6. Разносторонний человек

   Кто из нас, будучи подростком, не учился играть на гитаре? Лично я не избежала этого сладостного поветрия. В четырнадцать лет на осеннем школьном капустнике я увидела, как мой одноклассник Витька Горюхин лихо исполняет «Пора домой» и «Демобилизацию» , и это произвело на меня огромное впечатление. Мне вдруг страшно захотелось так же, как он, уверенно доставать из чехла инструмент, деловито усаживаться на стул, заботливо предложенный учительницей литературы, несколько секунд сосредотачиваться под испытующе-внимательными взглядами одноклассников — и в звенящей тишине отчаянно ударять по металлическим струнам.
   Вернувшись домой со школьного вечера, я принялась приставать к отцу, чтобы он показал мне, как брать аккорды на его старой «Кремоне» — когда-то в юности он бренчал в общежитии всякую антисоветчину, — и уже на следующий день меня было не оттащить от гитары. Конечно, «всамделишной» игрой мои опусы назвать было нельзя — я просто подбирала песни Цоя, Чигракова и Шахрина на известных всем трёх аккордах, отрабатывая на них примитивный дворовый бой, — но поначалу мои скудные знания вполне позволяли мне реализовывать соответствующие им скромные желания. Однако уже через пару недель восторг начал потихоньку стихать. Мои навыки игры были слишком бедны для того, чтобы подбирать песни в разных тональностях, а нет ничего хуже, чем исполнять весь репертуар на одних и тех же аккордах. Играть мне в конце концов стало скучно, и инструмент отправился обратно на стенку — где и провисел весь следующий учебный год, пока я готовилась к поступлению на филологический.
   Едва поступив в универ, я вернулась к гитаре — но школьная история повторилась: моя музыка звучала бледно и скучно. Папа ничем больше помочь мне не мог: перестроечные песни не требовали особых изысков. На старшего брата рассчитывать тоже не приходилось: он имел к музыке отношение примерно такое же, как человек весом в центнер — к классическому балету. Мне был нужен наставник, старший друг, педагог — только в этом случае дело могло бы сдвинуться с мёртвой точки.
   А через несколько месяцев судьба наконец повернулась ко мне лицом, а не задом — причём не только в музыкальном аспекте. На одном из концертов «Чижа» я познакомилась с потрясающе интересным парнем, у которого была своя музыкальная группа. В Сашку я влюбилась с первого взгляда и, что называется, по уши. Как вскоре выяснилось, чувства были взаимными. Саша предложил мне быть его девушкой (не знаю, как сейчас, но тогда мы говорили именно так), и мы стали встречаться. В свободное от учёбы, репетиций, концертов и студенческих гульбищ время Сашка честно пытался расширить диапазон моих гитарных познаний — но мне были куда интереснее наши с ним отношения, чем правильная постановка рук на розетке и грифе. Инструмент был заброшен, а я с головой нырнула в омут любви, где мне и так хватало и драйва, и музыки.
   В качестве Сашкиной музы я чувствовала себя просто прекрасно — но через два года жизнь умело ткнула меня носом в упрямый, совершенно очевидный для меня теперь факт: нужно обязательно что-то представлять из себя — а не просто быть приложением к своей талантливой и успешной второй половине. Однажды, тёплым сентябрьским вечером, после очередной репетиции Саша пригласил всех своих музыкантов к себе. У ребят было в порядке вещей брать с собой на репетиции своих девушек, и тот вечер не стал исключением, поэтому помимо меня к Саше поехали Аня, с которой встречался басист, и некая Кира — с ней буквально несколько дней назад познакомился Стёпа, наш клавишник. Эта Кира мне как-то сразу совсем не понравилась. Высокого роста, стройная, рыжеволосая, с пирсингом в губе и над левой бровью, держалась она, как мне показалось, слишком нахально. Попав в нашу слаженную компанию, она совершенно не пыталась наладить контакт со мной или с Анькой — но зато отчаянно строила глаза всем парням, и я сразу поняла, что с этой барышней нужно держать ухо в остро.
   Мы вшестером пили на кухне текилу и обсуждали последний альбом «Animal Jazz», когда Кира, затянувшись сигаретой и затушив её в пепельнице своими длинными пальцами, неожиданно обратилась к Димке, нашему бас-гитаристу:
   — Дима, ну-ка, дай мне гитару.
   Мы с Аней понимающе переглянулись: не раз каждая из нас наблюдала в разных компаниях одну и ту же картину, когда нетрезвая барышня неумело бренчит что-то на трёх аккордах и поёт мимо нот. Анька на гитаре играла, причём, в отличие от меня, довольно неплохо, хотя в последние годы главной сферой её интересов было кино: она училась на режиссёра. В общем, во взглядах наших читалась, наверное, брезгливая снисходительность, и ничего интересного мы от этой Киры не ждали.
   Но нас поджидало потрясающее разочарование. Кира на удивление быстро и умело подкрутила колки и, тронув струны, запела. Пела она, чёрт возьми, хорошо — даже очень. А ещё она отлично справлялась с барре. Не то чтобы меня обуяла зависть — но впервые в жизни я подумала с сожалением: зря я забросила музыку. Стёпа и Дима подпевали ей под «Сида и Нэнси» , Аня делала вид, что ей всё равно — а Сашка смотрел на эту Киру с явным небезразличием, и от этого мне стало очень не по себе. Закончив с не дожившими до пенсии героями группы “Lumen”, Кира принялась петь «Ты не один» Шевчука. Это было уже слишком — моя любимая песня! Я злилась на себя за то, что так и не научилась нормально играть на гитаре, но понимала: Кира в этом не виновата, поэтому демонстрировать свой гнев было бы просто глупо.
   Но это были ещё цветочки. Когда Кира закончила, раздались аплодисменты. Хлопал мой Саша. Закончив аплодировать, он повернулся к Стёпе:   
   — Да, чувак, повезло тебе, вы прям на одной волне! Сколько лет ты играешь? — Обратился он к Кире.
   — Ха-а-а, лет!.. — Кира запрокинула голову, усмехнулась и, в упор уставившись на Сашку, как мне показалось, нарочито медленно провела языком по губе, в которой блестело серебряное колечко. — Я все аккорды и десятка три песен за одно это лето выучила. Парень один на пляже показал, он спасателем там работал, — пояснила она, продолжая буравить Сашку глазами и улыбаясь, как мне показалось, недвусмысленной, совсем не невинной улыбкой.
   — Слушай, ну, тогда ты вдвойне крутая! — Сашка явно был поражён. — Катька моя вон уже три года как учится, а дальше десятка аккордов пока не ушла. Ну, в принципе, ей всё это не так уж и надо — у неё же есть я… — Саша улыбнулся и погладил меня по колену. — Но мне, конечно, было бы дико приятно, если бы она хоть иногда мне что-нибудь пела.
   Тонкое лицо Киры расплылось в самодовольной улыбке. Бросив на меня, как мне показалось, победный, исполненный превосходства взгляд, она передала гитару Саше, который заиграл и запел «Дыхание» «Наутилуса».
   Вечер продолжился. Саша пел, Стёпа подливал нам текилы, все пили, смеялись и подпевали под старые, всеми любимые песни — и только у меня настроение было из рук вон отвратительное. Во-первых, я терпеть не могу, когда мне ставят кого-то в пример — а Саша, хоть и косвенно, сделал именно это. Во-вторых, он задел моё больное место: гитара была моим давним незакрытым гештальтом, и это дело, будучи отложенным в долгий ящик, меня всё же нет-нет да меня тревожило. В-третьих, меня откровенно взбесило то, что мой парень явно был расположен к этой длинной рыжей нахалке. Благодаря тому, что она хорошо играла, им было о чём говорить, а общие интересы всегда были очень важны для Саши при общении с противоположным полом. Я, конечно же, знала, что Сашка действительно меня любит, а кроме того, он не станет отбивать девушку у своего друга… Но некоторые женщины бывают, к сожалению, крайне коварными, и им удаётся очень успешно пудрить мужчинам мозги — а другие барышни, вроде меня, очень обидчивы и чересчур впечатлительны по натуре. И, когда коса находит на камень, бывает нужно совсем немного, чтобы из пустяка и недопонимания выросла большая проблема.
   Поразмыслив над ситуацией, я решила, что стратегически верным будет как можно скорее убраться домой: во вздрюченном состоянии лучше не делать резких движений. Я поднялась и объявила, что уезжаю. Ребята, конечно, были очень удивлены: они не могли понять, с чего это меня вдруг переклинило посреди вечера, но я, лучезарно улыбаясь, сплела на ходу милейшую историю о свалившемся как снег на голову родственнике, которого срочно нужно встретить на Ленинградском вокзале, и даже уговорила Сашу не провожать меня до метро. Убедившись, что я ни на что не обиделась — раскрывать карты в мои планы совсем не входило, — мой благоверный расцеловал меня на прощание на глазах у взбешённой (наверняка!) Киры, и я благостно поехала домой, уже вовсю обдумывая хитроумный план мести.
   Дома я, от злости выпив залпом две стопки такой же, как была у Сашки, отцовской текилы, сняла со стены запылившуюся «Кремону» и принялась подбирать очень соответствующую моему настроению песню «На дне» братьев Самойловых. Получилось, как ни странно, вполне неплохо — наверное, сказалась моя жгучая обида на благоверного. Похоже, за один вечер Саша сделал для моего музыкального развития значительно больше, чем дали мне несколько лет безуспешных попыток более-менее прилично освоить гитару. Я снова загорелась желанием научиться играть — назло ему, новоявленной рыжей бабе и всем своим предыдущим провалам, — и отступать теперь была не намерена.
   Следующим днём была пятница. Стоял сентябрь, учебный год только начался, расписание в университете ещё не утвердили, поэтому занятий сегодня не было. Проснувшись, я долго лежала в постели, прокручивая в голове своё вчерашнее гитарное помешательство, и, проанализировав свои ощущения, пришла к выводу, что за ночь оно не прошло. Приняв душ и выпив крепкого кофе, я натянула джинсы и кеды, закинула на плечо рюкзак и отправилась по делам — зло проигнорировав пропущенный Сашин звонок и полученные от него сообщения. Я отлично знала, что в пятницу днём они с Димкой уезжают на выходные в Тверь встречаться с хозяином студии, на которой планировали писать свой первый альбом — цены там были сильно дешевле, — поэтому была уверена: не получив от меня ответа, домой он ко мне приехать не сможет. Это сильно обостряло наше вчерашнее скомканное прощание — я уже безумно скучала по Сашке, — но мне хотелось проучить его за вчерашнюю выходку: я не могла простить ему, что он явно запал на паршивую Киру.
   Вернувшись домой через два часа, я с чувством глубокого удовлетворения извлекла из рюкзака свои замечательные покупки: электронный тюнер и шесть самоучителей игры на гитаре. Бегло пролистав каждый из них, я окончательно убедила себя, что мне действительно нужны они все, но печатного материала оказалось мне мало. Усевшись перед компьютером прямо в уличных брюках и куртке, я за пятнадцать минут накачала с разных сайтов штук пять никак не увязывающихся друг с другом обучающих видеокурсов и сохранила их все на рабочем столе. После этого я собрала в одну папку записи песен, которые хотела научиться играть, и терпеливо пронумеровала все эти сто сорок восемь аудиофайлов. Закончив сей кропотливый труд, я довольно откинулась на спинку рабочего кресла. Вот теперь-то ты узнаешь, чего я стою, дорогой Сашенька!
   Рассиживаться было, однако, некогда: я жаждала немедленно приступить к реализации своего плана. Я переоделась, сделала себе очередную порцию кофе, заперлась в своей комнате и, сняв со стены гитару, уселась с ней на диван и положила перед собой один из самоучителей, параллельно запустив на компьютере первый видеокурс. Моей первостепенной задачей было научиться брать аккорды с барре, — они ведь так хорошо получались у Киры! — и я приступила к её выполнению с неистовым рвением.
   Пристально щурясь и скрежеща зубами, я силилась повторить то, что было нарисовано на картинках и демонстрировалось на экране компьютера — но, видимо, мне мешал праведный гнев, который подвигнул меня на всю эту свистопляску. Вместо того чтобы сосредоточиться на отработке нового навыка, я со злорадством размышляла о том, как скоро выйду на сцену в составе своей, куда более успешной, чем у Сашки, рок-группы, как у него от изумления отвалится челюсть, когда он увидит меня на сцене с гитарой и микрофоном, как прямо там, на глазах у наших общих друзей, он отправит в пешеходно-эротическое путешествие подлую рыжую девку, которая будет пытаться обнимать его и виснуть у него на локте, и, продираясь сквозь толпу зачарованных зрителей, ринется ко мне на сцену с букетом моих любимых пионов, попутно хлестая им по сусалам каждого, кто мешает ему ко мне протолкнуться. Одним словом, пальцы творили одно, а в голове было совершенно другое, и через полтора часа этих бездумных занятий я утомилась настолько, что была не в силах даже пойти на кухню разогреть себе суп. Кое-как приняв душ, я сгребла в кучу самоучители, переложила их с дивана на стол, отправила компьютер в спящий режим и, прислонив гитару к стене, моментально заснула.
   На следующий день, после завтрака, я, сделав над собой значительное усилие и ничего не ответив Сашке (всю ночь он бомбил мой телефон звонками и сообщениями, пытаясь узнать, куда я пропала и всё ли у нас с ним хорошо), снова закрылась в комнате и принялась мучить себя и гитару. На то, чтобы полностью пройти весь тернистый путь от посредственного дворового гитариста до звезды мирового масштаба, я отвела себе не много не мало — два месяца. Большим временем я располагать никак не могла: мне нужно было во что бы то ни стало как можно скорее прищучить любимого, — а поэтому следовало поторапливаться.
   В сотый раз пытаясь правильно взять c барре аккорд соль минор, я увидела, как на экране моего телефона высветилось новое сообщение. Я вспыхнула. Сообщение было снова от Саши: «Извини, я больше не буду тебя беспокоить. Видимо, ты нашла себе кого-то покруче, с кем и планируешь провести дальнейшую жизнь».
   Это было уже чересчур! Я схватила телефон и, зайдя в раздел «Контакты», занесла номер Сашки в чёрный список. Глупо и негуманно — но что поделать: меня совершенно покинула рассудительность. Вообще, я была почему-то уверена, что мы с Сашей уже расстались, поэтому двухмесячный срок, в течение которого мы не будем общаться, а я освою гитару, мне представлялся вполне реальным — но услышать от своего парня слова о том, что он больше не собирается мне звонить, было чертовски обидно.
   Просидев четыре часа за занятиями, я с чувством выполненного долга отложила гитару и отправилась в крупный торговый центр неподалёку. Там я приобрела себе сногсшибательный наряд для первого выступления: чёрные обтягивающие брюки, такой же жилет, красные лаковые туфли на таких высоченных шпильках, что не упасть в них со сцены можно было только под тяжестью зажатого в руках контрабаса, и умопомрачительную шляпу с бордовыми перьями. Всё это великолепие я притащила домой и расставила и развесила в своей комнате, чем вызвала полное недоумение членов моей семьи. Впрочем, мне было не до выражений лиц родителей и старшего брата: передо мной стояла великая цель, и всё остальное было для меня совершенно не важным.
   Справить гардероб у меня, как у любой нормальной девицы, получилось отлично, а вот взять прилично аккорд в закрытой позиции не удавалось по-прежнему. Пальцы отваливались, болели запястья, предплечья и даже шея — а звук, хоть убей, выходил отвратительным. Скрючившись над несчастной «Кремоной», я с нечеловеческим усилием в сотый раз прижимала к грифу указательный палец левой руки, ставила остальные пальцы на нужные струны и пыталась двигать в сторону гитарной розетки всю эту получившуюся комбинацию, но уже на седьмом или восьмом ладу изображённая мною казябра начисто отказывалась меня слушаться. Я пыхтела, кроила изуверские физиономии и отирала со лба бесконечный пот — но результат по-прежнему был чуть больше, чем нулевым. Пару раз в голову закрадывалась мысль о том, что стоило, может быть, избавиться от маникюра и заменить прилично отросшие красные когти на отвратительные обрубки, как и рекомендовалось в каждом из самоучителей, но предатель Сашка мог, вернувшись раньше времени из поездки, в любой момент появиться у меня дома со своими лживыми извинениями, и я не хотела рисковать ни одним из своих козырей.
   К вечеру субботы я окончательно отчаялась — и поняла: надо искать педагога.

   Интернет буквально разрывался от объявлений, предлагающих обучение игре на гитаре. Свои услуги предлагали молодые выпускники Гнесинки, имеющие множество регалий основатели бардовских клубов, заслуженные педагоги музыкальных училищ и просто талантливые энтузиасты, готовые поделиться накопленным опытом. От количества просмотренных объявлений у меня уже рябило в глазах, и я хотела было сделать небольшой перерыв, как вдруг моё внимание привлекла фраза: «Научу вас ВСЕМУ. Без теории».
   Я действительно рада была бы избежать нудных лекций: закончив в детстве музыкальную школу по фортепиано, я кое-что ещё помнила из музыкальной теории. Решив, что это судьба, я кликнула по объявлению и принялась жадно его изучать.
   Набор на уроки гитарного мастерства объявлял довольно приятный человек средних лет по имени Анатолий. На фотографии, сделанной, судя по ракурсу, на веб-камеру, он был изображён на фоне какой-то буйно растущей зелени — очевидно, домашних растений. На заднем плане видна была висящая на стене гитара, как две капли воды похожая на мою. Почему-то эта гитара сразу подействовала на меня успокаивающе — наверное, по такому же принципу мужчины выбирают себе в жёны девиц, чем-то напоминающих им матерей. Объявление, размещённое под фотографией, сообщало об амбициозных намерениях Анатолия «воспитать новое поколение музыкантов, готовых исследовать только те грани музыки, которые им интересны, и не отвлекаться на прочее». По мнению автора, только такой подход способен обеспечить максимально эффективное обучение и, как следствие, «эффективную жизнь», в которой есть место не одному-единственному увлечению, а целому их букету.
   Словосочетание «эффективная жизнь» очень меня вдохновило, и я решила, не откладывая, позвонить Анатолию. Я потянулась за телефоном, лежащим на книжной полке. Взгляд мой упал на висящую на стене нашу с Сашкой совместную фотографию. Первой мыслью было желание плюнуть на всё и скорее ему позвонить, второй — немедленно содрать фотографию со стены и убрать в дальний ящик, но внезапно я подумала, что теперь её можно использовать как отличную мотивирующую картинку: пусть мой возлюбленный изо дня в день наблюдает за моими успехами. Взяв телефон, я набрала указанный в объявлении номер и, глядя на физиономию своего парня, принялась ждать соединения с абонентом.
   Анатолий ответил мне сразу — как будто всё это время сидел с телефоном в руке и ждал моего звонка. Голос у него был глуховатым, и он слегка заикался. Я представилась и рассказала о своих скромных музыкальных успехах. Преподаватель слушал меня молча, периодически нервно покашливая. В ответ на мои жалобы на собственную бестолковость Анатолий понимающе хмыкал и каждый раз, растягивая слова, повторял: «Разберё-ё-ё-ёмся… У нас всё-ё-ё-ё для этого есть…».
   Не откладывая дела в долгий ящик, мы договорились разобраться на следующий же день. Радуясь, что нашла такого понимающего преподавателя, я потянулась за блокнотом и ручкой и попросила педагога назвать точный адрес, по которому мне нужно будет подъехать. В объявлении было указано, что Анатолий живёт в двадцати минутах от метро «Добрынинская», и это заранее грело мне душу: я уже представляла себе, как не спеша выхожу из метро, бреду с гитарой по шумным вечерним улицам, забредаю в какой-нибудь уютный старенький дворик, где на детской площадке тихо и пусто, а под ноги валятся жёлтые и красные опавшие кленовые листья, подхожу к дверям одного из подъездов красивой «сталинки» и, набрав на домофоне нужный номер квартиры, захожу в просторный, выложенный старым мозаичным кафелем тёплый подъезд… Поэтому ответ Анатолия подействовал так, словно меня окатили холодной водой на морозе:
   — Ну так, да… Адрес… Запи-и-и-исывайте, пожалуйста: метро «А-а-аннино»… Записали? Проекти-и-и-ируемый проезд номер… Про-ек-ти-руемый!!! — Рявкнул он вдруг неожиданно громко, и, вновь понизив голос, вкрадчиво поинтересовался: — Писать успеваете? Я-то быстро пишу, я всё быстро делаю, я и скорочтением, и каллиграфией занимался… Да, да…
   Нет, я вовсе не против всяких окраин и совсем не считаю, что жизни за МКАДом не существует — хотя бы потому, что сама живу в пригороде. Но мне показалось как минимум странным писать, что ты живёшь на «Добрынинской», если дислоцируешься ты совсем в другом месте. Впрочем, в силу моей вечной боязни как-то задеть человека я ничего не сказала и, записав адрес, попрощалась и положила трубку. Что ж, пусть будет Аннино — амбициозная цель требует нешуточных жертв.

   На следующий день, в воскресенье, я бодро встала в семь тридцать, приняла душ, позавтракала и ровно в восемь вышла из дома. Встреча с Анатолием была назначена на десять утра: я специально попросила его встретиться как можно раньше — так сильно мне хотелось приступить поскорее к занятиям. Плечо оттягивала гитара, подушечки пальцев ныли от струн, но я полна было лютой решимости, поэтому всё это не имело никакого значения.
   Дорога от дома до «Аннино» занимала около двух часов — сначала автобус, потом электричка, потом метро. Я села в уголок полупустого вагона, аккуратно поставила инструмент на свои зелёные кеды, чтобы не испачкать чехол, засунула в уши наушники и погрузилась в прослушивание последнего альбома Дианы Арбениной. От мысли, что совсем скоро я смогу так же, как и основательница «Ночных снайперов», собирать стадионы, я, уже примеряя на себя «Бензол», «Тугую ночь» и «Фиесту», прямо-таки раздувалась от гордости и одновременно дрожала от нетерпения — скорее бы научиться всё это играть.
   Альбом, однако, давно закончился и начался снова, а до «Аннино» я так и не добралась. Услышав сквозь наушники: «Следующая станция — “Пражская”», я поймала себя на противной предательской мысли, что, наверное, всё-таки можно было подыскать педагога где-то поближе, но быстро отогнала её: если препод хороший, нечего малодушничать.
   Когда я вышла из метро, погода сильно испортилась. Небо было по-осеннему низким и серым, поднялся сильный ветер и начал накрапывать дождь. Я сверилась с адресом, записанным на бумажке, и забила маршрут в навигатор на телефоне. Выходило, что до Проектируемого проезда номер такой-то идти было прилично, почти полчаса.
   Поправив на плече гитару, я мрачно зашагала в нужную сторону. Зонта у меня, естественно, не было. Два каких-то оборванных парня лет восемнадцати, с которыми я поравнялась у пешеходного перехода, смерили меня сальными взглядами, и я услышала, как один из них громко сказал другому: «Ишь ты, какой завод сахарный! Я бы на нём поработал!» — после чего оба они понимающе загоготали. Я одёрнула платье, которое всю дорогу поднималось выше критической отметки из-за гитары, висящей у меня на плече и задирающей лёгкий подол, напустила на себя максимально суровый вид и ускорила шаг.
   До Проектируемого проезда я добралась мокрая, словно только вышла из душа — из-за дождя и от того, что шла слишком быстро. Я торопилась, чтобы поменьше промокнуть, но, по иронии, вымокла буквально насквозь. В лифте висело замызганное, старое зеркало, и, поднимаясь на двадцать первый этаж панельной многоэтажки, я успела кое-как привести себя в приемлемый вид. Ничего, Сашенька, отольются кошке мышкины слёзки… Слёзы уставшей, промокшей и вспотевшей, как рота солдат, злющей мыши.
   Выйдя из лифта, я огляделась. Дверь в квартиру с номером 53, которая была мне нужна, разительно отличалась от трёх остальных — она не была обита дерматином, а выглядела как обычная межкомнатная дверь из тонкого ДСП. Видно, не так уж много у этого Анатолия учеников, раз денег не хватает даже на необходимое... Впрочем, музыканты — странный народ и иногда довольно странно расставляют приоритеты. Да и что такое это необходимое? Каждый сам определяет для себя его меру. Так что — не стоить судить людей, особенно когда ты сама со странностями: вряд ли кто-то из моих подруг, навьючив на себя гитару, потащился бы ни свет ни заря в выходной день за пятьдесят километров, чтобы получить парочку ценных советов о том, как в максимально сжатые сроки стать рок-звездой.
   Я подошла к двери и нажала на кнопку звонка. По ту сторону дээспэшного полотна раздался странный звук, похожий на гнусавое утиное кряканье. В следующую же секунду дверь распахнулась, и передо мной предстал хозяин квартиры.
   На пороге стоял невысокий человек неопределённого, скорее преклонного возраста, совершенно не похожий на свою фотографию. Он был тщательно, до синевы на щеках, выбрит и одет в тёмный спортивный костюм. Меня слегка поразило, что на тренировочных штанах у него были заглажены чёткие брючные «стрелки», но ещё удивительнее было другое: на ногах у человека были бахилы, какие надевают в больницах и поликлиниках. Широкая, какая-то кривая улыбка на неестественно бледном широкоскулом лице обнажала два ряда очень мелких, острых зубов. Волосы у человека были тёмными и кучерявыми и торчали во все стороны жёсткими завитушками, явно нуждаясь в услугах хорошего парикмахера. Довершали образ внушительные синяки под тёмными, беспокойными глазами, в которых читалось напряжение, никак не вязавшееся с добродушной улыбкой хозяина дома. 
   Не знаю, было ли дело в близости Битцевского парка, где не так давно орудовал печально известный серийный маньяк, или просто в моём слишком хорошем воображении, но человек, протянувший мне руку и представившийся Анатолием, с первых секунд произвёл на меня невероятно отталкивающее впечатление. В голове почему-то всплыли жуткие кадры нашумевшей в девяностые передачи Александра Невзорова «Дикое поле», в красках рассказывающей о преступлениях, совершённых с особой жестокостью всякими неадекватными, психически больными людьми, а также не так давно увиденный мною «Груз 200», в котором Алексей Полуян невероятно органично сыграл извращенца, служившего в правоохранительных органах. Я неуверенно замерла на пороге. Заходить в квартиру мне совсем не хотелось, и даже вечная моя боязнь обидеть чем-нибудь человека затаилась где-то на периферии сознания, уступив место банальному страху.
   Из размышлений меня вывел вкрадчивый голос по-прежнему улыбающегося педагога:
   — Ну, что ж вы застыли? Проходим, проходим. Всё-ё-ё у нас имеется, всё у нас есть… Всё-ё-ё сделаем… Всё у нас е-е-есть, проходи-и-и-ите, пожалуйста…
   Это странное бормотание ещё больше отбило у меня желание заходить внутрь. У Анатолия был, видно, такой нервный тик — ещё во время телефонного разговора я обратила внимание на его бесконечную болтовню и эту диковатую присказку. В этот момент за моей спиной раздался звук открывающегося лифта. Я инстинктивно обернулась и увидела выходящую из него обнимающуюся парочку. Они были настолько обычными и вписывающимися в будничную картину существования любого многоэтажного дома в спальном районе столицы, что мои страхи показались мне смешными и глупыми. А ещё — эти двое напомнили мне нас с моим Сашкой: мы тоже всегда обнимались в лифте, как школьники... Впервые за последние дни я почувствовала, как сильно я по нему скучаю — почувствовала только это, без примеси злости, обиды и ревности. Я хотела снова быть с ним, это я понимала уже отчётливо — но так же чётко я знала, что сначала должна измениться, чтобы Сашка посмотрел на меня другими глазами.
   Отбросив сомнения, я решительно перешагнула порог незнакомой квартиры. Хозяин закрыл дверь, и мы остались вдвоём.

   В тесной прихожей пахло мокрыми тряпками и гуталином. Вдоль левой стены стояло в ряд несколько пар мужской обуви. Вся она была безукоризненно чистой. На полу лежал старый, ещё советский паркет, блестящий от свежего лака. Одним словом, ничего необычного я не увидела — скорее, была удивлена аккуратностью хозяина дома: судя по отсутствию женских туфель, жил Анатолий один и наводить красоту, кроме него, было некому.
   Я сняла гитару с плеча, прислонила её к обувной тумбе и, присев на корточки, принялась расшнуровывать кеды. Хозяин квартиры сопел где-то надо мной, шуруя в обувнице — очевидно, в поисках тапочек. Вдруг над моей головой что-то хлопнуло — и в ту же секунду уже знакомый мне голос с нечеловеческой громкостью рявкнул:
   — Бахилы есть?!
   От резкого возгласа я вздрогнула всем телом и выпрямилась. Анатолий глядел на меня, страшно вращая глазами, и потрясал клетчатыми домашними тапками гигантской величины, которые держал в правой руке. При этом на лице его, как приклеенная, сидела всё та же улыбка.
   — Я… Мне… — Не зная, как реагировать на странный выпад хозяина, заблеяла я. — Вы просто не предупреждали… Но я в носках, так что, в принципе, могу так…
   — А я вам та-а-а-а-апки доста-а-а-ал! — Снова резко сменив тон, с непонятной радостью сообщил Анатолий, суя мне в нос два огромных дредноута и абсолютно дискредитируя этим свой же собственный вопрос про бахилы.
   Нет, надо валить, быстро пронеслось у меня в голове. Но как же теперь отсюда уйти? Ещё неизвестно, как этот товарищ отреагирует на то, что я сейчас схвачу гитару и кеды и начну взламывать его картонную дверь. Таких людей лучше не провоцировать… Ёлки зелёные, принесло же меня в это идиотское Аннино! Сидела бы себе дома, учила и дальше аккорды по шести купленным самоучителям — авось через полгода и был бы какой-то прогресс. Нет, стоп, какие полгода? У меня есть только два месяца! А всё из-за Сашеньки, чтоб его перевернуло и шлёпнуло! Эх, на какие же жертвы приходится идти из-за мужиков…
   Нацепив на ноги любезно предложенные хозяином тапки, которые были велики мне размеров на восемь, я улыбнулась вымученной улыбкой и, взяв гитару, спросила:
   — Куда можно пройти?
   Странный Анатолий — теперь я уже отчётливо видела, что он не в себе — принялся пятиться назад по узкому коридору, всё так же дико улыбаясь и при этом суетливо, противно растягивая слова, бормоча:
   — А вот сюда-а-а-а, пожалуйста, в э-э-эту вот комнатку. Вот, сами смотрите, всё-ё-ё у нас имеется, всё-ё-ё у нас есть!.. Проходи-и-и-ите, пожалуйста… Сюда, во-о-от сюда… — И он, продолжая пятиться задом, как рак, переступил порог расположенной справа от него комнаты. Следом за ним, стараясь на всякий случай так же, как он, улыбаться, вошла и я — но то, что предстало в следующую секунду перед моими глазами, мгновенно стёрло всяческое подобие улыбки с моей наверняка побледневшей физиономии.
   Я увидела достаточно просторную комнату с широким окном, на котором висели однотонные шторы жёлто-горчичного цвета. Они были наглухо задёрнуты. Сквозь них в комнату проникал свет, но он казался каким-то неживым, как будто не солнечным — очевидно, потому, что на подоконнике были включены лампы дневного света, узкие силуэты которых угадывались за тканью неплотных гардин. Перед окном располагался большой письменный стол. Он весь был уставлен горшками с очень странными на вид, буйно разросшимися растениями — видимо, на их фоне и была сделана размещённая в интернете фотография педагога. Справа от стола на металлической крепкой цепочке к карнизу была подвешена трёхлитровая стеклянная банка, до половины заполненная какой-то копошащейся чёрной субстанцией, похожей на муравейник. Для того, чтобы хлопнуться в обморок, мне, в принципе, хватило бы и муравейника, но он выступал всего лишь мелкой деталью. Дело в том, что всё оставшееся комнатное пространство было сплошь заставлено манекенами. Они теснились вдоль стен и занимали практически весь центр комнаты, обступив со всех сторон тёмно-коричневый протёртый диван, стоявший посередине. На полках, подвешенных под потолком по всему периметру комнаты, были расставлены пластмассовые голые торсы. Отовсюду, из всех углов на меня молчаливо и враждебно глядели своими пустыми глазницами обнажённые, лысые женщины из светло-розового, синюшно-белого и бледно-рыжего пластика. Некоторые из них были без одной руки или лишены рук вовсе, другим ноги заменяла хромированная гладкая палка, напоминающая клюку или инвалидный протез. Несколько голов украшали аккуратно расчёсанные блестящие парики — рыжие, светлые, каштановые и совсем тёмные. Один из манекенов, стоящий в левом углу, у стола, был задрапирован в алую тонкую ткань, заколотую у самой шеи огромной булавкой. Да, Анатолий был прав — у него действительно всё имелось. Всё, чтобы довести нормального человека до исступления.
   С трудом переведя дыхание, я обернулась к своему, с позволения сказать, педагогу, и прошептала:
   — Анатолий… Это… Это что?!
   Единоличный владелец всего этого великолепия, казалось, только и ждал моего вопроса. Как-то странно подпрыгнув боком, он совершил непонятный кульбит, в результате которого оказался на середине комнаты, и, не переставая улыбаться своей безумной улыбкой, принялся с жаром рассказывать:
   — Вы о чём? Про цветочки мои или про девочек? Цветочки-то, во-о-о-от, на продажу развожу. Знаете, ведь беру-у-у-ут, берут люди! Правда, жаль каждый раз расставаться, мне с ними-то веселее — они как животные, всё понимают! Про росянку когда-нибудь слышали? Во-о-от, красотки мои… — На этих словах Анатолий стал протискиваться к письменному столу сквозь плотный ряд манекенов. — Вы, кстати, растения любите? Так я вам могу так, бесплатно одну росяночку дать на пробу. Мухи у вас есть? Хотя, ха-ха, что это я спрашиваю: сейчас осень, сейчас кругом мухи! Они осенью, знаете, злые такие, всё жужжат, жужжат, так и норовят цапнуть… Ну, а я их сам цап — и в банку, и потом цветочки кормлю. Вот, ну-ка, глядите! — От возбуждения Анатолий даже почти перестал растягивать слова и повторять их по несколько раз. — Это, пожалуйста, венерина мухоловка, — он ткнул пальцем в жуткого вида растение, похожее на чью-то зубастую пасть. — Тут очень важно следить за питанием, ей в месяц надо съедать ми-ни-мум три мухи. Сейчас осень, мухи жи-и-и-ирные, хорошо… А вот это непентес, — хозяин с усилием, не имеющим ничего общего с нежностью, погладил большой керамический горшок, в котором странные наросты, похожие на маленькие кувшины, чередовались с длинными ярко-зелёными листьями. — Этот товарищ не только мух, он даже всяких грызунов может кушать. Поэтому я ни хомячков, ни крысок не завожу: однажды утром проснёшься, а питомец-то хлоп — и тю-тю-ю-ю-ю! — И Анатолий, захлёбываясь, залился детским искренним смехом от своей замечательной шутки.
   Я ошалело молчала, во все глаза глядя на этого сумасшедшего, который прыгал вокруг стола, уставленного горшками с зелёными хищниками. Радовало одно: ему, по-моему, было совершенно всё равно, кто перед ним — двадцатилетняя девушка в узком платье или какой-нибудь шестидесятилетний разъевшийся хмырь: он всецело был поглощён своими прожорливыми ромашками, и остальное его абсолютно не трогало. Зато моё любопытство разыгралось настолько, что я даже забыла о своём страхе. Глядя на несколько десятков толпящихся в комнате пластмассовых женщин, я размышляла о том, зачем этому Анатолию, который, как выяснилось, зарабатывает на жизнь не только гитарными уроками, но и продажей венериных мухоловок, ещё и весь этот бабий кагал. Может, он так спасается от одиночества? Ведь с таким чокнутым вряд ли сможет ужиться какая-то баба — разве что пластиковая…
   Владелец «девочек» предвосхитил мой вопрос. Протиснувшись сквозь них обратно к дивану, он, нервно потирая руки, обратился наконец ко мне, вспомнив, почему мы вообще сегодня с ним встретились:
   — Ну, вы, собственно, проходи-и-и-ите, сади-и-итесь! Да, вот сюда, — одобрительно закивал он, увидев, что я направляюсь к дивану. — Расчехляйте ваш инструментик, посмотрим, что тут у вас… У нас… — И он нервно захихикал. — Давненько я, говоря честно, не брал уж ученичков: последний год всё шил и торговал одеждой на рынке. Да-с, оттуда и манекенчики. Всё-ё-ё сам — и кроил, и строчил, и на рынок ездил… Я, знаете, много профессий перепробовал, всё могу, всё умею. Так что не стоит переживать, у нас тут всё-ё-ё имеется, всё у нас есть, — завёл он в очередной раз свою пластинку. — Нуте-с…  — И он сделал жест, означающий, по-видимому, просьбу передать ему для осмотра гитару.
   Я неохотно передала Анатолию «Кремону», с неудовольствием наблюдая, как повелитель росянок и пластмассовых девочек, левым ухом прислонившись к моему инструменту, — очевидно, так ему было сподручнее — принялся поочерёдно дёргать струны и крутить металлические колки. На меня он не обращал никакого внимания — этот человек умел, видимо, полностью отдаваться всякому делу: пока он возился с настройкой гитары, для него, казалось, перестали существовать даже его роскошные зелёные хищники.
   Обрадовавшись нескольким минутам относительного спокойствия, я перевела дух. Впрочем, совсем успокоиться было по-прежнему сложно: за мной неотступно следили несколько десятков ростовых пластмассовых кукол, и ощущеньице было не из приятных. Стараясь абстрагироваться от тревожного чувства, я размышляла. С одной стороны — ну, что здесь такого: хранит человек в своей комнате то, что осталось от прежнего бизнеса — нет у него ни балкона, ни гардеробной, чтобы складировать там всё это драгоценное барахло. Но с другой… Разве может нормальный мужчина спокойно находиться в комнате, до отказа забитой неживыми людьми? Неужели он не чувствует психологического дискомфорта ни от голых пластмассовых тел, ни от росянок, ни от копошащихся в банке откормленных мух? А может, это я придаю таким вещам слишком большое значение и надо просто подлечить нервы?..
   Мои глаза, между тем, продолжали подмечать в комнате и другие очевидные странности. На маленьком столике, стоящем справа от двери — поначалу я его не заметила — располагался совсем уж странный для холостяцкой квартиры предмет: ультрафиолетовая лампа для сушки гелиевого маникюра. Рядом с лампой стояла синяя пластиковая корзинка, забитая какими-то стеклянными пузырьками. Приглядевшись, я едва не присвистнула: многочисленные склянки оказались ничем иным, как лаками для ногтей разных цветов. Я бросила быстрый взгляд на пальцы Анатолия, скачущие по грифу. Ногти как ногти. На правой руке подстрижены коротко, на левой — чуть длиннее, ничем не накрашены, как, собственно, и полагается классическому гитаристу... Впрочем, в этой квартире едва ли было хоть что-то классическое — сплошной авангард.
   Анатолий, завершив, тем временем, медитативный процесс настройки «Кремоны», с видом абсолютно счастливого человека вернул её мне. Настало время что-то исполнить. Боясь не вполне адекватной реакции на выбранную мной композицию, я, пристраивая на коленях гитару, принялась лихорадочно перебирать в голове все знакомые мне песни в поисках самой невинной, как вдруг тишину комнаты пронзил истеричный нечеловеческий вопль моего педагога:
   — Но-о-о-огти-и-и-и-и!!! Но-о-о-огти-и-и-и-и же!!! А-а-а-а-а-а!!!
   От неожиданности я выронила гитару, и она с громким, обиженным звуком грохнулась на деревянный паркет. Да что ему снова не так?! Что опять ему надо?! Он забыл сделать себе маникюр, поэтому мы должны немедленно прекратить урок — без него он никогда не играет? На кухне под искусственным освещением он выращивает в коробке клонированные ногти, которые, совсем закрутившись, забыл полить абрикосовым уксусом? А может, у него что-то жуткое с дикцией, и на самом деле он, устав ждать, пока я начну петь, возопил благим матом: «Ну, где?! Ну, где же, а-а-а-а-а?!»
   Ещё с первых минут пребывания в этой квартире я приняла твёрдое решение никогда не возвращаться сюда опять, но досидеть оставшиеся двадцать минут этого импровизированного урока было необходимо: мне не хотелось плохо расставаться с этим чокнутым мужиком — вдруг ему придёт в голову отомстить мне за моё поведение? Господи, ну почему он не может хотя бы на несчастные двадцать минут взять себя в руки и избавить меня от очередного культурного шока? И почему я вечно вляпываюсь в идиотские ситуации?!
   Анатолий прерывисто, часто дышал и, не отрываясь, смотрел на мои тощие руки. Я наконец сообразила, в чём дело. Очевидно, мой педагог, будучи каждую минуту увлечённым каким-то новым занятием — то сосредоточенным поиском тапок, то расхваливанием прожорливых мухоловок, то рассказами о своих опытах в сфере коммерции — не обратил внимания на то, что я пришла к нему на урок с длинными и бесстыдно накрашенными красным лаком когтями. Меня, конечно, ещё накануне вечером посещали туманные мысли о том, что надо бы привести руки в более потребный для гитариста вид — в музыкальной школе я не позволяла себе подобных излишеств, — но частные уроки — это ведь, как ни крути, не учебное заведение, поэтому я рассчитывала на некоторую демократию.
   Не переставая вопить, Анатолий вскочил с дивана и, запустив обе пятерни себе в волосы, забегал по комнате, то и дело наталкиваясь на свои манекены. От ударов они будто бы оживали и качались из стороны в сторону, что представляло собой совершенно жуткое зрелище. Я подняла гитару, прислонила к ногам, чтобы эксцентричный педагог в припадке гнева не превратил её в испанский воротник на моей шее, и принялась шарить по спинке дивана в поисках чехла, чтобы под шумок начать собираться.
   Анатолий, наконец вдоволь набегавшись, застыл вдруг как вкопанный в центре комнаты. Лицо его выражало дикую смесь долгожданного умиротворения, тихого гнева и при этом радости от посетившей его удивительной мысли. Глядя куда-то сквозь меня, он заговорщически подмигнул своему озарению и бешено ринулся в угол, к столу с маникюрными принадлежностями.
   Столик, как оказалось, был на колёсиках. Анатолий умело, одним движением подкатил его к тому месту, где я сидела, и, как больной в горячке, принялся бормотать:
   — Сейчас я вам сам сделаю маникюр. Сейчас, сейчас… Ну-ка… Лачок снимем, ноготки подпилим, и будет всё хорошо. Всё-ё-ё-ё у нас имеется, всё у нас есть!.. Толя всё умеет, Толя всё делает… Толя и маникюрчик женщинам делал, и ногти им красил, и волосы длинные стриг… И одежду шил, и в пекарне, и на автосервисе, и в адвокатской конторке работал… И машинку Толя водить умеет — только права вот ему не продлили, справочку нужную не выдали. Ну, ничего, теперь Толя на гитарке будет ребят учить… Никто, правда, к Толе пока не ходит, вы у меня первая, но зато всё у нас с вами будет, всё-ё-ё я вам сделаю. Я вас всему обучу… С гитаркой закончим — языками займёмся… У вас с этим как, владеете? Я, знаете ли, и по-немецки свободно, и по-итальянски, и на французском могу — плоховато пока, но за пару недель освою… Всё надо делать идеально, всё надо в жизни успеть. Так… Нуте-с, давайте-ка вашу ручку... Всё я вам сейчас сделаю… — И он, тяжело дыша от нервного возбуждения, потянулся к моим ладоням короткими, как у ребёнка, трясущимися, бледными пальцами.
   Мне стало по-настоящему страшно. Передо мной на диване сидел свихнувшийся на почве перфекционизма и «эффективной жизни», совершенно больной человек — сидел в своей квартире, где он был полноправным хозяином и которая стала бы его молчаливым союзником во всём, что бы он ни решил сейчас сделать. В какой-то момент, когда он нёс всю эту ахинею, я почувствовала к нему острую жалость — но в эту решающую минуту намного жальче мне стало саму себя. Со мной могло произойти сейчас всё, что угодно. Отсюда надо было бежать, и как можно скорее — но, подобно моему скоропалительному бегству из Сашкиного дома в минувший четверг, без лишних эмоций и резких движений.
   Я аккуратно высвободила ладонь из рук горе-преподавателя и как можно более мягко произнесла:
   — Анатолий, вы уж извините, что я к уроку не подготовилась. Как-то с утра всё не задалось — и настроение, и погода… Да и вообще гитара — это, наверное, не моё. Я это только сейчас поняла. Я, знаете, пожалуй, поеду. — И, поднявшись с дивана, я трясущимися руками взяла гитарный чехол и принялась упаковывать в него «Кремону», дурея от страха и мысленно прощаясь со всей своей жизнью, которой привыкла жить за последние двадцать с небольшим лет.
   Учитывая стабильно нестабильное эмоциональное состояние хозяина злополучной квартиры, я была готова к чему угодно. Анатолий мог выйти из себя из-за того, что я лишила его возможности продемонстрировать свои навыки маникюрного мастерства, мог начать орать на меня за то, что я оторвала его на сорок минут от любимых занятий, вынудив оставить без присмотра венерины мухоловки… Вполне объяснимым было бы, если этот безумный дядька ударился бы в нравоучения и принялся убеждать меня, что не стоит так легко отказываться от концепции «эффективной жизни», или просто презрительно хмыкнул, утратив к моей невнятной персоне всякий педагогический интерес… Но ничего этого не произошло. Анатолий, казалось, пропустил мимо ушей мои последние слова — хотя он, безусловно, прекрасно их слышал. Ничего не ответив, он вдруг оставил в покое столик, как-то странно сжался, съёжился и — осел на кушетку.
   На краешке старого, вытертого дивана сидел маленький, сгорбленный, непричёсанный человечек в тщательно отутюженных трениках и синих больничных бахилах — и, улыбаясь и беззвучно шевеля губами, смотрел куда-то сквозь меня, туда, где были аккуратно расставлены его маникюрные принадлежности. Наверное, на этом маленьком круглом столе, между ультрафиолетовой лампой и коробкой с флаконами лаков, ему виделись сейчас какие-то далёкие, никому, кроме него, не известные воздушные замки, под окнами которых пышным цветом цвели сады из росянок, по дорожкам гуляли, обнявшись, ожившие полуголые манекены, и во всём идеально устроенном мире не было ни одного человека, не умеющего играть на гитаре или говорить хотя бы на пяти языках… В стеклянной банке неслышно копошились мухи, и сквозь тонкие, горчичного цвета шторы лился всё тот же странный, смешанный с солнечным электрический свет.
   Стараясь не нарушить комичной и при этом очень печальной идиллии, я тихонько выскользнула в коридор. Между висками у меня прыгала и билась странная, новая для меня и очень важная мысль. Слушая бредни Анатолия о том, что за две недели он собирается выучить французский язык, я с ужасом подумала, что сама вела себя точно так же, намереваясь через пару месяцев утереть нос всем отечественным рок-звёздам… Может, и этот человек когда-то давно, в юности, страстно желал доказать своей второй половине, что «всё у него имеется, всё-ё-ё-ё у него есть» — и так и завис в этом состоянии, в плену вечных страхов не успеть сделать того, что должен, или сделать это не идеально?..
   Зашнуровав свои мокрые зелёные кеды, я накинула куртку, взяла за шкирку «Кремону» и вышла на лестничную площадку. Постояв несколько секунд, я вернулась, достала из гитарного чехла кошелёк, вынула оттуда две зелёных купюры с изображением Ярославля и, положив их на обувницу, бросила взгляд на дверной проём комнаты. Оттуда доносилось негромкое бормотание, в котором я различила слова: «узнают, все обо мне узнают…» и «не надо расстраиваться, просто попробуем ещё раз». Надев на плечо гитару, я тихонько закрыла за собой картонную дверь и, не вызывая лифта, стала быстро спускаться по пыльной, заплёванной лестнице, подсвеченной неярким, но таким живым полуденным светом.

   Добравшись до дома, первым делом я залезла в горячую ванну. Мне хотелось смыть с себя весь этот день, эту тяжёлую энергетику чужой, не понятной мне жизни и трагичного существования. Завернувшись в толстое банное полотенце, я сделала себе чай, взяла телефон — и набрала номер Сашки. После всего, что произошло днём, я просто физически не могла больше на него дуться. Хотелось просто помириться и — жить.
   В красках рассказав Сашке о своих приключениях, я не умолчала и о приступе ревности, который заставил меня заварить всю эту гитарную кашу, — и получила от своего парня по полной.
   — Кать, да ты просто сдурела, по-другому сказать не могу! — Кипятился Саша на другом конце невидимого телефонного провода. — Ты вообще соображаешь хоть сколько-нибудь в своей голове? Какая Кира, какое предательство?! Я только тебя люблю, идиотина! Ты… — Сашка на секунду запнулся, словно размышляя, стоит ли продолжать, и, видимо, решил договорить. — Ты фильм «Маньяк» с Элайджей Вудом смотрела? Да знаю, что нет, — ответил он за меня, — ты же ужасы принципиально не смотришь, а вот иногда зря! Там у главного героя, конченого шизофреника, была своя мастерская по реставрации манекенов. А ещё у него имелось прекрасное хобби. Знаешь, какое?
   — Не знаю, — промямлила я, уныло глядя на «Кремону», висящую на стене.
   — Так я тебе расскажу! Убивать сексапильных девиц и снимать с них аккуратненько скальпы, чтобы потом на эти манекены напяливать. Как тебе сюжет? Впечатляет? А ты думаешь, что, мало в Москве психопатов? Тебе, допустим, повезло, попала на относительно мирного парня с подтекающей крышей. А если бы на его месте был кто покруче? И всё, привет семье! Эх, ты, гитаристка... Рокерша!
   Я мрачно молчала. Перспектива оказаться в замкнутом пространстве с настоящим маньяком, так красочно описанная Сашей, никого не могла порадовать. Что и говорить — сваляла я дурака. Надо было давно засунуть куда подальше свои лень и гордыню и попросить Сашку самому научить меня играть на гитаре. Почему мы не ценим то, что у нас под носом, и выбираем запутанные пути, когда жизнь услужливо предлагает нам прямой, простой и понятный?
   Но надо, однако, признать, что у всего случившегося был один несомненный плюс: моё маленькое приключение навсегда выбило подобную дурь из моей головы. С Кирой, которая, как я потом поняла, и не собиралась отбивать у меня благоверного — потому что ей действительно очень нравился Стёпка, с котором они, к слову сказать, через несколько лет поженились, — мы потом отлично поладили, а спустя месяц с нашего знакомства она подарила мне классный самоучитель — намного круче всех тех, которые я накупила в порыве отчаяния. И теперь я частенько беру в руки инструмент на наших совместных тусовках, всегда вспоминая, что всё-таки, если бы не Анатолий, переворота в моей дурной голове могло и не произойти — а значит, как педагог он всё-таки состоялся.

   13/09/2019 – 02/07/2020