Тарам-куби голос из обожженной глины

    

                ТАРАМ-КУБИ: ГОЛОС ИЗ ОБОЖЖЕННОЙ ГЛИНЫ 

                Драма в двух картинах





Действующие лица:

    ТАРАМ-КУБИ — свободная гражданка города Ашшура, глава дома и мануфактуры.

    ЛИМУМ — эпоним текущего года, верховный судья и представитель Городского совета (Ратуши).

    ИДИ-СУЭН — купец, истец и кредитор.

    ПИСЕЦ РАТУШИ — молодой чиновник со стилосом и клинописными табличками.

    ИЛУМ-БАНИ — младший сын Тарам-Куби и Иннаи.





КАРТИНА ПЕРВАЯ: РАССВЕТ В РАТУШЕ

(Сила закона, вес металла и воля рода)



Пространство:
Каменный дворик Городского совета Ашшура (b;t ;lim). Низкий стол, заваленный глиняными табличками в конвертах, весы с бронзовыми чашами, каменные гири в форме уточек. Жаркое утреннее солнце, косые лучи, пыль.

(За столом сидит Лимум, подперев подбородок рукой. Рядом нервно меряет шагами площадку купец Иди-Суэн. Писец макает пальцы в чашу с водой и берет стилос.)

ЛИМУМ (не поднимая глаз от стола)

Зови. Солнце уже над храмом, а у меня до заката еще спор о ячмене из Верхней пристани.

ПИСЕЦ (встает, делает шаг вперед, голос монотонный, поставленный годами службы)

Дело Иннаи, сына Илум-бани! Присутствовать дому и поручителям!

(Входит Тарам-Куби. Одета строго: глубокое синее шерстяное покрывало с бахромой аккуратно скреплено бронзовой булавкой на плече. В руках — плотный льняной мешок. Она останавливается перед столом. Взгляд прямой, без вызова, но и без тени страха.)

ПИСЕЦ (разбивает пальцем край глиняного конверта — глухой сухой хруст; читает по знакам)

Слушайте слово Ратуши и решение эпонима текущего года!

Семь лет купец Инная делил очаг и ложе в Ашшуре с законной супругой Тарам-Куби. По истечении срока взял долю, серебро вкладчиков и ушел за Верхнее море, в Каниш, где открыл торговый дом. Год за годом слал он в Анатолию ткани тонкого чеса и олово, а взамен выкупал очищенное серебро и медь. Дело росло: куплен соседний дом с колодцем и складом, старшие сыновья встали во главе ослиных упряжек между Тигром и горами Тавра.

Но ныне счета спутались!

Последний караван с лазуритом из Бадахшана вошел в ворота Ашшура в обход городской пошлины нисатум. Казна Города недосчиталась двадцати двух мин очищенного серебра! Сверх того, для покрытия убытков в Канише Инная взял взаймы у почтенного купца Иди-Суэна сорок мин серебра под обычный процент — двенадцать сиклей на мину за каждый год отсутствия. Срок уплаты миновал с третьим разливом реки.

Инная держит склад в чужой земле и на зов Города не идет.

Отвечать перед лицом Лимума призвана законная жена, держательница ключей и печати дома — госпожа Тарам-Куби, здесь присутствующая!

(Писец садится. За стенами глухо кричат погонщики.)

ЛИМУМ (медленно поднимает глаза на Тарам-Куби)

Ты слышала свиток, женщина. Город не может кормить караваны святым воздухом. Иди-Суэн требует наложить арест на склад Иннаи, запечатать зерновые ямы и забрать в залог ткачих твоей мастерской. Что скажет дом Иннаи?

ТАРАМ-КУБИ (делает полшага вперед, расправляет плечи; голос звучит звонко и ровно)

Я — Тарам-Куби, свободная женщина города Ашшура. Дочь почтенного дома. Законная супруга свободного господина Иннаи, с которым мы дали этому городу семерых детей: пятерых сыновей и двух дочерей!

Мой род известен в этих стенах с тех пор, как закладывались первые кирпичи нижних ворот. Мои предки и семья моего мужа поколениями приумножали силу Ашшура — о чем помнит каждый старейшина, если только золото не застило ему память.

Ныне мой муж ушел в Анатолию не ради праздности и не ради бегства. Во славу нашего города, ради его процветания и расширения торговли до самых вершин Гиндукуша Инная открыл путь для лазурита! Синего камня, который украшает шею нашей богини Иштар, укрепляет имя нашего государя и приносит великие жертвы богам, благословляющим наш город!

Разве величие Ашшура строится теми, кто сидит у очага и дрожит за горсть медных колец? Или, может быть, почтенный Иди-Суэн забыл, чьими караванами синий камень вообще попал на его склад?

ИДИ-СУЭН (вскакивает, брызжа слюной)

Слава богам?! Величие государя?! Какое мне дело до Гиндукуша, женщина, когда мой склад пуст, а твои сыновья гонят ослов неведомо куда! Где серебро?!

ЛИМУМ (ударяет ладонью по столу)

Тихо, Иди-Суэн! Говори, Тарам-Куби. Но помни: Ратуша слушает дела, а не гимны.

ТАРАМ-КУБИ

Ты хочешь дел, Лимум? Слушай дела!

Шесть недель пути в один конец. Шесть недель по каменистым ущельям через земли лувийцев и хурритов, где за каждый перевал платят дань местным царькам, где зимой замерзают насмерть вьючные ослы, а весной горные реки сносят плоты!

Четыре месяца в году перевалы Тавра заперты снегом и льдом! Четыре месяца ни один осел, ни один человек не пройдет сквозь эти скалы. Но мои сыновья ведут караваны до последней возможности, мерзнут на ветру и рискуют головой, пока некоторые греют животы у теплых печей и поедают дармовую халву, рассуждая о чужих долгах!

Мой муж не просто ушел за горы. В чужой земле, в Канише, он поднял наш карум — торговую факторию Ашшура! Он построил там склады, открыл лавки, посадил наших людей вести счета.

Кто одел жителей Анатолии? Кто отправляет туда тяжелые шерстяные ткани кутану, не пропускающие их ледяные ветры? Мой дом! Здесь, в Ашшуре, десятки ткачих прядут шерсть от рассвета до темноты под моим надзором. Я знаю толщину каждой нити, отбираю лучший гребень, плачу им зерном из своих рук! А что идет обратно? Олово из глубин Востока — без которого кузнецы не отольют ни одного наконечника для стрел городской стражи! И серебро — очищенное, литое, с клеймом Каниша!

И мало того: не так давно мой муж прислал в город металл, о котором вы только шепчетесь в страхе: чистое железо! Металл небес, который ценится до десяти раз дороже вашего золота! Наш город может стать перевалочным пунктом для всей Месопотамии, пока поедальщики халвы на теплых печах будут пускать слюни у чужих кладовых!

(Она резко поворачивается к Иди-Суэну.)

А теперь — о твоем долге, Иди-Суэн. И о пошлине Ратуши.

Писец, достань табличку за третий месяц прошлого года! Ту самую, где стоит твоя личная печать с изображением быка и сосуда!

(Писец торопливо роется в корзине, подает плитку Лимуму.)

ТАРАМ-КУБИ

Читай, писец! Или почтенный истец забыл, что сорок мин серебра были даны не в долг, а под треть прибыли от каравана с оловом? Инная отправил в Каниш восемьдесят слитков. Товар принят, перепродан анатолийскому правителю за двойную цену. Где серебро? Оно не пропало! Оно вложено в сто двадцать отборных тканей, которые уже прошли переправу через Евфрат!

А налог Ратуши нисатум уплачен еще на таможне у Верхней заставы — вот жетон стражника ворот!

(Она с силой опускает на стол глиняный жетон. Звонкий, сухой стук.)

ТАРАМ-КУБИ

Двадцать две мины налога уже в городе. А твои сорок мин, Иди-Суэн, прибудут со свинцом и серебром следующей луной, с караваном моего сына! Если же тебе невтерпеж — возьми сейчас ключи от нижнего склада. Там лежит шестьдесят рулонов некрашеной шерсти высшего сорта. Забирай! Но если ты тронешь хоть один тюк против договора — по закону Ашшура ты вернешь мне двойную цену за незаконное удержание имущества свободного гражданина!

(Гробовая тишина. Писец смотрит на жетон, затем на Лимума. Иди-Суэн багровеет, открывая и закрывая рот.)

ЛИМУМ (после долгой паузы, проводя пальцем по печати на жетоне)

Печать стражи подлинная. Казна города претензий к дому Иннаи не имеет. Иди-Суэн, жди весеннего каравана, как гласит табличка. Склада не опечатывать.

ТАРАМ-КУБИ (выпрямляется во весь рост, запахивая покрывало, глядя на них сверху вниз)

Ну? Взвешивай, Лимум! Где твой недоимщик? Где брошенный дом?

Дом Иннаи стоит крепко, потому что в нем есть кому держать весы и закон! Свободная женщина Ашшура закрыла счет.


(Быстро разворачивается и уходит. Занавес первой картины.)






КАРТИНА ВТОРАЯ: ЗАКАТ У ОСТЫВШЕГО ОЧАГА

(Разбитая чаша, тишина и цена величия)



Пространство:
Внутренний покой дома Тарам-Куби в Ашшуре. Густые вечерние сумерки. В углу замер ткацкий станок с оборванными нитями основы. Печь остыла. Горит один масляный светильник.

На низком ложе среди шерстяных покрывал полулежит Тарам-Куби. У изголовья на табурете сидит младший сын — Илум-бани. В руках у него глиняная чаша с водой и полотно. Он бережно прижимает влажную ткань к ее пылающему лбу.

ТАРАМ-КУБИ (мечется в полузабытьи, пальцы судорожно комкают край покрывала, голос сдавленный)

Камни... перевал... снег засыпает тропу. Где ослиный колокольчик? Инная! Почему молчат колокольчики?! Пивной хлеб... я месила его на рассвете... горчит. Полынь. Он высох, он стал пылью, Инная! Скажи погонщикам — пусть не трогают тюки!..

ИЛУМ-БАНИ (тихо, сдерживая дрожь)

Матушка... Попей. Это я, Илум-бани. Нет каравана, мы дома. Ворота заперты. В Ратуше признали наши счета. Ты прогнала сборщиков, помнишь? Никто не тронет наш склад.

ТАРАМ-КУБИ (вздрагивает, тяжело дышит; пелена спадает, взгляд на миг проясняется)

Илум-бани... Птенец мой. Руки у тебя холодные, как колодезная вода... Слушай меня, пока Ашшур держит мою душу в теле.

ИЛУМ-БАНИ

Не говори много, матушка. Придет лекарь из храма...

ТАРАМ-КУБИ (слабо качает головой, сжимая его запястье)

Никакой лекарь не свяжет нить, если веретено сломано. Слушай, пока я в памяти. Твои старшие братья — на дорогах. Их глаза привыкли смотреть на медь, олово и взвешивать серебро. Они забывают лицо этого дома. Ты — младший. Ты останешься у очага.

Запомни: никогда не суди отца. Что бы ни болтали на базаре злые языки, какую бы грязь ни лили про вторую жену в Канише — твой отец не беглец и не предатель. Он ушел в чужую каменистую землю, чтобы наш род не знал нищеты. Он пробивал путь сквозь скалы Тавра, пока другие прятались за городскими стенами. Если весть о его смерти придет из Анатолии раньше, чем ты станешь мужем — не плачь перед городом. Выйди к воротам с его печатью. Скажи: «Дом Иннаи жив, я — его сын». Понял меня?

ИЛУМ-БАНИ (глотая слезы)

Понял, матушка. Я сберегу печати. Я не выпущу ключи.

ТАРАМ-КУБИ

Ткачихи... отдай им ячмень из дальнего закрома. Они честно пряли ночами... А в сундуке под циновкой — таблички. Мои письма к нему. Если Инная вернется, когда холм надо мной уже осядет... отдай их ему в руки. Пусть знает: ни одна нить здесь не упала на землю без моего надзора. Всё цело...

А теперь ступай. Запри ворота уличного двора на засов. Проверь печати на амбаре. Не оставляй дом без хозяина ни на один вздох. Иди... и пусть боги хранят твои шаги.

(Илум-бани целует ее горячий лоб, берет миску и медленно уходит в темноту. Глухой занавес опускается за ним. Издалека доносится тяжелый, протяжный стук дубового засова. Тишина.)

(Тарам-Куби остается абсолютно одна. С трудом протягивает руку к столику, нащупывает необожженную табличку с нацарапанными клинописными знаками. Ее дыхание замедляется, взгляд устремляется вдаль — поверх стен, в холодную анатолийскую ночь.)

ТАРАМ-КУБИ (шепотом, в котором звенит кристальная, обнаженная тоска)

...пока я еще жива.

Ты слышишь меня сквозь перевалы, Инная?..

Снег сошел с тропы. Ослиные колокольчики звенят у переправы... Я приготовила тебе чистую шерсть. Я сберегла твой дом.

Где же ты?..

Поверни лицо к своему богу. Поверни к своему очагу...

Дай мне взглянуть в твои глаза...

Только один раз...

Пока я еще... жива...

(Пальцы разжимаются. Глиняная табличка с глухим стуком падает на каменный пол. Голова бессильно запрокидывается на подушки. Пламя светильника колеблется и плавно угасает. Полная, звенящая темнота.)

(Оглушающая тишина длится 5–7 секунд. Зал не шелохнется.)

(Затем из глубины сцены, прямо в темноте, начинает нарастать тяжелый, мерный шаг каравана: глухой топот копыт по камням и медный, одинокий, бесконечный звон вьючного колокольчика.)

(На прозрачном заднике сквозь синеву проступает суровая проекция: заснеженные вершины Тавра, ледяной ветер и цепочка тяжело нагруженных ослов, бредущих вдаль по узкому карнизу. Торговля идет дальше.)

(И только когда проекция начинает медленно таять, на авансцене зажигается теплый свет для поклонов.)

КОНЕЦ ПЬЕСЫ

Т.Д.