Удар током

Мне всегда казалось, что мир устроен довольно просто. Он состоял из заваленного вещами письменного стола, жужжания кулера под ногами, сигаретного дыма в форточку и предсказуемой траектории между школой и домом. В свои неполные семнадцать я делил реальность на две неравные части. В первой были бесконечные катки в онлайн-шутерах, где всё решали тайминги и реакция. Во второй — то, о чем не говорят вслух на семейных ужинах. Ночные эротические грезы, от которых простыни казались слишком горячими, и бесконечные вкладки в браузере, которые я судорожно закрывал в режиме инкогнито, стоило шагам в коридоре зазвучать чуть ближе обычного. Девочки манили меня, пугали и занимали примерно девяносто процентов моих мыслей в перерывах между загрузочными экранами.
А потом случился четверг.
Системный блок давно просил чистки — он выл как раненый зверь и грелся так, что на верхней крышке можно было разогревать пиццу. Я полез внутрь с баллоном сжатого воздуха и старой зубной щеткой. И совершил глупость, которую совершают только клинические идиоты или люди, чей мозг слишком занят мыслями о третьем размере старосты нашего класса. Я забыл выдернуть шнур из розетки.
Вспышка не была красивой. Она была фиолетово-зеленой, со вкусом старых медных монет и запахом паленой шерсти. Меня шандарахнуло так, что зубы клацнули, а в ушах заиграл монотонный индустриальный гул. Сердце сделало три тяжелых, неровных удара, где-то в недрах материнской платы с тихим «чпок» испустил дух конденсатор, и меня наконец отпустило. Я сидел на полу, тупо глядя на свои пальцы. Они были целы. Мир вокруг остался прежним. По крайней мере, мне так казалось до утра пятницы.
Я проснулся от того, что солнце пекло мне лицо. Настроение было отличным, тело — по обычному утреннему расписанию — жило своей гормональной жизнью. Мне снилось море. Бесконечный синий простор, надувной матрас, мерно покачивающийся на волнах, и берег, усыпанный девушками в таких крошечных бикини, что они казались скорее намеком, чем одеждой.
Сладко потянувшись, я заставил себя встать. Кое-как утихомирил своего упрямого «бойца» в туалете, плеснул в лицо ледяной водой, чтобы окончательно согнать остатки морского прибоя, и, шлепая босыми ногами по линолеуму, побрел на кухню. Из двери доносился  запах жареных тостов и кофе. Самое обычное, серое осеннее утро.
Я переступил порог, собираясь спросить, что у нас на завтрак, и замер. Воздух из легких выбило, словно я снова схватился за оголенный провод.
— Бля… — тихо, почти благоговейно выдохнул я.
Мама стояла у плиты спиной ко мне. Вот только на ней не было привычного махрового халата. На ней вообще почти ничего не было. Мой мозг, воспитанный на гигабайтах взрослого контента, моментально идентифицировал детали: аккуратные, шоколадного цвета стринги и точно такого же оттенка лифчик. Ровная, слегка загорелая кожа, бретельки, врезающиеся в лопатки.
Я судорожно закрыл рот ладонью, попятился назад, едва не задев косяк, и бросился в свою комнату. Сердце колотилось в горле. «Электричество, — думал я, катаясь по кровати и стирая рукавом внезапно выступивший холодный пот. — Это просто остаточный спазм сетчатки. Галлюцинация. Мозг выдает накопленные за ночь картинки. Сейчас всё пройдет».
Выждав пару минут, я несмело, держась за стену, двинулся обратно. Мама уже повернулась к столу. Я зажмурился, но было поздно. Картинка отпечаталась в сознании во всех анатомических подробностях. Тот же шоколадный комплект, только теперь спереди.
— Костя, что с тобой? — удивленно спросила она, заметив мой ошалелый вид и то, как я пытаюсь смотреть куда угодно, только не на неё — в потолок, на чайник, на хлебницу.
— Ты бы… оделась, мам, — промямлил я, чувствуя, как уши заливает пунцовая краска.
— В смысле — оделась? — Мама искренне не поняла. Она наливала кофе, и её движения были абсолютно естественными, будничными.
— Ну… халат бы накинула, что ли, — продолжил я, сжимая кулаки в карманах домашних шорт.
— Зачем мне халат? Костик, что с тобой сегодня? Садись быстрее, я опаздываю.
Она сделала короткое, привычное движение руками за спиной, словно развязывала и снимала кухонный передник, которого на ней — в моем восприятии — не было и в помине.
На неслушающихся ногах я подошёл к стулу. Мама, мягко вильнув шоколадными стрингами, повернулась и ушла в прихожую.
— Ты что, так и пойдешь?! — крикнул я ей вслед, сорвавшись на подростковый фальцет.
— А что тебе не нравится? — донесся её спокойный голос из коридора.
— Надень брюки! Хотя бы брюки!
Мама снова показалась в проеме. Всё в тех же стрингах, с абсолютно недоумевающим выражением лица.
— Костя, ты не заболел? Ну-ка посмотри на меня. Я, по-твоему, в чём?
Она раздраженно развела руками, затем сделала плавное, размашистое движение плечами — точь-в-точь как человек, который надевает длинный осенний плащ. Подхватила с тумбочки сумочку, повернула ключ в замке и вышла, с легким грохотом захлопнув за собой тяжелую входную дверь.
Я остался сидеть на кухне, ошалело смотря на запертую дверь. За окном шумел город, где-то сигналила машина, а я начинал медленно осознавать две вещи. Во-первых, я не сошел с ума, мой мозг функционировал четко. Во-вторых, током меня ударило гораздо сильнее, чем я думал, и теперь весь этот мир, кажется, лишился своей верхней одежды.
А мне через полчаса нужно было идти в школу.
Дорога до школы заняла у меня втрое больше времени, чем обычно. И дело было не в том, что я разучился ходить, а в том, что мир вокруг внезапно превратился в оживший каталог нижнего белья, составленный каким-то безумным и ироничным волшебником.
Выйдя из подъезда, я первым же делом наткнулся на соседку с третьего этажа, тётю Марину. Женщина строгих нравов и веса под центнер, которая обычно бдила у подъезда в тяжелом шерстяном пальто, теперь стояла на крыльце в леопардовом комплекте размера XXL и лакированных сапогах на шпильке. Она сурово отчитывала дворника. Дворник, слава богу, был мужчиной и слава богу, оставался в своем привычном брезентовом комбинезоне — на мужчин моя аномалия, к огромному облегчению, не распространялась. Равно как на детей и глубоких старушек. Весь остальной женский мир в возрасте от пятнадцати до шестидесяти лет предстал предо мной во всем великолепии кружев, шелка и синтетики.
Я шёл по улице, чувствуя себя святым Антонием, которого демоны искушают прямо посреди автобусной остановки. Кто-то как-то сказал, что магия всегда логична в своем безумии. Моя магия имела четкие системные требования. Женщины шли на работу, спешили по делам, ругались по телефону, чихали и поправляли невидимые шарфы. На них оставалась обувь — от растоптанных кроссовок до элегантных ботильонов — и нижнее белье. Всё остальное пространство между туфлями и трусами заполняла обычная, живая, несовершенная человеческая плоть.
Мимо пронеслась утренняя пробежка: девушка лет двадцати пяти в футуристических беговых кроссовках и неоново-зеленом спортивном топе со стрингами в тон. Она бежала с абсолютно невозмутимым видом, пока я чуть не расшиб лоб о фонарный столб, засмотревшись на ритмичные покачивания ее бедер.
Настоящий ад начался на автобусной остановке. Оказывается, по белью можно было читать характер людей, как по открытой книге. Пожилая завуч из соседней гимназии стояла в суровом, бронированном советском атласе телесного цвета с застежками, которые напоминали элементы средневекового доспеха. Рядом с ней переминалась с ноги на ногу студентка в легкомысленном кружевном комплекте цвета спелой вишни и тяжелых ботинках Dr. Martens. Они о чем-то спорили, и это выглядело как сюрреалистический балет.
Самое жуткое и одновременно комичное заключалось в деталях. Женщины совершали привычные движения: лезли в невидимые карманы пальто за ключами (рука просто проваливалась куда-то в пустоту на уровне бедра), запахивали несуществующие полы плащей от промозглого октябрьского ветра, поправляли воротники. Было в этом что-то дьявольское — хрупкая человеческая иллюзия порядка перед лицом обнаженной реальности. Они мерзли — я видел, как по их коже бежали вполне настоящие мурашки, хотя они искренне верили, что укутаны в пальто.
Когда подошел автобус, я протискивался внутрь с зажмуренными глазами, уставившись исключительно в грязный пол. Быть зажатым в утренней давке между тремя дамами в кружевах разной степени изношенности и надушенной женщиной в строгом черном шелковом боди — это испытание, к которому жизнь не готовит семнадцатилетнего геймера. Мой «боец», слава богу, от такого когнитивного диссонанса и избытка визуальной информации решил затаиться и не отсвечивать, за что я был ему безмерно благодарен.
К школьным воротам я подошел с четким осознанием: если я переживу этот учебный день и не сойду со ума, мне нужно будет либо стать монахом, либо срочно починить ту проклятую материнскую плату. Потому что прямо у входа в школу стояла староста нашего класса, Алина. Та самая, из моих ночных грез. И на ней был белоснежный полупрозрачный комплект с маленькими бантиками на лямках и тяжелый рюкзак за спиной.
Я сглотнул, поправил лямку своего рюкзака и шагнул в школьный вестибюль.
В вестибюле школы пахло мокрой обувью, хлоркой и подростковым потом. Обычно этот запах вызывал у меня тоску, но сегодня я мечтал о тоске. Я мечтал о скучной, серой реальности, где люди покрыты слоями текстиля.
Вместо этого мне пришлось прорываться к гардеробу через плотную толпу полуобнаженных девиц. Девчонки из параллельного «Б» стояли у расписания. Лерка, которая на прошлой неделе высмеяла мои новые кроссовки, сейчас стояла в легкомысленном розовом комплекте в сеточку и пушистых уггах, увлеченно листая чужой телефон. Я шарахнулся от неё, как от чумной, едва не сбив с ног Аньку из своего класса — та была в строгом спортивном белье и почему-то в резиновых сапогах (видимо, на улице обещали дождь).
— Эй, Костян, ты чего дерганый такой? — крикнула Анька мне в спину, недовольно прикрывая грудь руками. Точнее, ей казалось, что она запахивает полы своей куртки-оверсайз. В моем же мире она просто скрестила руки поверх спортивного топа. — Смотрит как маньяк и отворачивается. Совсем в своих танчиках поехал?
— Извини, Ань, зрение подводит! — буркнул я, уставившись в стену, где висел портрет Пушкина. Слава богу, Александр Сергеевич был нарисован в глухом сюртуке, и моя аномалия не трогала классиков литературы.
Я пробирался по коридору, выставив перед собой рюкзак как щит. Девчонки шушукались, провожая меня злыми взглядами. Они думали, что я брезгливо ворочу от них нос или демонстративно игнорирую. А я просто отчаянно пытался не запомнить, у кого из одиннадцатиклассниц на трусах нарисованы миньоны, а кто предпочитает черное кружево с эффектом пуш-ап. Это знание тяготило меня, как проклятие древних богов.
Первым уроком стояла история. Наш кабинет находился на третьем этаже, и к моменту, когда прозвенел звонок, я уже был морально истощен. Но настоящее испытание ждало меня впереди.
Дверь открылась, и в класс вошла Антонина Сергеевна. Ей было тридцать восемь лет — возраст, который в моих геймерских координатах раньше считался «глубокой древностью». Обычно она носила строгие серые брючные костюмы и закрытые блузки, застегнутые на все пуговицы, из-за чего казалась деталью школьного интерьера.
Сегодня Антонина Сергеевна вошла в класс в строгих замшевых туфлях-лодочках... и в ослепительно белых стрингах с точно таким же кружевным лифчиком.
В классе воцарилась тишина. Для всех остальных она, видимо, шуршала своими идеальными брюками. Для меня же это было триумфальное шествие греческой богини посреди провинциальной школы. Её кожа, чуть загорелая после лета, контрастировала с белым кружевом. Она уверенно прошла к доске, положила на стол невидимый журнал (рука просто опустилась на дерево) и повернулась к нам.
— Здравствуйте, садитесь. Сегодня у нас тема: «Крещение Руси и двоеверие», — произнесла она своим обычным, чуть усталым голосом.
Весь урок я сидел на первой парте, превратившись в соляной столп. Моя челюсть медленно стремилась к полу, а правая рука то и дело судорожно вытирала липкий пот со лба. Я не мог перевести взгляд. Физически не мог. Когда Антонина Сергеевна поворачивалась к доске, чтобы написать даты, её белые стринги совершали такие гипнотические микродвижения, что в моей голове сгорали последние остатки здравого смысла.
«Двоеверие, — думал я, шумно сглатывая. — О да, я сейчас нахожусь в самом центре двоеверия. Я верю, что на ней есть брюки, но вижу, что их нет».
Антонина Сергеевна несколько раз ловила мой ошалелый, воспаленный взгляд. Она хмурилась, поправляла несуществующий воротник кофточки и строго кашляла. Я пытался смотреть на карту империи, но на фоне карты стояла женщина в белом белье и рассказывала про языческих идолов.
Наконец, прозвенел звонок. Класс мгновенно наполнился грохотом стульев и радостным гулом.
— Борисов, а тебя я попрошу остаться, — прохладно произнесла Антонина Сергеевна, не глядя на меня и собирая со стола ручки.
Ребята сочувственно переглянулись, а Васька шепнул мне: «Попал ты, бро, она сегодня злая». Если бы Васька знал, насколько она «голая», он бы поменялся со мной местами не глядя.
Когда дверь за последним учеником захлопнулась, в кабинете повисла звенящая тишина. Антонина Сергеевна обошла стол, скрестила руки на груди (прижав белое кружево к коже) и посмотрела на меня сверху вниз.
— Итак, Константин, — медленно начала она, и в её голосе зазвенели опасные нотки. — Может быть, ты объяснишь мне, что это было? Почему ты весь урок так неприлично, я бы даже сказала — вызывающе, разглядывал меня? Ты то и дело вытирал пот, краснел и вел себя так, будто впервые в жизни увидел женщину. Мне показалось, или твои глаза едва не вывалились на твою парту, когда я объясняла реформы Владимира?
Я сидел, вжавшись в стул, и чувствовал, как мое лицо горит так, словно я сам попал под крещение огнем. Нужно было что-то врать. Срочно. Причём так, чтобы меня не исключили из школы и не отправили к психиатру.
— Антонина Сергеевна... — промямлил я, глядя исключительно на её туфли, потому что поднимать взгляд выше было смертельно опасно для моей нервной системы. — Дело в том, что у меня... тяжелая форма астигматизма. Врач сказал, что это из-за компьютерных игр. И сегодня утром у меня начался... оптический кризис.
— Оптический кризис? — она изогнула бровь, и этот жест в сочетании с белым лифчиком выглядел убийственно. — И как же выражается твой кризис, Костя?
— Я... я вижу мир фрагментами, — соврал я, чувствуя, как увязаю в собственном бреду. — Мне кажется, что на людях... не хватает деталей. Например, мне показалось, что вы сегодня забыли надеть... то есть, что ваш костюм слишком... бледный. Белый такой. Сетчатый. И я просто пытался сфокусировать зрение, чтобы понять, где заканчиваетесь вы и начинается исторический контекст!
Антонина Сергеевна молчала примерно полминуты. Я слышал, как тикают настенные часы. Потом она тяжело вздохнула, и её строгий рабочий образ на секунду дал трещину. Она сделала движение рукой, словно поправляла очки на переносице (очков на ней не было), и тихо сказала:
— Послушай меня, Костя. Я знаю, что в вашем возрасте гормоны бьют ключом. Я знаю, что этот белый костюм, который я сегодня надела... ну, брюки и этот трикотажный топ, они сидят довольно плотно. Мне муж утром тоже сказал, что это слишком... вызывающе для школы. Но я не думала, что старшеклассники будут реагировать настолько... анатомически.
Я чуть не поперхнулся собственным слюноотделением. «Белый трикотажный топ и плотные брюки», — пронеслось в моей голове. Так вот во что она верила! Моя суперспособность не просто снимала одежду, она оголяла именно те цвета и структуры, которые скрывались под ней в реальности.
— Иди, Костя, — устало махнула она рукой. — И выпей холодной воды. А лучше — сходи к школьной медсестре, пусть проверит твое давление. На следующий урок истории чтобы пришел с выученными датами, а не с таким... расфокусированным взглядом.
— Спасибо, Антонина Сергеевна! Обязательно зайду к медсестре! — выпалил я, подхватил рюкзак и рванул к выходу так, словно за мной гнались все всадники Апокалипсиса.
Выскочив в коридор, я прислонился к стене и перевел дух. Школьная медсестра. Идея показалась мне здравой. Наша медсестра, Тамара Витальевна, была тихой женщиной неопределенного возраста, которая пахла валерьянкой и старыми карточками. Может, у неё найдутся какие-нибудь капли, которые вернут этот чертов мир в его текстильные границы?
Я решительно зашагал в сторону медкабинета.
 Я целенаправленно пошел по коридору, стараясь держать курс строго по разделительной полосе на линолеуме. На девчонок я принципиально не смотрел. Я шел, уставившись в пространство где-то на уровне их щиколоток, из-за чего моя траектория напоминала походку сильно пьяного пингвина.
Естественно, это не осталось незамеченным.
— Эй, Костян! Ты чё, ослеп? — недовольно окликнула меня Светка из параллельного, мимо которой я пролетел, едва не задев её плечом. Она стояла у окна в весьма агрессивном красном атласном белье и кроссовках, обсуждая с подругами приближающийся зачет. — Че ты харю воротишь? Я с тобой вообще-то поздоровалась!
— Извини, Свет, спешу! К зачету готовлюсь! — крикнул я, не оборачиваясь.
За Светкой послышался возмущенный девичий шепот. Они явно решили, что я либо окончательно зазвездился после своей последней победы в турнире по CS, либо просто сошел с ума и демонстративно презираю весь женский пол. Ну и ладно. Пусть думают что хотят, лишь бы никто из них не заставил меня поднять глаза. Мне хватало Антонины Сергеевны, которая до сих пор стояла у меня перед глазами белым призраком исторического контекста.
Табличка «Медицинский кабинет» показалась мне дверью в спасительный бункер. Я рванул ручку на себя и буквально ввалился внутрь.
Здесь пахло кварцем, спиртом и тем самым специфическим школьным покоем, где можно было официально легализовать свою слабость. Наша медсестра, Тамара Витальевна, была женщиной тридцати пяти лет. Обычно она пряталась за безразмерным, хрустящим белым халатом, который превращал её в подобие медицинского сугроба.
Но не сегодня.
Тамара Витальевна сидела за столом и что-то писала в карточке. На ней были туфли на небольшом каблуке, угольно-черный кружевной лифчик формы «балконнет» и такие же черные ажурные трусики-шортики, которые потрясающе смотрелись на её округлых бедрах. На плече у неё висела тонкая, абсолютно невидимая лямка халата, которую она привычным движением поправила, даже не глядя.
Я судорожно сглотнул и прижал рюкзак к животу поплотнее.
— Тамара Витальевна… мне плохо, — сиплым голосом выдавил я. — У меня это… глаза. Глазное давление. Компьютерный спазм сетчатки. Всё плывет, двоится, резкости нет. Дайте, пожалуйста, какие-нибудь капли. Желательно посильнее. Чтобы прямо… сузить зрачки обратно в череп.
Медсестра подняла на меня свои усталые карие глаза, вздохнула и отложила ручку.
— Опять в свои стрелялки полночи играл, Костя? — мягко, по-матерински пожурила она меня. — Сколько раз говорить: перед монитором нужно делать перерывы. Ладно, садись на кушетку. Есть у меня «Визин», сейчас закапаем, полежишь пять минут, и всё пройдет.
Я послушно опустился на скрипучую дерматиновую кушетку и откинул голову назад, уставившись в потолок, на котором, слава богу, белья не было — только побелка и трещины.
Тамара Витальевна подошла ближе. В её руке был маленький пластиковый флакончик. Она сделала шаг, сокращая расстояние между нами, и наклонилась прямо надо мной, чтобы приподнять мне пальцем верхнее веко.
Когда Тамара Витальевна наклонилась, законы физики и анатомии сработали безупречно. Её грудь под тяжестью наклона подалась вперед, и из глубоких чашечек черного ажурного лифчика аппетитно и плавно выкатилось то, что обычно скрывалось под тремя слоями медицинского хлопка. Она была так близко, что я почувствовал легкий шлейф её духов с запахом лаванды и спирта, а её пышное, подрагивающее декольте оказалось буквально в паре сантиметров от моего носа. Из черного кружева её лифчика грудь едва ли не выпрыгивала мне прямо в лицо.
Внутри меня что-то коротнуло сильнее, чем вчера в системном блоке. Мой мозг просто отключил все сдерживающие центры.
— О-о-о-о-ххх... — издал я глубокий, утробный, вибрирующий стон, в котором смешались восторг, экстаз и полнейшее подростковое отчаяние.
Тамара Витальевна от неожиданности вздрогнула. Пластиковый флакончик выскочил у неё из пальцев и с тихим стуком покатился по полу. Медсестра мгновенно отскочила от меня на два шага назад, её глаза округлились от глубокого недоумения и легкого испуга. Она судорожно прижала руки к груди, как раз поверх черных кружев, с абсолютно диким выражением лица.
— Костя!.. — потрясенно выдохнула она, глядя на меня так, словно у меня прямо сейчас на голове выросли рога. — Ты... тебе что, настолько больно?! Где у тебя колет?!
Я сидел на кушетке с абсолютно пунцовым лицом, понимая, что капли мне уже вряд ли помогут.
Я вышел из медкабинета, шатаясь как выживший после кораблекрушения. В ушах всё еще стоял испуганный голос Тамары Витальевны, но мозг уже не регистрировал внешние раздражители. Уровень гормонального и ментального перегруза достиг той критической отметки, когда система дает сбой и начинает транслировать скрытый код наружу.
Я шел по коридору, абсолютно потерянный, с пустым взглядом, уставленным в никуда, и рюкзаком, волочащимся по полу. И мир вокруг окончательно потерял тормоза.
Навстречу шла староста Алина, та самая, в полупрозрачном белом комплекте с бантиками.
— Костя, ты с ума сошел? Ты почему пропустил… — начала она строгим голосом.
— Белые. Сетчатые. С маленькими шелковыми бантиками по бокам, — монотонно, словно зачитывал системную ошибку, произнес я, глядя сквозь неё.
Алина осеклась на полуслове. Её лицо мгновенно залило пунцовой краской.
— Что?! Да ты… ты хам! Псих недоделанный! — выкрикнула она, но мой абсолютно отрешенный, разбитый вид, лишенный даже намека на пошлую ухмылку, сбил её с толку. Я прошел мимо. Оглянувшись через плечо, я краем глаза заметил, как Алина в полнейшем ступоре и недоумении судорожно одергивает вниз свою идеальную школьную юбку.
Я шел дальше, и слова сами срывались с моих губ, как заклинания.
— Маша, черные спортивные шортики с широкой серой резинкой Calvin Klein, — бросил я проходящей мимо отличнице.
— Ты страх потерял, Костян?! — возмутилась она, но тут же замерла, побледнев. Откуда он мог знать марку её белья, купленного вчера с мамой? Она в недоумении проводила меня взглядом, проверяя пальцами, плотно ли застегнуты пуговицы на её джинсах.
— Катя, бежевые бесшовные. Слипы, — выговорил я в сторону двух сплетничающих у окна девчонок.
— Пошел ты! — огрызнулась Катя, но её рука тут же инстинктивно взлетела к бедру, проверяя плотную ткань строгих брюк. Они обе уставились мне вслед. В их глазах негодование медленно сменялось мистическим ужасом.
Я не выглядел как торжествующий извращенец. Я выглядел как человек, который только что заглянул в бездну и бездна ответила ему детальным описанием трикотажа. Мой разбитый, несчастный вид полностью ломал их привычную картину мира. Девчонки затихали, испуганно переглядывались и судорожно поправляли одежду, свитера и куртки, чувствуя себя абсолютно голыми перед этим странным, полуживым парнем с первой парты.
Я приближался к выходу из школы, оставляя за собой шлейф изнеможения и паранойи. Нужно было срочно уходить. Домой.