Искусство чужих берегов
Это не была пошлая мелодрама об изменах. Всё оказалось страшнее и тише: годы накопленных обид, глухое непонимание, немота под одной крышей. Двое, когда-то близких до дыхания в унисон, становятся чужими соседями по камере быта. И от этой тесноты нет спасения ни детям, ни самой семье. Дом, в котором умерла любовь, — это декорация. А в декорациях жить нельзя.
Некоторое время мы остались вдвоём с дочерью. Судьба мальчишек извилиста: сыну уже исполнилось тринадцать, и у него был свой голос — он выбрал дедушку и бабушку, хотя на бумаге числился с отцом. Так бывает: ребёнок уходит туда, где теплее, а не туда, где правильнее.
Жизнь тут же предложила начать заново — легко, быстро, без сожалений. Поклонники кружили, как мотыльки вокруг лампы, и были предложения, от которых перехватывало дыхание. Но у меня стояло железное табу, вросшее в кость: чужие мужчины, отягощённые жёнами и детьми, для меня не существовали. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.
А жизнь между тем гнала меня в Москву — часто, по службе, рейс за рейсом, как челнок. И останавливалась я всегда в одном и том же доме: гостинице «Пекин». Той самой, с башней и звёздами, о которой вполголоса говорили разное — будто стены её помнят больше, чем положено. Мраморные лестницы, запах паркета и казённого одеколона, тяжёлые портьеры, за которыми будто кто-то всегда слушает. Я любила этот дом странной, необъяснимой любовью. Может, за то, что он умел хранить чужие тайны — и мою в том числе.
Именно там, в вестибюле с колоннами, где «место встречи изменить нельзя», я и познакомилась с ним. С дипломатом.
Он прилетал в Тбилиси рейс за рейсом — а началось всё с моих командировок в Москву.
Дипломат. МГИМО, шесть языков, синие глаза, москвич в неизвестно каком поколении, из утончённой, почти музейной семьи. Он привозил с собой французские духи, запах аэропорта и огромные, ослепительные охапки жёлтых роз. Жёлтых — как чужое солнце, которое светит, но не греет.
— Если ты согласишься, — говорил он с жаром, ловя мой взгляд, — я разведусь немедленно. Мы поженимся и построим свою вселенную.
Он любил. Наверное, искренне — как умел. Но стоило ему заговорить о чём-то по-настоящему серьёзном, о шаге за гранью красивых слов, как он получал решительный отворот-поворот.
— Чужие семьи я не разбиваю. И обрекать троих детей на сиротство при живом отце ради собственного счастья я не стану.
Он долго не понимал. Недоумевал: «А как же чувства?..» А чувства — что они стоят, если за них платят чужими слезами?
Потом я случайно наткнулась на сетевые споры. Женщины — те самые, для которых чужой муж давно превратился в удобную мебель, которую можно безразлично отодвинуть к стене, — яростно защищали актрису. Ту самую, что вошла в чужую жизнь, когда законная жена носила под сердцем седьмого ребёнка. И аргументы звучали с циничной изворотливостью: «Они же не были расписаны! Она рожала для себя! Детьми мужика не удержишь!»
Ойц... ЛЮБВЕОБИЛЬНЫЙ козёл умудрялся ублажать и гражданскую жену, и любовницу — да так успешно, что обеих обрюхатил почти синхронно. А пикантность в том, что на разлучнице он в итоге женился. Сразу. Она его, как старый шифоньер, отодвинула к себе.
Дважды козёл. Впрочем, это уже не моя история — это чужой берег, к которому я не причаливаю.
Мой покойный сосед, дядя Вася — человек, которого отец уважительно называл «энциклопедией русского мата», — говаривал проще и честнее: «****ь — она и в Африке *****. Кобылица не захочет — кобель не вскочит».
Никогда мне не понять этих оправдательниц. Охотницы за чужим счастьем любой ценой, готовые строить замки на пепелищах чужих судеб...
У каждой женщины своя дорога, своя боль, своя крестная мука. Но предательство — это рубеж, за которым прощение невозможно.
Никогда.
Близкие порой качают головой, вспоминая: «Эх, Нелли... У тебя же был мужчина младше на одиннадцать лет. Он мог за это время семью создать, а ты... Не эгоизм ли?»
Какой эгоизм? Люди мерят чужую жизнь своими лекалами. Он был совершенно свободен — не обременён ни жёнами, ни детьми. И я его не держала. Наоборот. Когда он заговорил о свадьбе и детях, о нашем общем будущем, я поняла: у каждого должен быть свой путь. Я отказалась — и уехала в Израиль, оставив ему шанс на настоящее, своё счастье. И слава Богу: он женился, и сегодня у него растут прекрасные, умные дети. Разве эгоизм — вовремя отпустить человека к его судьбе, не ломая ему крылья?
А потом в мою жизнь вошёл Иерусалим. И — совсем другая реальность. Помню знакомство с будущим мужем. Я растерянно спросила:
— Ты тоже равак? У вас тут все раваки?
Он посмотрел на меня серьёзно, без тени кокетства, и твёрдо сказал:
— Я не играюсь. Я — гаруш.
И тут же сунул мне под нос свой теудат-зеут — синюю израильскую книжечку, в которой я тогда ещё ничего не понимала. Но мне и не нужно было читать строчки. В его глазах и в этом простом, мужском, жёстком жесте было главное: никаких игр, никаких полутонов. Только честность. Только всерьёз.
Всё встало на свои места. Настоящая жизнь строится не на чужих слезах и обмане, а на смелости вовремя сказать «нет». И на мужестве принять свою честную любовь.
Свидетельство о публикации №226103101200