Булгаков. Белый крест над Городом. Глава четвёртая

                135 лет со дня рождения М. А. Булгакова


                СУДЬБА БУЛГАКОВА И ДНИ ТУРБИНЫХ


                Часть I. Белый крест над Городом

Но лучше всего сверкал электрический белый крест
в руках громаднейшего Владимира на Владимирской
горке и был он виден далеко...

Б у л г а к о в


                Глава четвёртая

    Конец ноября 1918 года накрыл Киев стылой, звенящей тишиной — такой обманчивой, что она казалась предвестником бури. На фоне политической трясины, когда земля будто шаталась под ногами, большевики спешно сколотили две повстанческие дивизии и бросили их в бой — против областей, которые ещё числились за Директорией Петлюры. Власть здесь держалась на нитке, и эта нитка вот-вот должна была лопнуть.
   Декабрь обрушился на город лавиной. Булгаков видел всё своими глазами: как гетманское правительство, теряя остатки достоинства, бежало, бросая войска на произвол судьбы; как тут же, будто голодные волки, сошлись в кровавой схватке белогвардейские части и петлюровские отряды. В этом хаосе, среди криков, лязга оружия и топота сапог, 13 декабря доктора Булгакова мобилизовали в гетманские войска. Он прослужил ровно сутки — до того, как всё рассыпалось, как карточный домик от лёгкого сквозняка. И в этом мгновении ему открылась странная, горькая правда: он не дезертировал, но чувствовал себя дезертиром — человеком, которого война обогнала, оставив одного на пустом плацу. Позже он будет возвращаться к этим дням снова и снова — в «Белой гвардии», в «Днях Турбиных», в «Необыкновенных приключениях доктора», пытаясь выговорить то, что застряло в горле.
    Вскоре в городе установилась петлюровщина. «Хуже неё ничего на свете не может быть», — прошепчет он позже, и в этих словах будет не публицистическая злость, а ледяная усталость человека, который слишком много увидел. Петлюровцы шли по дворам, как охотники по следу: выламывали двери, вглядывались в лица, искали офицеров. А по ночам на Владимирской горке, в глухой темноте, тайно и подло расстреливали большевиков. Город дышал страхом, и этот страх пропитывал каждый дом, каждую улицу, каждый снежок, падавший с неба.
    Пролетел над Турбиными закованный в лёд и снегом запорошенный январь 1919 года, подлетел февраль и завертелся в метели...
   В «Белой гвардии» эта вьюга — не просто погода. Это сама судьба, которая кружится вокруг дома Турбиных, заметая следы, стирая границы между сном и явью. Второго февраля по турбинской квартире прошла чёрная фигура с обритой головой, прикрытой чёрной шёлковой шапочкой: воскресший Турбин. Он изменился — не так, как меняются люди от усталости, а так, будто кто-то вырезал из его лица прежнюю жизнь, оставив только тени. Две складки у углов рта, казалось, присохли навсегда. Цвет кожи стал восковым, глаза запали в тенях и сделались неулыбчивыми и мрачными.
    «В гостиной Турбин, как сорок семь дней тому назад, прижался к стеклу и слушал, и, как тогда, когда в окнах виднелись тёплые огонечки, снег, опера, мягко слышны были дальние пушечные удары. Сурово сморщившись, Турбин всею тяжестью тела налёг на палку и глядел на улицу. Он видел, что дни колдовски удлинились, свету было больше, несмотря на то, что за стеклом валилась, рассыпаясь миллионами хлопьев, вьюга. Мысли текли под шёлковой шапочкой, суровые, ясные, безрадостные. Голова казалась лёгкой, опустевшей, как бы чужой на плечах коробкой, и мысли эти приходили как будто извне и в том порядке, как им самим было желательно. Турбин рад был одиночеству у окна и глядел...»
    Сроку петлюровщине было отпущено полтора месяца — и этот срок истекал. К его концу двадцатисемилетнего врача Михаила Булгакова снова мобилизовали, теперь уже петлюровцы. Два дня, может, чуть больше — ничтожная цифра в календаре, но целая бездна в человеческой душе. На Слободке он стал свидетелем зверского убийства: человека волокли по снегу, били шомполом, и кровь алела на белом, как проклятие. Эта сцена, страшная в своей будничности, позже с пугающей точностью оживёт на последних страницах «Белой гвардии»:
    «В ночь со второго на третье февраля у входа на Цепной Мост через Днепр человека в разорванном и чёрном пальто, с лицом синим и красным в потёках крови волокли по снегу два хлопца, а пан куренной бежал с ним рядом и бил его шомполом по голове...»
    К началу февраля большевистские войска подошли к Киеву, и город замер в ожидании, как перед ударом грома. В ночь на третье февраля Булгаков бежал из отступающих петлюровских частей.
    «...Бежали серым стадом сечевики. И некому их было удерживать. Бежала и синяя дивизия нестройными толпами, и хвостатые шапки гайдамаков плясали над чёрной лентой....» («Белая гвардия»)
    А в рассказе «Я убил» он поймает и удержит в словах это состояние — смесь страха, решимости и почти детской растерянности:
    «Грозный город, грозные времена… И видал я страшные вещи, которых вы, москвичи, не видали. Это было в 19-м году, как раз вот 1-го февраля. Сумерки уже наступили, часов шесть было вечера. За странным занятием застали меня эти сумерки. На столе у меня в кабинете лампа горит, в комнате тепло, уютно, а я сижу на полу над маленьким чемоданчиком, запихиваю в него разную ерунду и шепчу одно слово: — Бежать, бежать...»
    Он запихивал в чемоданчик стетоскоп, папиросы, подштанники — и каждый предмет казался нелепым, чужим, будто из прошлой жизни. А за окнами, за замазанными зимними рамами, глухо, но отчётливо слышались раскаты орудий. С Алексеевского спуска, где он жил на крутизне, был виден весь Подол, огни, ползущая с Днепра тьма. И каждый удар пушек заставлял его шептать: «Дай, дай, ещё дай…» — словно он хотел дослушать приговор до конца.
    Весь город знал: Петлюра вот-вот уйдёт. И ждали этого не просто с нетерпением — с облегчением, почти с восхищением. Погромы вспыхивали поминутно, убийства стали обыденностью, по улицам носились автомобили с людьми в папахах с красными галунами, пушки гремели и днём, и ночью. Даже воздух, казалось, стал тяжелее от напряжения. А под окнами Булгакова, на снегу, лежали два трупа — один в серой шинели, другой в чёрной блузе, оба без сапог. И люди шарахались от них, сбивались в кучки, смотрели, а простоволосые бабы выскакивали из подворотен, грозили кулаками в небо и кричали: «Ну, погодите. Придут, придут большевики!»
    Ещё одна сцена из «Белой гвардии» передаёт этот нервный пульс тех часов — будто город затаил дыхание:
    «Сегодня ночью, не позже, свершится, не будет больше Пэтурры… А был ли он?.. Или это мне всё снилось? Неизвестно, проверить нельзя. Лариосик очень симпатичный. Он не мешает в семье, нет, скорее нужен. Надо его поблагодарить за уход… А Шервинский? А, чёрт его знает… Вот наказанье с бабами. Обязательно Елена с ним свяжется, всенепременно… А что хорошего? Разве что голос? Голос превосходный, но ведь голос, в конце концов, можно и так слушать, не вступая в брак, не правда ли... Впрочем, неважно. А что важно? Да, тот же Шервинский говорил, что они с красными звёздами на папахах… Вероятно, жуть будет в Городе? О да... Итак, сегодня ночью… Пожалуй, сейчас обозы уже идут по улицам...»
    3 февраля 1919 года петлюровцы без боя оставили Киев. 5 февраля в город вошли большевики.
    Весна принесла новые флаги и новые лозунги. Улицы расцветились транспарантами: «Мир хижинам — война дворцам!» Город пытался улыбаться новыми красками, но улыбка выходила кривой. С 8 по 10 марта на Всеукраинском съезде Советов официально провозгласили создание Украинской Советской Социалистической Республики (УССР). И всё лето Киев жил под советской властью, будто примеряя на себя новую судьбу.
    «На третьем пути стоял бронепоезд. Наглухо, до колес, были зажаты площадки в серую броню. Паровоз чернел многогранной глыбой, из брюха его вываливался огненный плат, разлегаясь на рельсах, и со стороны казалось, что утроба паровоза набита раскаленными углями. Он сипел тихонько и злобно, сочилось что-то в боковых стенках, тупое рыло его молчало и щурилось в приднепровские леса. С последили площадки в высь, черную и синюю, целилось широченное дуло в глухом наморднике верст на двенадцать и прямо в полночный крест.
    Станция в ужасе замерла. На лоб надвинула тьму, и светилась в ней осовевшими от вечернего грохота глазками желтых огней. Суета на ее платформах была непрерывная, несмотря на предутренний час. В низком желтом бараке телеграфа три окна горели ярко, и слышался сквозь стекла непрекращающийся стук трех аппаратов.   По платформе бегали взад и вперед, несмотря на жгучий мороз, фигуры людей в полушубках по колено, в шинелях и черных бушлатах. В стороне от бронепоезда и сзади, растянувшись, не спал, перекликался и гремел дверями теплушек эшелон.
    А у бронепоезда, рядом с паровозом и первым железным корпусом вагона, ходил, как маятник, человек в длинной шинели, в рваных валенках и остроконечном куколе-башлыке. Винтовку он нежно лелеял на руке, как уставшая мать ребенка, и рядом с ним ходила меж рельсами, под скупым фонарем, по снегу, острая щепка черной тени и теневой беззвучный штык. Человек очень сильно устал и зверски, не по-человечески озяб. Руки его, синие и холодные, тщетно рылись деревянными пальцами в рвани рукавов, ища убежища. Из окаймленной белой накипью и бахромой неровной пасти башлыка, открывавшей мохнатый, обмороженный рот, глядели глаза в снежных космах ресниц. Глаза эти были голубые, страдальческие, сонные, томные.
     Человек ходил методически, свесив штык, и думал только об одном, когда же истечет, наконец, морозный час пытки и он уйдет с озверевшей земли вовнутрь, где божественным жаром пышут трубы, греющие эшелоны, где в тесной конуре он сможет свалиться на узкую койку, прильнуть к ней и на ней распластаться. Человек и тень ходили от огненного всплеска броневого брюха к темной стене первого боевого ящика, до того места, где чернела надпись: "Бронепоезд «Пролетарий»» «Белая гвардия»).
     Но не все были готовы принять новую власть. Крестьянские атаманы поднимали головы, бросая вызов новой власти. Красная армия, зажатая между фронтами, вынуждена была сдать Правобережье Петлюре. И тут события понеслись вскачь: белым хватило двух недель, чтобы разгромить противника. Петлюровцы сдавались в плен, галицкие части уходили к Деникину, гайдамаки бунтовали, даже личная охрана Петлюры вышла из повиновения. А сам он бежал на Волынь, оставляя за собой только слухи и легенды.
     12 августа 1919 года в Таганроге  генералом Деникиным было подписано обращение  к населению Малороссии. В документе, в частности, говорилось :
    «Доблестью и кровью армий одна за другой освобождаются русские области от ига безумцев и предателей, давших обманутому народу рабство вместо счастья и свободы.
    К древнему Киеву, «матери городов русских», приближаются полки в неудержимом стремлении вернуть русскому народу утраченное им единство. То единство, без которого великий русский народ, обессиленный и раздробленный, теряя молодые поколения в братоубийственных междоусобиях, не в силах был отстоять свою независимость. То единство, без которого немыслима полная и правильная хозяйственная жизнь, когда север и юг, восток и запад обширной державы в свободном обмене несут друг другу все, чем богат каждый край, каждая область. То единство, без которого не создалась бы мощная русская речь, в равной доле сотканная вековыми усилиями Киева, Москвы и Петрограда.<...>
    В борьбе за Единую и Неделимую Россию я призываю всех верных сынов Родины к деятельной поддержке армии, несущей исстрадавшемуся народу избавления от большевистского ига.
    Пусть все, кому дороги счастье и величие Родины и успех наших армий в их неудержном порыве к сердцу России - Москве, неустанно работают над созданием и укреплением в ближайшем и дальнем тылу прочной опоры для бойцов, сражающихся на фронте за величие и единство России».
    К концу августа вокруг Киева с трёх сторон стягивались деникинско-петлюровские клещи. 30 августа Красная армия оставила город. Вверх по Днепру уходили пароходы, последними, отстреливаясь, уходили катера знаменитого «матроса Полупанова». С горы во дворе булгаковского дома это, должно быть, было хорошо видно: чёрные силуэты судов на свинцовой воде, вспышки выстрелов, тонкая струйка дыма, растворяющаяся в сером небе. 31 августа в город вошли петлюровские войска.  На здании городской думы вывесили плакат: «Да здравствует самостийная Украина!» Газеты успели объявить, что днём ожидается приезд Симона Петлюры.
    Главнокомандующий  Вооружёнными Силами на Юге России генерал-лейтенант А. И. Деникина писал: «Шесть режимов, сменившихся до того на Украине, и явная слабость всех их вызвали вообще в народе обострение тех пассивно-анархических тенденций, которые были в нем заложены извечно. Вызвали неуважение к власти вообще, независимо от ее содержания. Безвластие и безнаказанность таили в себе чрезвычайно соблазнительные и выгодные перспективы по крайней мере на ближайшее время, а власть, притом всякая, ставила известные стеснения и требовала неукоснительно хлеба и рекрут» (А.И. Деникин.  Очерки русской смуты .)