Его звали Шах - 7

Поначалу в Англии меня встретили довольно прохладно. Стараниями моего доброго гения господина Кумар-Хана я был представлен членам Британского шахматного клуба и подал прошение о вступлении в эту уважаемую организацию. Последовало обсуждение моей кандидатуры. Некоторые лица возражали, ибо я, по их словам, относился к категории "колониальных шахматистов", недостойных членства в Клубе. Как ни странно, меня поддержала влиятельная распорядительница данной организации миссис Эдит Райс, чемпионка Англии среди женщин 1922-1924 годов и прошлого, 1928 года. Ее вмешательство решило дело, и я был принят!
 
В июне 1929 года миссис Райс организовала в Лондоне тренировочных турнир с моим участием, результаты которого меня и немногих моих почитателей просто обескуражили: я проиграл четырехкратному чемпиону страны мистеру Ейтсу и ее двукратному чемпиону мистеру Винтеру, а победил лишь сеньора Конде, посла Мексики в Лондоне. Это был сильный любитель, но никак не профессионал. Сказались пробелы в моей обучающей программе, равно как и сбои, регулярно случавшиеся с ней в ходе расчета вариантов дебюта и миттельшпиля. К сожалению, мне так и не удалось исключить повторения этих сбоев, по-видимому, являвшихся следствием дефектов, присущих заложенной программе.

Старт чемпионата Великобритании (29 июля-10 августа 1929 года; Рамсгейт, Кент; 12 участников) также не сулил для меня ничего хорошего. В первой же партии из-за фатальной ошибки на девятом ходу (9. ... h6?) я проиграл немолодому и не самому сильному английскому игроку Фрэнку Хэммонду, пик шахматной карьеры которого пришелся на эпоху до Великой войны (Первой мировой войны - прим. переводчика). Еще четыре партии я с трудом свел вничью, причем с Винтером спасся патом из-за анекдотической ошибки последнего. Однако затем моя программа обрела новое качество: был повержен (черными!) главный конкурент - мистер Реджинальд Митчелл, а с ним пять его соотечественников. Я занял твердое первое место, опередив на очко ближайших преследователей.

Это произвело на публику ошеломляющий эффект. Итоги турнира вызвали в шахматных кругах страны и за рубежом недоверие, недоумение, раздражение: подумать только - какой-то замухрышка индус, неграмотный, не способный и двух слов связать по-английски, сделался чемпионом Великобритании по шахматам! Зато господин Кумар-Хан сиял словно солнце в ясную погоду.

Члены Британского шахматного клуба вскоре наградили меня обидным прозвищем Check Insane (Шах Умалишенный - прим. переводчика), а местные газетные щелкоперы выдумали термин, объясняющий с их точки зрения, мой триумф в Рамсгейте: я, мол, "обшахинсаниваю" соперников видом своей чалмы "пагри" (род тюрбана, распространенный в Пенджабе - прим. переводчика). Когда они брали у меня через переводчиков интервью, самым распространенным вопросом был: "почему вы выигрываете, не зная теории?" На это я заготовил ответ, заставлявший их замолчать:

"Я предпочитаю играть в шахматы, как это мне ниспослано Аллахом, чувствуя всё только сердцем."

Летом следующего, 1930 года, меня ждали новые испытания - международный турнир в Скарборо и III шахматная Олимпиада в Гамбурге. Увы, в Скарборо я разделил лишь четвертое-пятое места, проиграв одному из сильнейших шахматистов того времени - Акибе Рубинштейну. Правда, по числу одержанных побед я стоял вровень с победителем соревнования - болезненным бельгийцем Эдгаром Колле, победив "соотечественников" Ейтса, Митчелла, Томаса и Серджента, а заодно и чемпиона Германии Карла Ауэса, но то было слабое утешение.

Тем более, что на Олимпиаде я, безродный индус, удостоенный чести представлять Великобританию на первой доске, из-за программного сбоя с треском проиграл всё тому же Ауэсу. Далее меня вновь побил Рубинштейн, выступавший тогда за Польшу, и еще два малоизвестных шахматиста. Тем не менее, в 17 встречах мне удалось одержать 9 побед - это был шестой лучший результат, достигнутый лидерами команд.

В августе я переехал в бельгийский Льеж, где игрался очередной международный турнир с участием таких звезд, как Рубинштейн, Нимцович, Тартаковер и чемпион США Фрэнк Маршалл. Там я в блестящем стиле разделался с обидчиком Ауэсом, американцем Маршаллом, бельгийцем Колле и наконец-то не проиграл Рубинштейну (ничья на 80-м ходу!). Уступив из-за системной ошибки Нимцовичу, я завоевал второй приз, опередив всех поименованных мною звезд за исключением Тартаковера.

В бельгийском издании "Шааквеекблад" обо мне тогда написали, что "сенсацией турнира явилось выступление мало известного шахматному миру индуса Шах-Инсана, первого представителя колониальных стран в турнире... В игре его чувствуется что-то неуловимо новое, разнящее его от игры европейских мастеров... Обращает внимание эпическое спокойствие его игры и упорство, с которым он реализует ничтожное преимущество или защищает безнадежные позиции... Трудно говорить о будущности Шах-Инсана, но нельзя забывать, что 25-летний индусский мастер начал играть по европейским правилам не так уж давно."

После Льежа шахматная Европа нехотя признала "экзотуса из Пенджаба" (т.е. экзотичного персонажа - прим. переводчика), как меня иногда величали в прессе. Свидетельством тому послужил и традиционный новогодний турнир в Гастингсе (29 декабря 1929 -- 7 января 1939 гг.), куда наряду с британскими мастерами и мной  пригласили мечтавшего о реванше с Алехиным Капабланку, восходящую звезду Эйве и вечно нездорового Колле. Я должен был там разделить первый-третий призы с Эйве и Капой. Последнего, возможно, так поразили моя внешность и украшавшая голову "пагри", что в партии со мной экс-чемпион мира необычайно робко разыграл вариант новоиндийской защиты. После 24-го хода его позиция была объективно проиграна, хотя кубинец упирался  еще сорок ходов.
 
"Шах-Инсан нанес поражение Капабланке, а это что-нибудь да значит! Ведь до сих пор Капа во всех турнирах в Англии не проиграл ни одной партии", - трубили газеты. Однако в итоге я оказался в Гастингсе только третьим, поскольку отклонил ничью, предложенную мне Эйве на 17-м ходу. Моя программа показала мне форсированный выигрыш, но в который раз допустила просчет, и вместо половинки очка я заработал "баранку".