Ковчег из брака, или краткое пособие по строительс

Ковчег из брака, или краткое пособие по строительству рая из того, что под рукой

Говорят, каждый мужчина должен построить дом, посадить дерево и вырастить сына. Я, Артём Клюев, тридцати четырёх лет от роду, физик-теоретик без степени, построил орбитальный город из космического мусора. Деревьев там тоже хватает, целый купол. С сыном сложнее. Для сына нужна женщина, а с женщинами у меня всегда было примерно так же, как с защитой диссертации: сначала кажется, что всё идёт хорошо, потом научный руководитель говорит «это недостаточно обоснованно», и ты остаёшься один на один с пустым холодильником и чувством глубокого космического одиночества.

Впрочем, с недавних пор в моём холодильнике нормальная еда. Потому что появилась она — Марина. Но я забегаю вперёд.

1.

Началось всё с того, что я сидел на станции СКЗ-7 «Голем» и пил кофе. Кофе на станции делают из переработанной воды. Вода эта до меня уже побывала в организме как минимум трёх поколений астронавтов. На вкус — примерно как если бы вы заварили кофе в стакане, из которого перед этим пил чай ваш дедушка. Дедушка был хороший, но привкус остаётся.

— Ты опять сидишь и страдаешь, — сказал Дик. Дик — это мой голографический ассистент с личностью, смоделированной по образу Ричарда Фейнмана. Когда я его заказывал, мне предложили на выбор дюжину исторических личностей. Был вариант с Эйнштейном, но он, говорят, постоянно забывает, где оставил виртуальные ключи. Был вариант с Теслой, но тот слишком пафосный и неравнодушен к голубям. Я выбрал Фейнмана. Он хотя бы шутит.

— Я не страдаю, я анализирую, — ответил я. — В накопителе квантового брака опять аномалия.

— Когда ты говоришь «аномалия», ты имеешь в виду «я нашёл что-то блестящее и теперь буду играться, пока не сломаю станцию»?

— В точности так.

Квантовый брак — это то, что получается, когда телепортация идёт не по плану. Наша станция собирает космический мусор и отправляет его в точку Лагранжа, где из него штампуют строительные блоки. Иногда что-то идёт не так: через луч пролетает микрометеорит, или у техника с утра несварение желудка, или Вселенная просто решает пошутить. Тогда вместо ровного серого блока получается нечто. Обычно это бесформенный шлак, который выбрасывают в специальный накопитель. Но в тот день в накопителе лежал шар.

Шар был идеальный. Абсолютно. Такой идеальности не бывает в природе. Даже у бильярдных шаров есть микроскопические неровности. У этого шара не было. Он был гладкий, как совесть человека, который вовремя платит налоги. И он был тёплый. Не горячий, а именно тёплый. Примерно как лоб ребёнка, когда тот спит.

Я пронёс его в лабораторию. По уставу это запрещено. Но устав писали люди, которые никогда не видели идеальных шаров в накопителе брака. Я начал его сканировать.

— Ну, — сказал Дик через два часа, — могу тебя поздравить. Ты открыл новое состояние материи.

— Что?

— Точнее, не ты открыл, а твой бракованный телепорт случайно в него попал. Но ты первым это заметил, так что можешь смело называть его своим именем. «Состояние Клюева» звучит не очень, предлагаю «Состояние Потенциал».

— Почему Потенциал?

— Потому что это чистая потенциальная энергия. Помнишь школу? Потенциальная энергия —  способность совершить работу. Камень с вершины горы ещё не катится, но всё для полёта уже готово. Потенциал — камень на вершине всего. Он может стать чем угодно. Нужен только толчок.

Шар был тёплый. Как будто внутри него действительно спала какая-то сила. Потенциал. Возможность. То, из чего получается всё.

Я смотрел на него и думал: вот оно. То, что я искал в своей проваленной диссертации. Материя, которая ждёт. Которой нужно просто чуть-чуть помочь.
Дик был прав. Материал шара не имел фиксированной структуры. Он был как будто бы всем сразу. Если на него правильно воздействовать резонансной частотой, он мог пересобраться во что угодно. Я проверил на гайке. Гайка превратилась в идеальный подшипник. Я проверил на старом носке. Носок превратился в шёлковый платок. Видимо, у Состояния Потенциал были свои представления о прекрасном.

— Знаешь, что это значит? — спросил я.

— Что ты теперь сможешь построить что угодно из чего угодно, а человечество наконец получит технологию, которая решит проблему мусора.

— Я смогу построить Город-Сад.

— Господи, — вздохнул Дик. — Ты же физик. Физик-неудачник. Тебе дали в руки источник бесконечного созидания, а ты хочешь заняться ландшафтным дизайном.

— Я хочу заняться домом, — сказал я. — Настоящим. Не серой коробкой, которую штампует корпорация, а местом, где захочется жить.

Дик помолчал. Потом выдал:
— Ладно. Но тебе понадобится много исходного материала. И я не про носки.

2.

Так начался проект «Вторая Земля». По ночам, когда основная смена заканчивалась и станция переходила в спящий режим, я пробирался в накопитель, собирал бракованные объекты и скармливал их Карману Потенциал. Карман — потому что шар начал расти, едва я скормил ему первую партию. Он действительно оказался чем-то вроде пространственного кармана. Складка реальности, набитая потенциалом.

Я построил первый купол за две недели. Маленький, метра три в диаметре. Внутри разместил садик из семян, которые завалялись в оранжерее станции. Базилик, мята и один храбрый помидорный куст. Когда я включил в куполе свет и зашёл внутрь, у меня защипало в глазах. Там пахло землёй. Настоящей, влажной, живой землёй. Я сел на корточки и просто дышал.

— Эй, — сказал Дик. — Ты там уснул?

— Нет. Я вспомнил, как пахнет лето.

Лето я проводил у бабушки под Вологдой. У бабушки был огород, старая яблоня и убеждение, что лучший способ воспитать внука — заставить его пропалывать грядки. Я ненавидел эти грядки. Сейчас я бы всё отдал, чтобы прополоть хотя бы одну.

На Земле лето всё ещё было. Но я не был на Земле уже четыре года.

На седьмой день после запуска проекта я познакомился с Мариной. Она прилетела с инспекцией из корпорации «Чистая орбита». Инспекция — это когда к тебе на станцию приезжают люди в чистых комбинезонах, ходят по отсекам с умным видом, задают вопросы, на которые сами не знают ответов, и улетают, оставляя после себя чувство лёгкой неполноценности и запах дорогого парфюма.

Марина была не такая. Она была биологом, специалистом по замкнутым экосистемам. Её прислали проверить, не завелась ли в оранжерее какая-нибудь зараза, способная сожрать урожай. Зараза не завелась, урожай был в порядке, но Марина задержалась.

— У тебя тут базилик в третьем отсеке цветёт, — сказала она мне в первый день.

— Я знаю. Я его поливаю.

— Не надо его поливать так часто. Он от этого водянистый становится. Ты вообще откуда? С виду — технарь технарём, а базилик выращиваешь.

— Я вологодский.

— А, — сказала она так, будто это всё объясняло. — Тогда понятно. У вологодских всегда руки к земле тянутся.

Это было смешно, потому что я не был на Земле четыре года. Но руки действительно тянулись. И не только к земле.

Марина осталась на станции на две недели вместо запланированных двух дней. Формально — для проведения расширенных тестов экосистемы. Фактически — потому что мы разговорились в первый вечер и проговорили до четырёх утра. Я показал ей свой маленький купол. Она вошла, вдохнула, закрыла глаза и сказала: «Пахнет как в бабушкиной теплице. Только воздуха мало, циркуляцию надо улучшать, и влажность у тебя слишком  высокая, помидоры скиснут».

— Ты всегда такая? — спросил я.

— Какая?

— Сразу видишь, что не так?

— Я биолог, — пожала она плечами. — Меня учили видеть, где системе плохо. А ты? Ты строишь рай из мусора и никому не говоришь. Почему?

— Потому что если я им скажу, они превратят это в бизнес. А я хочу просто построить дом.

Она посмотрела на меня. У неё были серые глаза и привычка чуть наклонять голову вбок, когда она слушает. Я таких привычек не видел уже очень давно, потому что на станции нет никого, кроме меня и Дика, а Дик — голограмма, он голову не наклоняет, он просто транслирует скепсис напрямую в эфир.

— Ты странный, — сказала она. — Но пахнет тут хорошо. Давай я помогу с вентиляцией.

И мы стали работать вместе. Днём она делала вид, что тестирует оранжерею. Ночью мы запирались в моей лаборатории, и я показывал ей, как растёт Карман. Она ахала, трогала образцы, спорила со мной о пропорциях углерода и предлагала добавить в структуру больше органических полимеров. Дик комментировал: «Вы похожи на сумасшедших молодожёнов, которые вместо ремонта в спальне строят альтернативную вселенную».

— Заткнись, Дик, — говорил я.

— Не затыкайся, Дик, — смеялась Марина. — Ты хотя бы честный.

Честность Дика заключалась в том, что он регулярно напоминал мне о моём семейном положении. Семейное положение было — «вечный холостяк с орбитальной станцией и отсутствием социальных навыков». Марину это, кажется, не пугало. Она сама была из тех людей, которым проще с растениями, чем с людьми. Растения хотя бы не врут. Если растение хочет пить, оно опускает листья. Если оно хочет больше света, оно тянется к лампе. С людьми сложнее. Люди говорят одно, а хотят другого. Особенно мужчины.

— У меня был муж, — сказала она однажды вечером, когда мы сидели в куполе и пили чай из переработанной воды. — Он тоже был учёный. Только успешный. У него была степень, лаборатория, гранты и полная уверенность, что я должна сидеть дома и растить детей.

— А ты?

— А я хотела в космос. Он сказал, что это несерьёзно. Что женщина-биолог на орбитальной станции — это смешно.

— И что ты сделала?

— Подала на развод, завербовалась на «Чистую орбиту» и уже три года летаю. Он до сих пор считает, что я это назло ему сделала.

— А ты?

— А я просто хотела посмотреть, как растёт базилик в невесомости.

Она сказала это так просто, что я чуть не поперхнулся чаем. Вот так, понимаете? Человек разрушил брак, карьеру, привычную жизнь — ради того, чтобы посмотреть на чёртов базилик. Это было самое романтичное, что я слышал в жизни.

— У меня тоже не сложилось с наукой, — сказал я. — Дважды пытался защититься. Оба раза провалился. Научный руководитель сказал, что мои теории недостаточно обоснованы.

— А что за теории?

— О том, что материя может быть не фиксированной, а потенциальной. Что всё содержит в себе всё, просто нужно знать, как это развернуть.

— И ты теперь разворачиваешь космический мусор в райские кущи.

— Получается, так.

— Значит, твой научный руководитель был дурак.

В этот момент я влюбился. Окончательно и бесповоротно. Так влюбляются физики-неудачники — с осознанием неизбежности, как у свободного падения в гравитационном колодце.

3.

На следующий день я показал Марине главный план. Я вывел на голографический экран схему: орбита Земли, точка Лагранжа L5, сотни значков, обозначающих скопления космического мусора. И один большой красный значок — «Полюс-2». Советская военная станция, забытая на высокой орбите с восьмидесятых годов. Огромная, ржавая, напичканная старыми реакторами.

— Вот он, — сказал я. — Ключ ко всему. Если я захвачу «Полюс-2» и скормлю его Карману, реакции хватит, чтобы запустить цепную самосборку. Карман начнёт расти сам, захватывая весь мусор на орбите и превращая его в Город-Сад.

— Ты спятил, — сказала Марина без всякого выражения. — «Полюс-2» охраняется. Корпорация планирует подорвать его через трое суток.

— Я знаю. Поэтому у нас есть трое суток.

— У нас? — Она подняла бровь.

— Ну, я надеялся, что ты поможешь. Ты разбираешься в экосистемах. Если я построю купола, кто-то должен их заселить. Сделать так, чтобы там можно было жить.

Она долго молчала. Дик, как ни странно, тоже молчал. Наверное, понимал важность момента.

— Ты понимаешь, что если у тебя не получится, нас обоих уволят? — спросила она наконец.

— Понимаю.

— И посадят. За угон космического мусора и несанкционированное использование квантового телепорта.

— Понимаю.

— А если получится — корпорация всё равно попытается это отобрать.

— Пусть попробуют. Главное — чтобы получилось.

Она снова замолчала. Потом взяла с моего стола старую гаечку — ту самую, на которой я ставил первый опыт. Повертела в пальцах.

— Мне всегда нравились сумасшедшие, — сказала она. — С нормальными скучно. Нормальные не строят рай из мусора. Нормальные сидят на Земле и пишут отчёты. Ладно, Артём Клюев, физик-неудачник из Вологды. Давай угонять военную станцию.

Следующие трое суток были самыми безумными в моей жизни. Мы почти не спали. Марина рассчитывала параметры экосистем для будущих куполов — я даже не подозревал, сколько всего нужно учесть: баланс азота, циркуляцию воды, микробиом почвы, освещённость, градиенты температуры. Когда я строил свой маленький купол, я действовал по наитию. Для большого Города наития было недостаточно. Нужна была наука.

Я занимался состыковкой. Нужно было перенаправить телепортационный луч СКЗ-7 на «Полюс-2», обойти протоколы безопасности, запасти достаточно энергии и молиться, чтобы Карман не схлопнулся раньше времени.

— Знаешь, что самое смешное? — сказал я Марине на вторую ночь. — Если бы я защитил диссертацию, ничего бы этого не было.

— Почему?

— Потому что я сидел бы сейчас в тёплой лаборатории где-нибудь в Новосибирске, писал грантовые заявки и жаловался на маленькую зарплату. А тут — я строю новый мир. Из мусора. С красивой женщиной. Под аккомпанемент голограммы Фейнмана.

— Я красивая? — переспросила Марина.

Я понял, что сморозил лишнее. Но отступать было поздно.

— Ты самая красивая женщина, которую я видел за последние четыре года, — честно сказал я.

— Сколько женщин ты видел за последние четыре года?

— Две. Тебя и сотрудницу таможенного контроля на пересадке в Корее.

— И я выигрываю у таможенницы?

— С большим отрывом. У неё были усы.

Марина рассмеялась. Смех у неё был как колокольчик. То есть не так, это слишком банально. Смех был как солнечный зайчик на стене — внезапный, тёплый и от него сразу становилось хорошо.

— Ты чудо, — сказала она. — Ладно, поехали дальше. Расскажи мне про почву.

За восемь часов до подрыва мы были готовы. Я вывел все системы на предстартовый режим. Карман Потенциал  разросся уже до размеров небольшого автомобиля и пульсировал мягким золотистым светом. Марина закончила расчёты: если всё пройдёт успешно, Город-Сад сможет поддерживать до десяти тысяч человек в первой очереди куполов.

— Десять тысяч, — сказал я. — Это целый город.

— Маленький город, — поправила она. — Но с потенциалом роста.

— Как ты думаешь, они прилетят? Жители?

— Куда они денутся. На Земле тесно, на Марсе холодно, а тут — лето круглый год и никаких налогов.

— Налоги будут, — сказал Дик.
 — Налоги всегда будут. Смерть и налоги, помните?

Мы засмеялись. Это был нервный смех. Через несколько часов либо всё получится, либо мы станем самыми знаменитыми уголовниками в истории космонавтики.

За час до подрыва Марина взяла меня за руку. Просто взяла и всё. Рука у неё была тёплая и немного шершавая — от работы с образцами почвы, от постоянного контакта с растениями, от жизни.

— Если не получится, — сказала она, — я хочу, чтобы ты знал: это были лучшие две недели в моей жизни.

— Лучше, чем базилик в невесомости?

— Значительно. Базилик не строил для меня рай из мусора.

— Я ещё не построил.

— Построишь. Я в тебя верю. Ты же вологодский. У вологодских всегда всё получается. Просто не сразу.

Я хотел сказать что-то значительное. Что-то про то, что она — лучшее, что случилось со мной за все тридцать четыре года. Что я боялся женщин, боялся провала, боялся быть недостаточно серьёзным, а с ней — не боюсь ничего. Но вместо этого сказал:

— Если получится, назову первый купол твоим именем.

— Только попробуй. Я не хочу, чтобы мой адрес звучал как «Купол Марины, третья аллея». Это ужасно.

— Тогда как?

— Назови его «Вологда».

— Почему?

— Потому что ты вологодский. И потому что это будет самое неожиданное название для орбитального купола в истории.

За тридцать минут до подрыва я запустил последовательность. Телепортационный луч СКЗ-7 качнулся, перенаправился, сфокусировался на «Полюсе-2». Станция загудела, как растревоженный улей. Где-то внизу, на Земле, наверняка завыли сирены — угон космической станции не проходит незамеченным.

— Есть захват, — сказал я. — Карман принимает.

— Мощность?

— Девяносто семь процентов. Растёт.

— Девяносто восемь.

— Девяносто девять.

Экран погас. На мгновение наступила полная, абсолютная, вселенская тишина. Даже вентиляция перестала гудеть. Даже Дик молчал.

А потом всё вспыхнуло.

Свет был золотой. Не белый, не синий, а именно золотой — как закат над Вологдой в августе. Карман Алеф распахнулся, и я увидел — не глазами, а как-то иначе, прямо в мозгу — как он начинает расти. Лавинообразно. Кристаллически. Прекрасно.

«Полюс-2» исчез. На его месте раскрывалась структура — сложная, как живой организм, изящная, как паутина в утренней росе. Карман захватывал второй спутник. Третий. Десятый. Космический мусор, копившийся десятилетиями, превращался в сияющие блоки. Блоки стыковались друг с другом. Купола начинали расти, как ускоренная съёмка цветения.

— Получается, — прошептала Марина.

— Получается, — сказал я.

Я вдруг почувствовал что-то странное. Что-то вроде присутствия. Карман Потенциал  смотрел на меня. Не как человек смотрит, не как животное смотрит, а как смотрит очень старое и очень мудрое море. Он не был разумным в человеческом смысле слова. Но он был живым. И он был благодарным. Ему понравилось строить. Ему понравилось быть не ошибкой, а чудом.

— Ты чувствуешь? — спросила Марина.

— Да.

— Что это?

— Это Потенциал, — сказал я. — Ему нравится.

Дик откашлялся. На этот раз — уважительно.

— Поздравляю, — сказал он. — Вы только что стали родителями нового вида материи. И нового города. И, судя по тому, как вы держитесь за руки, скоро станете родителями ещё кое-чего.

— Дик!

— Что? Я голограмма. Я не умею врать.

4.

Через час на связь вышли из корпорации. Сначала орали. Потом прислали данные телеметрии. Потом замолчали на двадцать минут — видимо, совещались. Потом снова вышли на связь, и уже другой голос, спокойный и деловой, спросил: «Что вы хотите за технологию?»

— Я не хочу за неё ничего, — сказал я. — Я хочу, чтобы Город-Сад был бесплатным для всех. Для учёных, которые хотят работать. Для семей, которые хотят жить. Для всех, кому тесно на Земле.

— Это невозможно.
— Почему?

— Потому что это нерентабельно.

— Сделайте рентабельным. Вы же корпорация. Вы умеете.

Они снова замолчали. Марина сжала мою руку.

— Ты сейчас торгуешься с самой большой корпорацией в Солнечной системе, — прошептала она.

— Я не торгуюсь. Я предлагаю им сделку. Пусть забирают технологию. Пусть зарабатывают на транспортировке, на энергии, на обслуживании. Но сам Город должен быть открыт. Иначе зачем я его строил?

Корпорация ответила через час. Они согласились. Не потому что были добрые. Потому что поняли: Город уже построен. Его не отключить. Его не приватизировать. Можно только вписаться в процесс и сделать вид, что так и было задумано.

Через полгода я стоял на балконе собственного купола. Настоящий балкон, с перилами из материала, которого не существует в таблице Менделеева. Подо мной зеленел лес. Настоящий лес — сосны, берёзы, даже несколько дубов. Марина вырастила их из банка семян, а Карман Потенциал  ускорил рост в сотни раз. Над головой, сквозь прозрачный свод, светило солнце — настоящее, не искусственное, потому что мы были на внешней стороне кольца, всегда повёрнутой к светилу.

Марина вышла на балкон. Живот у неё уже был заметен. Она носила свободное платье и улыбалась.

— Как назовём? — спросила она.

— Купол уже назван. «Вологда».

— Я не про купол. Я про ребёнка.

— А, — я задумался. — Может, Алексей?

— Почему Алексей?

— В честь моего деда. Он научил меня паять и верил, что я стану изобретателем.

— Твой дед был бы доволен. Ты изобрёл целый мир.

— Я изобрёл Квантовый Брак, а мир изобрёлся сам.

В кармане у меня лежал маленький шарик — тот самый, первый образец. Я носил его как талисман. Он всё ещё был тёплым. Как лоб спящего ребёнка.

— Знаешь, — сказал я, — когда я был маленький, бабушка рассказывала мне сказку про мальчика, который построил себе дом на облаке. Я думал, это просто сказка.

— А оказалось — техническое задание.

— Оказалось — любовь. К базилику, к космосу, к одной очень упрямой женщине-биологу. И немножко к физике.

Марина положила голову мне на плечо. Где-то внизу, в куполе, работали системы жизнеобеспечения, жужжали дроны-опылители, и в маленьком пруду плескались первые карпы — Марина настояла, чтобы в каждом куполе была вода с живой рыбой.

— Как думаешь, что дальше? — спросила она.

— Дальше — Марс. У них полно мусора. Им нужен такой же Город.

— А потом?

— Потом — спутники Юпитера. Потом — дальше. Вселенная большая. Мусора везде хватает.

Дик, встроенный теперь в общую систему купола, раздался из динамика:
— Если вы закончили с лирикой, у меня два сообщения. Первое: делегация с Марса ожидает в переговорной. Второе: Карман Потенциал опять предлагает достроить флигель. Я пытался ему объяснить, что мы не заказывали флигель, но он не слушает. Ему нравится строить.

— Пусть строит, — сказал я. — Пусть строит всё, что хочет. Лишь бы с душой.

Марина фыркнула:
— У материи нет души.

— Ошибаешься. Я видел. Я разговаривал. Душа есть у всего. Даже у бракованной телепортации. Просто не все умеют слушать.

Ребёнок в животе у Марины толкнулся. Наверное, соглашался с папой. Или просто делал зарядку. В любом случае, это было самое лучшее ощущение в моей жизни. Лучше, чем первый купол. Лучше, чем золотой свет Потенциала. Лучше, чем запах земли после четырёх лет отсутствия.

Я обнял Марину, посмотрел на Землю в иллюминаторе и подумал: а ведь всё получилось из мусора. Из брака. Из того, что считали ненужным и подлежащим утилизации. Старая советская станция, ржавые спутники, моя несданная диссертация, Маринин неудачный брак — всё это был строительный материал. Потому что во Вселенной вообще нет мусора, если знаешь, как пересобрать. Есть только неправильно понятые вещи.

— Дик, — сказал я. — Запиши в журнал: сегодня завершён первый этап проекта «Вторая Земля». Переходим ко второму.

— А что во втором этапе?

— Воспитание сына и строительство Марса. И того, и другого — с любовью и из подручных материалов.

Дик помолчал. Потом выдал:
— Ты знаешь, я прожил — ну, просуществовал — довольно долгую виртуальную жизнь, и должен признать: ты первый человек, который превратил утилизацию отходов в религию. Поздравляю. Ты окончательно спятил.

— Спасибо, Дик. Это лучший комплимент, который я слышал.

В куполе зажглись вечерние огни. Завтра предстояло много работы: делегация с Марса, достройка флигеля, поливка базилика. Но сегодня был просто хороший вечер. Вечер, когда всё получилось.

Марина потянула меня за рукав:
— Пойдём ужинать. Ребёнок хочет есть.
— Откуда ты знаешь?
— Я биолог. Я чувствую.

И мы пошли ужинать. По дороге я заглянул в маленький купол — тот самый, первый. Базилик разросся, мята заполонила полконтейнера, помидор дал плоды. Я сорвал один помидор — тёплый, шершавый, пахнущий солнцем — и надкусил. Вкус был как в детстве. Как у бабушки под Вологдой.

И я понял, что всё сделал правильно. Что рай действительно можно построить из того, что под рукой. Что любовь — это просто когда кто-то готов вместе с тобой поливать базилик. И что самая сложная квантовая физика — ничто по сравнению с простым счастьем держать женщину за руку и смотреть, как растёт твой город, твой сад, твоя семья.

— Артём! — крикнула Марина из кухни. — Суп стынет!

— Иду, — сказал я. И положил в карман ещё один камешек из стены купола. На память. Просто так.

Потому что человек должен не только построить дом и посадить дерево. Человек должен иногда остановиться и посмотреть, как всё это удивительно получилось. Даже если дом — из мусора, а дерево — в невесомости. Даже если ты физик-неудачник без степени. Даже если всё, что у тебя есть — это шарик тёплой материи в кармане и женщина, которая верит в базилик.

Этого достаточно. Этого более чем достаточно.