Сквозь игольное ушко

Второй тяжело выдохнул. Медленно сполз по холодной стенке лифта, сел на пол, вытянул ноги и расслабил шею, уронив голову на грудь. Это была та стадия усталости, когда стоит прикрыть глаза, и грубая фиолетово-чёрная тяжесть даёт в голову как похмелье, и тебе уже плевать, что твой портфель с документами выпадает из рук, плевать, что сорочка торчит наружу, словно светло-голубые кишки, плевать, что твои брюки запачкаются в пыли, ссанине и ещё хер пойми в чём. Второму было на всё плевать. Плевать на мигающий свет в кабине лифта, плевать на истерику и вопли Первого. Он просто сидел у стены, распластав ноги и воткнув подбородок в ключицы. Словно мёртвый человек. Однако демоны быстро восстанавливают силы.

Они оба были в костюмах и с небольшими чёрными кейсами для бумаг. Коротко стриженные, гладко выбритые. Ну, либо частные юристы, либо какие-то госслужащие. Внешне они напоминали очень умных людей, которые потому и умные, что много работают с компьютерами и бумагами. Демоны считают, что умные люди как раз обычно либо очень нервные, ну, как Первый, либо полумёртвые — как Второй. Суеверные считают, что демоны могут притворяться людьми, но опытным демонам и притворяться не надо...

«Деятельные демоны» — это, по сути, «масло масляное». Демоны вообще редко сидят без дела.

— Да чтоб вас черти взяли! Диспетчерска-а-я! Ну ты посмотри, я жёлтую кнопку уже наверное час тыкаю! Алё! Диспетчер! Мы здесь! За нами отправили кого-то уже? Ну ты посмотри, когда не жму — тишина полная. А когда жму — только шум и помехи какие-то!

Периодически Первый выходил из себя окончательно и начинал пытаться проломить двери. Взяв полметра разбега, толкал, бил, пинал ногами. Кабина лифта тряслась. Хлипкие двери уже были снизу доверху покрыты крупными вмятинами, но всё же отказывались шевелиться. Неровный свет продолжал мигать. Вместо диспетчерской — белый шум. Телефоны не работали.

Устав от ударов — Первый прислонялся к стене. Выставлял руку вверх, чтобы задрался рукав, и ненавидящим взглядом изучал циферблат наручных часов — будто циферблат был соучастником происходящего.

— Эй ты, пьянчуга! Уже час двадцать здесь сидим. А они всё молчат. Молчат. Молчат, блять. Почти полтора часа. Суки. Я вот говорю тебе, я их засужу.

Второй не шевелился.

— Эт-о будто издевательство какое-то. Я и так семьи не вижу. До ночи на работе сижу! А лифт-то возьми ночью и застрянь! А в здании-то поди уже никого и нет, и нас дай Бог только к утру отсюда достанут. Суки.

Он оттолкнулся от стены и со всей дури впечатался плечом в дверцу. Кабину снова шатнуло. Первый схватился за плечевой сустав и взвыл от боли.

Второй не подавал признаков жизни.

Искалеченная дверца под неровным светом посверкивала глупо и наивно, словно поддельный перламутр из акрила.

Первый отступил, сжимая плечо, и вдруг упал на колени и заплакал от бессилия. Это был злой плач. Мужчины часто плачут именно так. Первый скрежетал зубами, жмурился, слёзы еле-еле ползли. Иногда всхлипы переходили в хохот. Поднимаешь голову. Хохот в крик. Высокий, будто это и не твой голос вовсе.

— Издеваются! — голос тонкий-тонкий. Из него будто исходил бес. — Небось по ту сторону дверей столпились и нас слушают. — Плач уже проходил. Первый начинал дышать. Вдыхал носом и ртом, а выдыхал только ртом, издавая непроизвольный стон. — Издеваются... Небось по ту сторону дверей столпились и слушают, как я прошу нас выпустить... Вот, так. А это по кайфу им... Довести меня хотят. Специально доводят. Другого им и не надо... Лишь бы жизнь человеку попортить. Посмеяться. Издеваются...

Небось по ту сторону дверей столпились и нас слушают...

— Нет ведь у тебя никакой семьи.

— Как это нет? Да, с женой сейчас не живём. Там документы подготавливают для развода. Но с дочкой по выходным видимся. Гуляем. Хорошая девчонка.

Кажется, дыхание к нему полностью вернулось. Первый снова задрал руку, поднёс к пластиковой лампе на потолке, потряс, чтобы сполз рукав, сверился с часами.

— Час — писят.

— Это всё так, пустяки. Хочешь, расскажу, как я однажды застрял?

— Ну расскажи.

— Было у меня как-то поручение. Поручение простецкое. Был я тогда совсем юнец, поэтому ничего серьёзного не поручали, так, легкотню одну, которую остальной братве давать стыдно. Ну мне и говорят: «проследи, чтобы эхо не отвечало».

— Эхо?
— Да, Эхо, эхо. Ну я залез под землю, встал в самом большом гроте и давай следить. День стою, два стою. Рот не открываю, руки по швам, не шевелюсь, а то мало ли, камешек какой упадёт. Камешек — это ж звук. А любой звук — эхо. Весь напрягся, насупился, стою. Слежу, чтобы эхо не отвечало. А до какой поры следить-то мне и не сказали. Так я год в том гроте простоял да и в итоге ни с чем вернулся.

— Чего? Ты реально бухой? — Первый вскочил.

Второй сидел, воткнув подбородок в ключицы. Не подавал признаков жизни.
— Какое, блять, эхо! — вдруг заорал Первый и с силой пнул кейс Второго. По чистой случайности нос лакированного ботинка заехал ровно по хлипенькому замку. Кейс хруснул. Высунулись его бумажные кишки.

— А ты, как я посмотрю, тоже с поручениями справляешься хреново?
Бумажные кишки продолжали вылезать. Справки, анкеты, контракты. Под таким светом невозможно было понять, о чём они, что на них написано. Первый вздрогнул при виде их. Это же совсем неправильно — ногой пинать важные документы, контракты.
Он поднял свой кейс, открыл защёлку и принялся поднимать валяющиеся на полу контракты Второго.

«Справки. Отчёты. Анкеты. Контракты». Найдёшь лишнее слово? Да. Правильно. Важное слово здесь только «Контракты». А по-нашему — «Поручения». Все остальные слова — мелочь, ложь, пустяки. Короче, бюрократия.

— Слушай, извини. На меня находит иногда... Ну, башню сносит чисто. — Первый тихо и невнятно бормотал, его руки тряслись, он подбирал и ронял бумаги. — Ты же тоже своё дело делаешь. Ты же не простой клерк. Тоже весь на нервах, семью кормишь. У меня... это... Биполярное... Аффективное... Или как его. Ну, у меня бывает... Особенно когда не сплю. Я вчера лёг в три. Прям так и рухнул в одежде. Меня будильник с кухни разбудил. Я его туда ставлю, потому что если у кровати, то сам не замечаю, как спросоня глушу его. Слушай, извини... Когда выберемся — я твои контракты заново напечатаю на чистой бумаге, без ссанины, без кишок.

— Намучаюсь ещё с тобой.

Второй не подавал признаков жизни. А если и говорил — то голову не поднимал. Вот настолько сил не было.

Все эти контракты... Под неровным светом. Они будто бесконечно важные поручения. Политические интриги или документы о том, что надо отравить козу. Их деятельность. Бессмысленность вытекает из важности. Она, собственно, ей и является. Преломляется. Как рассвет сквозь игольное ушко. Под неровным светом не видно букв. Всех этих юридических формул — не видно. Я хочу бросаться проклятиями.

— Поручили мне однажды разбудить петуха. А он, падла, дохлый был. Я его трясу, а он молчит. Ну ладно, думаю. Сам запою рассвет. Забрался на плетень, набрал воздуха, да как заору! Куры, свиньи, все встрепенулись, короче, заволновались. Оказалось, просто орать мало — надо солнца звать.

— Знаешь, это всё тоже издевательство какое-то.

— Что?

— Да всё это.

— Ты думаешь всё-таки, что они за дверью стоят и слушают?

— Не знаю. Когда отступает, кажется, что нет. Нет там никого. Может, реально спят все. Что это значит — «солнца звать»?

— Ничего не значит. Пустяки это всё.

Первый кивнул и тупо уставился в пол. Оказалось, он, когда бесновался, — разбил зеркало у одной из стен, и теперь по всему полу валялись мелкие осколки. Лишь бы не порезаться.

Выражение лица сменилось. Второй тихо смеялся.

— Чудной ты. Хочешь, расскажу, как поручили воду решетом черпать?

— Не надо.

Первый принялся аккуратно ботинком сгребать осколки в угол. Несколько лежали на левом ботинке Второго. Подобрал. Один особенно крупный возле колена. Совсем мелкие — у ворота сорочки. Все подобрал. Когда подобрал — поднялся, сделал пару шагов по кабине. Без особой надежды потыкал жёлтую кнопку — шипение и бурчание, словно помехи советского радиоприёмника.

— У тебя странные байки. Ты из деревни сам? — Первый немного помешкал, а потом сел рядом со Вторым. Сбоку. Плечом к плечу. Оперся руками об пол, расставил ноги, склонил голову. Постарался принять такую же позу.

Второй не подавал признаков жизни.

— У меня мать с отцом в деревне живут. — Как-то неряшливо пробормотал Первый. — Иногда приезжаю. Нравится. Хорошо там. А ты наверное весь в делах. Ты наверное много зарабатываешь. У тебя пиджак дорогой. Итальянский?

— А я только для дел и гожусь. Там, где нет дела, — там пустота. Там мне и места нет.

А пустота — это как церковь. Я однажды лишился радости. Всей сразу. На девяносто девять процентов, и будто ослеп. Невыносимо.

— Поручили мне однажды вить верёвки из песка. Я тяну, кручу — рассыпается. Плюнул, сел. Подходит старик и говорит: «ты верёвку водой смочи. Из сухого песка верёвки не вьются». Ну я воды натаскал. Сижу, жму, да только всё никак — песок комьями разваливается. Тот старик посмотрел-посмотрел, подходит и говорит: «А ты попробуй былички петь, песенки. Без складной песни — верёвки не вьются». Ну я сижу как дурак, грязюку мну в руках, песенки пою. Просидел так год — так и вернулся ни с чем. А сказали мне потом — старик тот сумасшедший был.

— Или вот, поручили мне однажды развязать все узлы. Ну вот прям вообще все. Все, что есть. Есть где-либо. Это тебе не год. Не год и не два.

— И развязал? — А разница? Что были узлы, что нет?

— Ха-ха, вот это дело! И есть оно, и нет. И потому важно, что абсолютно не важно. Такое не каждому по плечу! Тут по-настоящему умным надо быть. И умным, и по-настоящему деятельным человеком!

— Вот и я о том. А то порой посмотришь на будду там или других, например, на индуистских божеств. Вот сидит он. Ну просто сидит! А уже святой. Поручили мне как-то свою тень догнать...

И Первый подхватил.

— Дело же в смысле. Дело в смысле! А смысл, он из пустоты не возьмётся! Его ткать надо! Раз за разом, ну, шить, вышивать! Это как чернила в принтере, как рассвет сквозь игольное ушко!

Второй повернул голову. У него были зелёные глаза. У переносицы был малюсенький шрам. Подогнул ноги. Медленно-медленно. И принялся растирать. Свет оживился. Было это так внезапно, что на миг показалось, что помутилось зрение. Второй пошатнулся, но устоял на ногах. Жмакнул жёлтую кнопку, и лифт пришёл в движение. Второй отряхнулся, сжал под мышкой сломанный кейс. Вытащил из кармана телефон, поднёс к уху, выслушал, бросил несколько коротких фраз.

— Тут с тобой закончили.

— Закончили? — Не самый лучший мой кандидат. Ну, я тут сделал что мог, бывай. Авось потихоньку научишься.

Теперь у Второго были карие глаза. Перед ними — золотистые очки. Рубашка заправлена, галстук аккуратно повязан. На костюме — ни пятнышка. Говорил он воодушевлённо, будто был снова полон сил.

— Кажется, теперь мне поручили кое-что посерьёзней. Вот это по мне. Вот это настоящее дело.

— Что поручили?

— Надо погасить луну.

Второй нажал кнопку ещё раз. Искалеченные двери зашевелились.

Первый сидел у стенки лифта и тупо смотрел, как Второй шагает вдаль по освещённому коридору. Тут завибрировал телефон. Подрагивающей рукой. — Алло.

— Здравствуйте. Это отдел. Для вас пришло поручение.

— Мне? Какое ещё поручение?

— Нужно проследить, чтобы эхо не отвечало.