Обычный вечер и ночь

    Мы шли с братом Александром по Соляному переулку. Не доходя до Мухинского училища, Саня вдруг застыл. На асфальте лежала пара перчаток, аккуратно, с трагической точностью вдавленная в гудрон проехавшим грузовиком.
Саня посмотрел на них, принял позу провинциального трагика и с надрывом продекламировал:
— Трусы и рубашка лежат на песке… Никто не плывет по опасной реке…
Я почувствовал, что нас затягивает в опасную зону чистой метафизики.
— Саня, — сказал я, — давай перейдем на пиво. От водки у тебя рождаются сентиментальные мысли, а от пива — только физиологическая потребность.
— Давай, — сразу согласился Саня, мгновенно роняя трагическую маску. — Пошли в «стометровку».
Вообще-то, наш маршрут имел четкую и даже благородную цель. Мы направлялись к Эдику. Эдик был преуспевающим галеристом. Его предприятие располагалось непосредственно в холле Мухинского музея. Эдик обладал редким, почти библейским даром: он умудрился завернуть маршруты интуристовских автобусов прямо через «Муху». Иностранцы шли смотреть на прикладное искусство, а натыкались на Эдика. Искусство от этого только выигрывало, Эдик — тем более.
Шурик нес Эдику долг. Ах, как болезненно расставался мой брат с денежными знаками! Для него это была не просто финансовая операция, а ампутация части эго. Поэтому любого, самого ничтожного повода было достаточно, чтобы цивилизованный мир подождал. И мы повернули.
«Стометровка» представляла собой круглосуточный магазин на улице Пестеля. Мы приобрели там пива, несколько пластиковых ванночек с салатом химического цвета и еще какую-то снедь в импортных, шуршащих пачках. После чего переместились в мою мастерскую — благо это было за углом.
На этом самом углу висела мраморная доска в честь защитников полуострова Ханко. Рядом высился солидный гранитный пьедестал. Памятника на нем не было. Сколько я ни напрягал память, я так и не смог вспомнить — стоял ли там хоть кто-нибудь, хотя бы при советской власти. Пьедестал пустовал с каким-то особенным, ленинградским достоинством.
В мастерской мы едва успели расставить пластиковую тару на чертежном планшете и сделать по первому глотку, как раздался звонок.
На пороге стояла Катя.
— Кто там? — спросил я для проформы.
— Это я, Катя.
— Проходи, Катюша. Конечно, я помню, — соврал я, потому что  напрочь забыл про обещанный обжиг. — Вот и печка как раз остыла. Можешь загружать свои стекляшечки, режим я выставлю как надо. Ты к этим сиволапым в Яблоневку больше не езди. Они физику в школе прогуливали. Впрочем, как и ты — в «Мухе». А у нас печь дает точность плюс-минус два градуса. Так что ходи к нам. У нас и дешевле, и, как видишь, радушнее.
Катюшке было слегка за тридцать, но господь наградил ее внешностью вечной школьницы — миниатюрная, хрупкая, с испуганными глазами.
Едва пристроившись на краю стула, Катюшка принялась жаловаться на завуча вечерней школы, где она преподавала рисование:
— Представляешь, эта мегера мне заявляет: «Екатерина Андреевна, я попросила бы вас в стенах учебного заведения носить бюстгальтер!»
Как человек действия и художник, я немедленно запустил руку Катюшке под свитер.
— Действительно, отсутствует, — констатировал я. — Как только эта старая дура углядела?
Шурик, не желая отставать от прогресса, забрался Катюшке под свитер со стороны спины.
— Надо же, — восхитился он, — и сзади ничего нет!
— Вы что, с ума сошли? — заверещала Катя, вяло отбиваясь. — Лапают среди бела дня. Издеваетесь над невинной девушкой!
— Полно тебе, Катя, — осадил ее Саня. — Неужели мы похожи на педофилов? Тебе, дорогая, сначала нужно наростить некоторый объем сзади и спереди, чтобы вызвать у нас подлинный криминальный интерес. Лехаим, брёдерс!
Мы подняли стаканы, но выпить снова не успели. Опять затрещал звонок.
На пороге возникла Оленька — молоденькая продавщица из той самой «стометровки». Оленька утверждала, что ей исполнилось двадцать. Я подозревал, что закон был нарушен как минимум года на два — личико у нее было совсем детское, круглое и озорное.
С разбегу она наградила меня поцелуем, пахнущим карамелью.
— Мита куулу куккуруллу! — выпалила она.
Это был ее фирменный финский привет. Девочка была не без способностей — училась в университете и умудрялась одновременно осваивать пять языков, путая их в самые неожиданные комбинации.
Оленька вытянула шею, пытаясь заглянуть мне за плечо:
— А кто это там у тебя?
Из глубины мастерской доносился утробный хохот Саньки. Я сделал лицо человека, причастного к государственной тайне, и зашептал:
— Брат приехал. Из провинции. Художник, сексуальный маньяк и абсолютно пьян.
Оленька испуганно округлила глаза:
— Я тогда позже зайду. Только ты не напивайся, ладно?
Я чмокнул ее в холодный нос и закрыл дверь.
После этого я решительно загрузил Катины стекляшки в печь и выставил обоих гостей вон.
— Саня, — сказал я на прощание, — отвези Катюху.
«Ну, — подумал я, оставшись один, — теперь надо поработать, пока не явилась очередная муза». Заказ я задерживал самым постыдным образом, виной чему были регулярные и бессмысленные возлияния. Требовалось запечь золотую смальту. Иначе богомольцы из Сергиева Посада вполне могли предать меня анафеме за сорванные сроки сдачи алтаря.
Я загрузил вторую печь. И тут, разумеется, снова нарисовалась Оленька.
Я любил ее писать. Фигурка у нее была точеная, аккуратная, с трогательными ямочками на ягодицах. Настоящая огонь-девка. Иногда она сидела у меня в мастерской сутками. Процесс выглядел циклично: попишем-попишем — отдохнем-полежим, попишем-попишем — отдохнем-полежим. В этом и заключалось подлинное торжество советского неофициального искусства.
Но для искусства час был уже неурочный. Стемнело. Для живописи нужен свет, а свою мощную полуторакиловаттную лампу я неосмотрительно одолжил Валере Плотникову. Валера был фотохудожником. Человеком, несомненно, талантливым, но совершенно лишенным чувства чужой собственности.
Мы попили с Оленькой чайку и легли в люлю. Потешились вдоволь и уснули мирным сном праведников.
Посреди ночи я проснулся от собственного крика. Я сидел на диване и орал, как раненый вепрь. Голос мой в этот момент приобрел несвойственный мне утробный бас. Ужас был абсолютным. Рядом сидела Оленька и тоже орала — но тонким, пронзительным фальцетом. Мы сидели, смотрели друг на друга и выли. От собственного дуэта становилось еще страшнее. Наконец, мы замолчали. В питерском дворе-колодце еще долго металось затихающее эхо.
— Ты чего орешь? — спросил я, тяжело дыша.
— А ты чего?
— Мне приснился кошмар. Будто по мне крыса пробежала.
— И мне, — прошептала Оленька, — тоже крыса.
Я щелкнул выключателем. Мама дорогая… Посреди комнаты на паркете сидела огромная, седая, как старый большевик, крыса. И внимательно смотрела на нас.
Я крикнул «Кыш!» и запустил в нее тапком. Промахнулся. Крыса, не выказывая ни малейшего почтения к искусству, нехотя развернулась и уковыляла в угол, под кучу подрамников.
— Что делать будем? — спросила Оленька.
Я стал мучительно вспоминать, куда задевал мышеловку. В прошлый раз на обычную хлебную корочку я изловил за ночь трех штук. Что за проклятый город: если нет наводнения — жрут комары, если нет комаров — лезут крысы.
Я отыскал капкан, зарядил его хлебом, и мы снова легли.
Через пять минут раздался сухой, страшный стук. Тррах!
Я включил свет. Мышеловка была пуста. Но на деревянной дощечке темнела капля рубиновой крови, а на железной рамке зажало черный крысиный глаз.
Оленька брезгливо взяла глаз двумя пальчиками и посмотрела сквозь него на лампочку.
— Как же она теперь… без глаза-то?
— Да, — согласился я, — чистая трагедия. Лишили старуху органа чувств. Тем более, подозреваю, он у нее был единственный. Судя по тому, как ловко она шлепнулась на нас с потолочной трубы.
У крыс по этим трубам пролегала магистраль. Своего рода транзитное метро. Эта, видимо, сошла с рельсов.
— Медвежонок, — вдруг вкрадчиво спросила Оленька, — ты меня любишь?
— Конечно, рыбочка.
— Съешь глазик.
И она попыталась засунуть мне в рот эту анатомическую деталь. Я с проклятиями отплюнулся. Оленька залилась счастливым хохотом:
— Вот видишь! Не любишь. А я бы съела, если бы ты попросил.
В этот момент резко, как будильник, зазвонил дверной звонок. От неожиданности мы едва не завыли по второму кругу. Я пошел открывать.
На пороге высился пьяный Оленькин отчим. Человек трудной судьбы и суровых силовых ведомств.
— Где моя дочь? — заревел он. — Она у вас? Я знаю, она здесь!
— Врешь, — ответил я с досадой. — У козлов детей не бывает. У козлов только козлята бывают.
Он начал замахиваться. Делал он это так долго, монументально и академично, что я успел не торопясь закрыть дверь. На лестничной клетке что-то глухо упало.
— Рыбочка, — сказал я, возвращаясь, — одевайся. За тобой папа пришёл.
Сдав лапочку менту-импотенту, я наконец-то завалился спать.
Снился мне абсолютный, чистокровный сюрреализм. Будто огромная, слепая и седая крыса-завуч кричит на меня дурным голосом: «Абрамсон! Почему вы сегодня опять без бюстгальтера?!» К ней подходит Оленька в школьной форме с белым фартуком и протягивает на ладони черный крысиный глаз. Из-за угла с маузером наперевес в меня целится отчим, стреляет, но пули с сухим стуком падают на пол, как горох.
Пытаясь дотянуться до отчимского пистолета, я  с грохотом полетел с дивана.
Я сидел на полу, тер ушибленное плечо и бормотал слова старой утренней еврейской молитвы: «Благодарю тебя, Всевышний, возвращающий душу мою по утрам в целости… Велика вера моя в тебя».
За окном занималось бледное петербургское утро. Жизнь продолжалась, хоть и не имела к этому никаких видимых причин. И я снова заскучал по солнцу и оливковым рощам.