Тени прошлого 15 глава

Дорога до следственного изолятора оказалась куда дольше, чем Эд рассчитывал. Макс вёл машину уверенно и умело, лавируя в потоке и стараясь объезжать самые забитые улицы. Эдуарду было не до разговоров — в салоне повисло тяжёлое молчание, и каждый из двоих по-своему его выдерживал. Макс понимал: другу нужно время, чтобы собраться с мыслями перед встречей, привести в порядок то, что творилось у него внутри, — чтобы, не дай бог, не сорваться во время свидания и не устроить дебош. Иначе Макс сам потеряет доверие собровцев. А эти ребята — люди серьёзные, шутки с ними плохи.

    Смотря в окно, Эдуард не видел ни серых многоэтажек, ни мокрых тротуаров, ни людей, спешивших на работу. Перед глазами стояло другое: его кабинет, чужой человек за столом, спокойный голос и бумаги, под которыми стояла его собственная подпись. И всё это время он был уверен, что делает шаг навстречу спасению.

    Всего лишь час на разговор с Реутским — один час, чтобы докопаться до самого главного. Хватит ли этого? Вопрос повис в воздухе, и ответа на него не было. Случиться могло всякое — даже то, чего он не в силах предотвратить. Возможно, противник окажется изворотливым и скользким, как угорь, начнёт уходить от прямых ответов. Или, наоборот, замкнётся в себе, оставаясь неприступной крепостью, которую не пробить хитростью. Нужно быть готовым ко всему.

    Изолятор встретил его запахом сырости, дешёвой краски и безнадёжности. Коридор оказался длинным, тускло освещённым, с решётками на дверях и тяжёлыми замками, которые щёлкали один за другим, отрезая его от свободного мира. Конвоир молча вёл вперёд, и Эд слышал только собственный шаг — глухой, тяжёлый, слишком громкий для этого места.

    Комната для краткосрочных свиданий оказалась маленькой: металлический стол посередине, два стула по разные стороны, камера в углу. Охранник задержался на пороге, сверился с листком и вышел, оставив их наедине. Дверь за спиной закрылась с тем самым щелчком, который Эд потом будет слышать ещё много ночей.

    Человек напротив поднял голову.

    Собеседник, которого Эдуард видел всего лишь пару раз. Но его образ въелся в память. После того, что рассказал ему адвокат, он часто представлял, как душит Глеба своими руками. Даже за то короткое время, что они не виделись, мужчина, казалось, изменился внешне — осунулся, похудел, под глазами залегли тёмные тени. Но в этом взгляде всё ещё читалась та самая наглая уверенность, которая не давала Эду покоя всё это время. Он смотрел спокойно, почти с интересом, словно изучал.

    — Ну что, Эдуард, — произнёс он первым, и голос прозвучал хрипло. — Пришёл посмотреть мне в глаза? Ну так смотри.

    Эд сел, положил руки на стол и заставил себя дышать ровно. Незаметным движением он нажал кнопку диктофона, спрятанного во внутреннем кармане пиджака. Красная лампочка едва заметно мигнула — запись пошла.

    — Кто ты такой? — спросил он тихо. — Зачем ты пришёл ко мне? Что ты хотел?

    Глеб замолчал, пристально всматриваясь в глаза Эда, словно оценивая всю ситуацию.

    — Кто я? Ты же видел мои документы. Я Глеб Михайлович Реутский. Директор компании «СибирьИнвест». Твой партнёр, можно сказать. Ты же поверил в моё существование. Но я не стану ходить вокруг да около. Реутский Глеб Михайлович скончался несколько лет назад. А я взял его имя, его биографию, подделал документы. Понимаешь, к чему я клоню?

    Внутри у Эда всё сжималось.

    — Хочешь узнать, кто я на самом деле? Понимаю твоё любопытство. Так вот — я Олег Сергеевич Кравцов. Да-да... Твой верный заместитель.

    От услышанного у Эда расширились зрачки.

    — Поверь, от Олега совсем ничего не осталось, — продолжил Кравцов. — Я проделал огромную работу над собой. Пластическая операция полностью изменила мою внешность. Понимаешь, это для меня дорогое удовольствие. За деньгами дело не стало. В этом отчасти твоя заслуга.

    — Зачем? — Эд в сердцах ударил по столу, отчего по руке пробежала острая боль. — Объясни, зачем тебе это нужно?

    Откинувшись на спинку стула, Кравцов посмотрел в потолок, потом снова на Эда — и в его глазах появилось что-то новое, похожее на удовольствие.

    — А вот тут, дружище, начинается самое интересное. Знаешь, я тебе сейчас такое расскажу — у тебя мурашки по телу побегут. Хочешь? Или может не надо...? Ну ладно, не стану томить в неведении.

    Эд привстал со стула. Он готов был накинуться на собеседника. Но сдерживал себя: если начнётся драка, то его выведут за пределы СИЗО, и тогда он ничего не узнает. Держись, Эд, не лезь на рожон, скомандовал он сам себе.

    — Говори! — рявкнул он. — Я слушаю.

    — Всё было так давно. Я сам думал, что никогда об этом не вспомню. Но нет же — ты напомнил. Когда назначил меня своим заместителем.

    Эд ничего не ответил. Он только слушал внимательно, вникая в суть сказанного.

    — Тогда я впервые увидел её такую. У тебя на заставке компьютера.

    — Кого — её?

    — Да не притворяйся ты. Эмму. Теперь, правда, уже твою супругу. Знаешь, она была самой красивой девчонкой на всём курсе. Воронеж, экономический факультет. Это тебе ни о чём не говорит. Да она действительно была красоткой. Жаль, неприступность её сгубила. Многие за ней бегали, но она — ни на кого не обращала внимания. Только для меня не было преграды. Мой отец был влиятельным человеком. Так что пришлось взять девчонку силой.

    — Что ты сказал?

    Голос сорвался на хрип. Ещё мгновение — и он готов разукрасить физиономию неизвестного ему человека. Но Эдуард сдержался, только бы не наломать дров. Он понимал, что не может подводить Макса.

    — Ты что, оглох? — криво дёрнул уголком рта тот. — Я же сказал — взял силой. Ты знаешь, как она упиралась? Она же берегла себя. Для того, кто её искренне любит. И этим человеком, оказывается, был ты. Надо же. Вся такая чистая, правильная. А вышло так, что первым оказался я. Извини, дружище, что пришлось снять сливки.

    Он сплюнул на пол и протянул руку.

    — Дай сигарету, иначе я больше ничего не скажу.

    Эд молча достал пачку. Курил он редко, только когда было тяжело, но сигареты всегда носил с собой. Кравцов в обличии Реутского схватил сигарету, затем, глубоко затянувшись, выпустил дым к потолку и продолжил рассказ.

    — В тот день я был не один, со мной были однокурсники, но ни одному из них я не позволил к ней прикоснуться. Она должна была быть моей. Понимаешь? Моей. Парни просто стояли и молчали, облизываясь.

    Олег криво дёрнул уголком рта. Стряхнул пепел прямо на металлический стол. Коротким злобным щелчком погасил сигарету о край столешницы. И продолжил рассказывать о чём-то давно забытом — будто ничего не случилось.

    — Они с матерью хотели упрятать меня за решётку. Писали заявления, в полицию ходили, угрозами сыпали. Но они не знали, с кем имеют дело. Авторитет отца помог избежать тюремного заключения. Вот что делают такие связи, понимаешь? Один звонок — и дело замяли. Благо свидетелей не было. Её мамаша не смогла ничего доказать. Правда, пришлось сменить место учёбы, но мы не гордые.

    Кравцов огляделся по сторонам и затем продолжил.

    — Так что я остался чист. Как слеза. Человек с хорошей репутацией. Но позже случилось так, что отец от меня отказался. Я для него стал огромной проблемой. Тяжелее стало строить карьеру. Так что в дальнейшем за мельчайшую провинность приходилось выкручиваться самому.

    На миг перед Эдом встала другая Эмма — не та, что неподвижно сидела в коляске, а та совсем молодая девочка из чужого, неизвестного ему города. Та, которую он даже не успел как следует узнать. Та, которую не смог защитить от насильников. В голове не укладывалось. Почему в мире существует такая жестокость?

    — Дальше, — произнёс он глухо. — Продолжай.

    — Шло время. Я постоянно думал о ней, не мог забыть. Хотелось встретиться, вымолить прощение. Мол, я не понимал, что творю. Нужно было сказать, что она мне нравится. Но я знал, что вряд ли буду прощён. И через полгода я неожиданно увидел Эмму на остановке. Я смотрел издалека, не решился подойти. Она была всё так же прелестна — кому как, тебе это не знать. Но к тому времени у неё округлился животик. Она беременна, понял я. Ребёнок совершенно не входил в мои планы. Радовало то, что не придётся платить алименты. У них деньжат не хватит, чтобы провести ДНК.

    Олег нервничал, ему хотелось курить, но... Эдуард понял его и вновь протянул собеседнику сигарету. А заодно и сам закурил. На этот раз они дымили вдвоём.

    — Не смотри на меня так, Эдуард, — вдруг произнёс Кравцов, глядя на него в упор. — Если ты думаешь, что это я виноват в том, что она сейчас в таком состоянии, то ты глубоко ошибаешься. Я не знал о том, что с ней случилось. Думал, она просто уехала, родила и забыла обо мне как о страшном сне, — продолжил тот, и в его голосе проскользнули нотки раздражённого оправдания. — Жила своей жизнью.

    Он помолчал, выпустил дым в сторону и вдруг усмехнулся — криво, по-деловому.

    — А потом я пришёл к тебе в компанию. Начиная работать, заметил — ты ходишь сам не свой. Какой-то потерянный. Показалось, что тебе наплевать на компанию. Откуда мне было знать, что у тебя на душе. Решив для себя, что компания станет моей — нужно только прибрать её к рукам, — я сразу же пытался втереться в доверие. Мне повезло: ты принял меня и назначил заместителем.

    Эд молчал, сжимая челюсти.

    — Но один в поле не воин, — продолжил Кравцов, словно рассказывал о давно решённой задаче. — Мне нужен был кто-то изнутри. Кто-то, кто знает все ходы, все счета, все слабости. И я нашёл единомышленника.

    Он затянулся, выпустил дым и посмотрел на Эда с той самой кривой усмешкой.

    — Ольга была готова идти за тобой, — продолжил Кравцов, словно рассказывал о чём-то обыденном. — Но когда я предложил пятнадцать процентов от суммы, она не сразу, но согласилась помогать мне. И поверь, со мной она была такой же обходительной в плане секса. Так что девчонки у нас с тобой, можно сказать, общие.

    Эд сдерживался, хотя скулы ходили ходуном. Ему нужно было знать ещё одно — неужели у Эммы есть ребёнок или он... На секунду прикрыв глаза, он увидел перед собой ту самую Эмму — семнадцатилетнюю девчонку с тонкими русыми волосами, большими серыми глазами и робкой улыбкой, от которой на щеках появлялись ямочки.

    — А ребёнок? — наконец произнёс он глухо. — Ты знаешь, что случилось с ребёнком?

    Олег жестикулировал руками.

    — Понятия не имею. Я же тебе сказал — я ничего не знал о ней, пока не увидел её фото на заставке твоего компьютера. Думал, она уехала, родила и забыла обо мне как о страшном сне. Живёт своей жизнью. А про ребёнка... Не мои заботы.

    Поднявшись со стула, Эд начал медленно ходить по маленькой комнате тяжёлым размеренным шагом от стены к стене, от двери к окну, вслушиваясь в каждое слово.

    Олег же наблюдал за ним с холодным любопытством.

    — Зачем тебе Эмма? — спросил он, и в голосе его прозвучало что-то похожее на искреннее недоумение. — Она овощ. Секса она тебе не даст. Ты это прекрасно понимаешь. Зачем она тебе?

    Эд остановился прямо перед Кравцовым. И в его взгляде было что-то такое, от чего Олег невольно откинулся на спинку стула.

    — Она нужна мне, — произнёс Эд тихо. — Не для секса. Не для утешения. Всё потому что она — моя жена. И я обещал ей, что буду рядом. Всегда. И я сдержу своё обещание. Даже если она никогда не очнётся. Даже если она никогда не скажет мне ни слова. Я буду рядом.

    Опираясь ладонями о стол, он наклонился, и Олег снова отшатнулся.

    — Вскоре ты будешь отвечать. За всё, что ты сделал. И поверь — то, что тебя ждёт, будет хуже зоны.

    — Перед законом я обязательно отвечу, но не перед тобой. На этом всё. Если я ответил на твои вопросы, то прошу увезти меня. Дальше любые показания — только в присутствии моего адвоката, — он холодно посмотрел на Эда. — А насчёт ребёнка… Если хочешь, я попытаюсь что-то вспомнить. Но тебе придётся позаботиться о моей защите. Иначе я буду молчать.

    Эд вновь опустился на стул, вглядываясь в Кравцова. Во внутреннем кармане его пиджака лежал крошечный диктофон. Пусть Олег молчит. Всё, что нужно, уже записано.

    Дверь скрипнула, и в комнате появился охранник.

    — Заключённый, на выход.

    Олег поднялся. Охранник ловко вывернул его руки назад и защёлкнул на запястьях наручники. Металл звякнул коротко и сухо.

    — Ещё увидимся, — буркнул Олег, покидая комнату.

    Эд остался сидеть считаные минуты. Потом встал, машинально коснулся пальцами внутреннего кармана, убеждаясь, что крошечная пластинка диктофона лежит на месте, и направился наружу. Сейчас ему нужно было вдохнуть свежий воздух. И найти Макса.

    Он не верил этому человеку. Ни одному его слову.

    Но на вопрос, который только что вошёл в его жизнь, пока что не было ответа.

    Притулившись бедром к крылу, Макс курил в ожидании Эдуарда.

    Увидев его, мужчина выпрямился и отбросил сигарету.

    — Ну?

    Эд ничего не ответил. Подошёл, к авто, открыл дверцу, сел, но закрывать не стал — ноги не слушались. Мир за пределами изолятора был слишком ярким и громким. Люди заняты своим делом, и никому не было дела до них. Внутри Эда всё сжалось. Настроение — ноль.

    Не раздумывая, Макс оказался за рулём своего джипа, но не тронулся с места.

    — Час не прошёл, — заметил он, глянув на часы. — Значит, либо ты его придушил, либо он тебе доверился.

    Эд полез во внутренний карман, достал диктофон и положил на панель между ними.

    Макс посмотрел на маленький чёрный прямоугольник, потом на Эда.

    — Ты что, серьёзно?

    — Слушай.

    Кнопка была нажата. Сначала послышался шорох, потом скрип стула и хриплый, до отвращения довольный собой голос. Эд слушал в первый раз со стороны и не узнавал собственного тяжёлого, рваного дыхания — будто он всё это время бежал.

    Макс не перебивал. Сидел неподвижно, только рука на руле то и дело сжималась. Один раз потянулся к панели, будто хотел выключить, но так и не выключил.

    Когда запись закончилась, в салоне стало очень тихо.

    — Твою мать, — выдохнул наконец Макс.

    Мужчина вытер пот с лица тыльной стороной ладони.

    — Твою мать, Эд.

    — Теперь ты понимаешь, почему я не смог его убить? Мне нужно было, чтобы он говорил.

    Макс забрал диктофон, повертел в руках, положил обратно.

    — Ты ему веришь?

    Эд медленно повернул голову.

    — Что?

    — Я спрашиваю: ты ему веришь? Он мразь, я не спорю. Понимая, что ему светит срок и не маленький, он вдруг выкладывает тебе такое. Знаешь, что это может быть?

    — Просветление совести?

    — Расчёт, — жёстко сказал Макс. — Он торгуется. Он сам тебе сказал: либо условия, либо молчу. Ему нужно, чтобы ты бегал. Чтобы ты дёргался, тратил силы, копал не там. Может, хочет потянуть время. А может, врёт про ребёнка, чтобы у тебя появилась надежда, за которую он потом будет тебя водить.

    Эд думал, пытаясь осмыслить всё, что он сегодня услышал.

    — Я не говорю, что он врёт, — тише добавил Макс. — Я говорю, что мы не имеем права верить. Ни одному слову. Всё надо проверять.

    — И как ты это проверишь? Мать Эммы погибла в той аварии. Живых свидетелей нет.

    — Мать погибла, да, — кивнул Макс, и голос его стал ещё суше, деловитее. — Но бумага не горит. Университет, архив, деканат. Он сам сказал — сменил место учёбы. Значит, где-то есть приказ об отчислении или переводе. Дальше — заявления. Даже если дело замяли, заявление матери должно было где-то лечь. В дежурной части, в отказном материале. Отказной не выбрасывают, Эд. Он лежит. Годами лежит.

    — А авария? — Эд сжал виски. — Если он не врёт про беременность...

    — Даже не знаю, дружище, что тебе на это сказать, — Макс покачал головой. — Допустим, была беременность и ребёнок выжил. Это где-то должно быть зафиксировано. Но думаю, что вряд ли такое возможно. Ты посмотри на Эмму. Это нонсенс. Я не верю в ребёнка, хоть что мне говори. Думаю, ты и сам в это веришь с трудом.

    Макс повернулся к Эду и посмотрел ему прямо в глаза. В них читалось сомнение в правдивости сказанного.

    — Хорошо. Если ты хочешь это проверить, то мы найдём способ, — продолжил Макс. — Сейчас этому ребёнку должно быть около двадцати, или может, чуть больше. Кто он, парень или девушка? Не зная ничего, мы ворвёмся в его или её личное пространство с такими новостями. «Здравствуй, я твоя мама».

    Эд прикрыл глаза. Перед ним вдруг встал не абстрактный «ребёнок», а взрослый человек.

    — Я полечу туда, — сказал Эд. Голос его был тихим, но в нём не осталось ни капли сомнений.

    — Тебе туда нужно, — согласился Макс. — Но не одному. На тебя сейчас смотреть страшно — ты как ходячая тень. Я подниму билеты. Летим в Воронеж. Я с тобой.

    Эд смотрел вперёд, на бегущий навстречу поток машин, и думал о том, что за все эти годы ни разу не был в том городе, где сломали его жену и убили её мать. Что он опоздал туда на целую жизнь.

    И что теперь ему предстояло пройти по её следам — по улицам, по коридорам, по чужим кабинетам, где когда-то решали, что её боль и смерть её матери ничего не стоят.

    Они вернулись домой поздно вечером. Майская ночь была прохладной, но в воздухе уже чувствовалось приближение лета.

    Макс хотел что-то сказать, но Эд только покачал головой.

    — Давай, дружище, до встречи. Спасибо за всё, на созвоне.

    Эдуард появился на пороге особняка, когда Нина Романовна укладывала Эмму спать. Мужчина прошёл к комнате Эммы. Тихо открыл дверь. Супруга лежала на спине, руки как обычно сложены на груди. Лишь уставшие глаза смотрели в потолок.

    Край кровати прогнулся под весом.

    — Эмма, — тихо позвал он.

    Супруга не посмотрела в его сторону.

    Взглянув на её лицо, понял — оно постарело, в нём не было той молодости, которую он помнил все эти годы. Теперь она не та девушка, которой исполнилось всего семнадцать лет. В её лице была лишь похожесть на прежнюю Эмму, которую узнал Олег. Сколько ей пришлось вытерпеть. Сейчас сюжеты накладывались один на другой. Эдуард бережно коснулся её волос. И неожиданно заметил седую прядь.

    — Родная, он заплатит за всю боль, что причинил тебе.

    Прошло несколько дней. Наступил июнь. Воздух уже прогрелся, и по вечерам сладкий, густой запах цветущей сирени плыл по саду, пробираясь к дому. Эд распахнул окна, и тёплый ветер гулял по комнатам, шевеля занавески.

    Резкий, сдавленный звук внезапно разорвал тишину особняка. Скорее всего, это истошный, испуганный всхлип, вырвавшийся из комнаты Эммы, и он заставил сердце болезненно сжаться. Эд опрометью кинулся в комнату больной супруги. Он мчался по коридору, не чувствуя ног под собой. Дверь распахнулась с грохотом, ударившись о стену. В голове билась только одна пугающая мысль: случилось что-то непоправимое.

    В дверном проёме застыла домработница, крепко прижимая к груди поднос с остывшим чаем. Лицо вытянулось от ужаса, глаза округлились, но оторвать взгляд от кресла она просто не могла.

    На коленях у хозяйки устроился неожиданный гость. Маленькая пушистая мышь, которая совершенно не собиралась убегать. Длинный тонкий хвост спокойно лежал на ткани домашнего платья, а зверёк деловито обнюхивал неподвижные пальцы, перебирая крошечными лапками.

    Отстраниться женщина не могла. В глазах застыл испуг. С губ срывались тихие, сдавленные звуки. Нужно было срочно исправлять ситуацию. Эд не раздумывая взял животное и выпустил в открытое окно.

    Дыхание супруги стало неровным. Сегодня Эд остался с ней подольше. Очевидно, то, что супруга слишком напугана и не уснёт. Она сидела в кресле, вцепившись в подлокотники, и периодически издавала непонятные пугающие звуки — то ли всхлипы, то ли сдавленные стоны, вырывающиеся откуда-то из самой глубины. Глаза её бегали по комнате, ища опасность, которую он только что убрал.

    Пришлось дать на ночь снотворное. Нина Романовна принесла стакан воды и таблетку, помогла проглотить. Эмма подчинилась машинально, словно не понимая, что делает. Только когда голова её откинулась на спинку кресла и дыхание выровнялось, Эд позволил себе выдохнуть.

    Он долго оставался рядом, всматривался в её лицо — постаревшее, измождённое, но всё ещё такое родное. Неожиданно в голове вспыхнула мысль, будто удар хлыста.

    Эмма отреагировала на маленькое животное. Видимо, не всё потеряно. Значит, в стенах, которые выстроила её психика, есть щели и трещины. И если через них пробился страх перед мышью, то что будет, если...

    Медленно поднялся с кресла. Сердце колотилось так, будто вот-вот выпрыгнет. Но он уже знал, что нужно сделать.

    Очная ставка.

    Олег.

    Нужно попробовать. Вдруг она сможет его узнать. Ведь он главный насильник. Её мозг должен откликнуться на него. Стоп... Скомандовал он сам себе. Ведь Олег сделал пластическую операцию. Таким его Эмма никогда не видела.

    Вновь опустившись в кресло, он провёл ладонью по лицу. Как же так. Всё рушится, не успев начаться. Она не узнает его новое лицо. Для неё это чужой человек.

    Фотография. Это то, что ему сейчас нужно.

    И не просто старая фотография. Нужна та, где Олег был молодым. Совсем молодым. Тем самым парнем, которого Эмма знала до того, как всё случилось. Это должно сработать. Только где её искать, он ума не приложит.

    Телефон оказался в руке мгновенно.

    — Макс, — сказал он, едва тот взял трубку. — Мне опять нужна твоя помощь. Срочно нужна фотография Олега в молодости. Может, в твоих кругах быстрее найти.

    — К Ирине обратиться не пробовал? — услышал он в ответ.

    Точно. Как он не догадался.

    — Спасибо, дружище, я твой должник. Как только Эмма вылечится, обязательно гульнём на всю катушку. Не в службу, а в дружбу — заскочи к ней. Думаю, она не откажет в нашей просьбе. Заодно оповестишь её о том, что Кравцов теперь изменился.

    — Хорошо, завтра попробую к ней с визитом.

    — Не завтра. Сегодня. Сейчас.

    — Эд, ночь на дворе...

    — Мне не важно. Звони ей прямо сейчас. Скажи, что это для следствия, что от этого зависит жизнь человека. Только лишнего не говори.

    — Хорошо. Сделаю.

    Отключившись, Эд посмотрел на спящую Эмму. Она лежала в постели теперь, когда снотворное подействовало окончательно. Дыхание ровное, лицо расслабленное, почти спокойное.

    Завтра он попробует. Завтра он покажет ей то лицо, которое она знала. И если внутри неё действительно есть хоть что-то живое — оно откликнется.

    Он не имел права ошибиться.

    Утро было серым, с тяжёлыми тучами, нависшими над крышей особняка.

    Сон так и не пришёл, мужчина просидел в кресле до рассвета, наблюдая за ровным дыханием Эммы под действием снотворного.

    Тихий стук в дверь заставил подняться с ломотой в суставах, будто годы вдруг навалились все сразу.

    Друг появился в проёме, сжимая в руке потёртый бумажный конверт.

    Лицо выглядело невыспавшимся, под глазами залегли тени, но взгляд оставался цепким.

    Снимок нашёлся. У Ирины. После ухода Олега сложила его вещи в коробки и убрала на антресоль, думая, что больше никогда не вспомнит. Пришлось поговорить и заплатить. Не много, но на контакт женщина пошла.

    Конверт оказался тяжёлым, пальцы предательски дрогнули при прикосновении к картону.

    Внутри лежал единственный старый, слегка пожелтевший по краям снимок. Групповое фото на фоне корпуса университета. Десяток студентов, руки на плечах друг у друга, широкие улыбки, яркое солнце. И в центре — она. Молодая, смеющаяся, с длинными развевающимися волосами. А рядом — он. Тот самый парень без следов пластических операций, без наглости и той жестокости, что проступит позже. Просто студент, который ещё не стал чудовищем.

    Долгий взгляд застыл на бумаге, горло сдавило так, что перехватило дыхание. Пора будить, нужно что-то лёгкое, чтобы прояснить сознание, но не вырубить снова.

    Домработница засуетилась тихо, принесла воду, смочила губы влажной салфеткой. Глаза открывались неохотно, взор плыл, цепляясь за силуэты и звуки. Наконец удалось усадить в кресло, обведя комнату мутным, расфокусированным взглядом.

    Кресло оказалось прямо перед ней, чтобы лицо говорящего находилось на уровне её глаз. Так она увидит не просто силуэт, а то, что держится в руках.

    Тихий зов прозвучал в тишине комнаты, медленно, снимок поднялся в поле зрения. Сначала реакции не последовало, взгляд скользнул по бумаге так же безразлично, как скользил по стенам или потолку последние несколько лет. Пустота.

    Но позже что-то дрогнуло. Бровь дёрнулась, губы едва заметно сжались, словно невидимая нить потянула их вверх. Глаза расширились, остановились на снимке и застыли.

    Дыхание замерло, боясь спугнуть хрупкое равновесие. Рука, годами лежавшая безжизненно, медленно, преодолевая огромное внутреннее сопротивление, поднялась. Пальцы дрогнули, потянулись к бумаге, осторожное, почти боязливое прикосновение к лицу смеющейся девушки на фото. Замерли.

    Тихий, сдавленный звук вырвался из горла. Он не был таким, как вчера. Скорее всхлип, первый за много лет осмысленный звук. Тёплая влага потекла по щеке, вытирать не стал, отвлекаться нельзя.

    Хриплый, но твёрдый шёпот вырвался наружу, адресуясь скорее самому себе: она помнит. А раз помнит того, кто причинил боль, значит, способна вспомнить и того, кто её любит. Память жива.

    Пальцы переместились, медленно, неуверенно — к лицу парня, стоявшего рядом. Коснулись и резко отдёрнулись, словно обожглись. Тело дёрнулось, плечи сжались, в животном страхе. Тело начало трястись в конвульсиях, словно в припадке.

    Бросившись к креслу, он обхватил её плечи, пытаясь удержать, успокоить, но она не слышала. Её тело тряслось, а из горла вырывались дикие, животные звуки, полные первобытного ужаса.

    Фотография лежала на полу, лицом вверх.

    Пришлось уложить в кровать и вновь дать снотворное, на этот раз двойную дозу. Нина Романовна суетилась рядом, приносила воду, но Эмма не успокаивалась ещё долго. Только когда препарат подействовал, тело обмякло, голова откинулась на спинку кресла, и дыхание выровнялось...

    Подняв фотографию с пола, он долго смотрел на неё. Руки дрожали. Сработало. Она узнала его.

    — Но какой ценой? — возмутился Макс, всё так же стоявший в дверях.

    — У меня не было другого выбора. Теперь я знаю, что она помнит. А раз помнит — значит, можно вытащить. Значит, можно вернуть.

    Друг покачал головой, но спорить не стал. Просто вышел, тихо прикрыв дверь.

    Оставшись один, Эд опустился на стул рядом с кроватью, и в тишине комнаты, нарушаемой лишь ровным дыханием спящей жены, он тихо прошептал: я верну тебя, родная, чего бы это ни стоило.


Продолжение следует

          Марина Мальцева,
    г. Красноярск, 31.10.2026 г.