише, меньше. Испачкался. Перемазался. Бултыхался. Дрожал.

А потом вдруг затих и побрёл к домам. Там его ждали.