Чедовек из Ленинграда. История одного стихотворени

Осень. Переполненные московские улицы гудели, будто город никак не мог сбросить летнее оживление. Стоя у Центрального дома литераторов, я ждал такси. После творческой встречи с близкими друзьями эмоции переполняли меня — и это было хорошее, тёплое чувство. Люди, выходившие из Дома, то и дело подходили: пожимали руку, спрашивали о чём-то, благодарили.
Через пару минут подъехала большая чёрная машина. Услужливый водитель вышел и распахнул дверь.
— На Ленинградский вокзал? — спросил он.
— Так точно, — ответил я.
Водитель, будто стараясь заполнить паузу, продолжил:
— Пожелания по температуре, музыке?
— Похолоднее, пожалуйста, — глядя в окно, попросил я. — А музыка не важна.
В первые минуты пути водитель то и дело поглядывал на меня в зеркало. Наконец, решился:
— Смотрю, у вас столько медалей… С фронта?
— Было дело, — выдохнул я.
Он качнул головой:
— М-да… И когда всё это закончится? А как там… работка?
Слово «работка» царапнуло слух. Я на секунду будто провалился в пустоту, в ступор. Через миг пришёл в себя и решил не вступать в конфронтацию: видно было, что водитель и сам понял, что сказал не то. Он слегка подвинулся на сиденье, будто хотел стать меньше.
Я не стал его добивать. День и правда был хороший. Отгородившись от этой неловкости, я коротко рассказал о фронтовых буднях — о том, что победа обязательно будет за нами. Говорил ровно, без надрыва.
Ехать было недалеко. К концу поездки мы уже держались как свои. Когда машина остановилась, водитель вышел, обошёл её и пожал мне руку. Мы попрощались.
Знакомая всем ситуация: в одной руке портфель и большой пакет с подарками от зрителей и коллег, в другой — трость. Я прошёл к зоне входного контроля на вокзале. И именно в этот момент зазвонил телефон.
— Ну как обычно! Кто там ещё! — раздражённо пробормотал я вслух.
Отойдя в сторону, положил вещи и ответил на незнакомый номер.
— Нева? Аллё! Нева…
Голос фронтового товарища я узнал сразу.
— Я, брат! Слушаю тебя! — ответил я.
— Плохие новости, Нева. Помнишь Профессора? Он же без вести пропавший был, пару месяцев назад при штурме… Так вот, наши сумели взять позиции «фашиков». Нашли яму с телами наших. По жетону Профессора «пробили»… В общем, он «двести».
Я стоял молча. Внутри была пустота — ни мыслей, ни эмоций. Кажется, я даже не дышал.
Спустя несколько секунд пришёл в себя:
— Спасибо, что позвонил, брат. Светлая память ему. Хороший мужик был.
Мы недолго поговорили и простились.
Я ещё немного постоял в стороне, пока мимо спешили к своим поездам люди. Вспомнил своего погибшего тёзку. Профессору было чуть за сорок. Он работал мастером на Кировском заводе — уважаемым мастером. Неразговорчивый, но на все вопросы у него всегда был чёткий, правильный ответ. Так он и получил свой позывной.
Взяв вещи, я не спеша пошёл к поезду. Улыбчивая проводница «Красной стрелы» проверила паспорт и напомнила номер места в купе. Зайдя внутрь, я сложил вещи, а потом побрёл в вагон;ресторан. Весь день на ногах, без обеда — есть хотелось отчаянно.
Заказал горячее и пару закусок, а ещё попросил принести две стопки и сто грамм пшеничной. Официантка вскоре принесла заказ. Я налил две стопки, одну пододвинул к себе, а вторую поставил напротив и накрыл кусочком хлеба.
Сидел молча и смотрел на эту стопку, накрытую хлебом. В голове снова и снова крутилось одно слово: «работка».
Давно я заметил: когда у фронтовиков спрашивают: «А как там? Расскажи, что видел? Ты убивал?» — мы все уходим от этих вопросов. Кто-то переводит тему, кто-то сразу осекает задающего. Но всё в итоге сводится к одной фразе: «Победа будет за нами!»
Может, это способ спрятаться от пережитого, бессознательная попытка обмануть самого себя. Такое не забывается. А может, мы просто пытаемся уберечь других. Как говорится в книге Екклесиаста: «Кто умножает познания, умножает и скорбь».
То ли от злости, то ли на эмоциях, в голову пришла мысль: написать одно короткое стихотворение, где в каждой строке будут ответы на все эти вопросы. «А как там? А что там?»
Не притронувшись к еде, я расплатился с официанткой и поспешил в купе. Достав ручку и ежедневник, начал писать: что-то зачёркивал, что-то добавлял. Минут через десять переписал то, что получилось.

Там дождь из свинца и осколков
И реки из крови и пота.
Там птицы кружат не живые
И воет от боли пехота.

Награды, для нас не железки,
В грязи помирать неохота.
Я слышу очередной выход
В окоп ожидая прилёта.

Там сотнями братьев теряют,
А запах доводит до рвоты
И я не кому, не желаю
Настолько тяжёлой работы.