Так вот оно что...

  1718 год. Осень.
  Боярин Артамон Никитич Стрешнев стоял у разобранного окна своего нового петербургского дома и сердито-обиженно смотрел на серую воду Мойки. Нанятый за два серебряных рубля при царском дворе мастер менял слюдяные вставки в этом окне на новое изобретение — стекло, которое было еще с пузырьками, но гораздо лучше пропускало свет, нежели слюда.
  В груди боярина все еще клокотало опосля вчерашнего: царь Петр Первый его, потомка древнего рода, заставил танцевать какой-то дурацкий менуэт с девицей, которую он на дух терпеть не мог, а потом придворные еще и смеялись над тем, как он путался в шагах.
  Это был позор похлеще, чем в 1705 году, когда царь издал указ о бородах: всем, кроме духовенства, предписывалось брить бороды, а кто не хотел — платил налог и носил специальный «бородовой знак». Для старого боярина это был не просто каприз царя, а удар по чести и родовому достоинству. Артамон Никитич дотронулся до гладко выбритой щеки и поморщился от воспоминаний. В то время это было не просто бритье — это было лишение знака достоинства.
  «Я больше не появлюсь при дворе, — решительно подумал он. — Пусть делают что хотят. Я не стану участвовать в этом балагане, коли такая обида гложет!»
И перестал бывать на царских ассамблеях.
  Через неделю к нему явился гонец с короткой запиской от самого государя: «Приезжай завтрева утром в Летний дворец. Не медли».
  Артамон Никитич приехал с гордо выпрямленной спиной, готовый к любому выговору, но не к тому, что увидел.
  На дворе, рядом с конюшнями, стояла водовозная телега — простая, грубая, с большой деревянной бочкой. Рядом — пара крепких мужиков в простых кафтанах, державших под уздцы смирную лошадку. Пахло дегтем и навозом. Боярин сморщил нос.
  Вышедший во двор Петр встретил его не гневом, а насмешливым прищуром.
  — Ты, Артамон Никитич, нынче обижен, — спокойно сказал царь, положив ему длань на плечо. — Дабы успокоить твой горячий норов, я решил, что неплохо будет тебе повозить воду чистую, для продажи предназначенную, созерцая на ходу жизнь люда простого. Недели хватит. По Мойке будешь возить. От родника у Летнего сада до Сенатской площади и обратно. Понятен ли тебе мой указ, ослушников которого розгами и батогами поучают прилюдно? Так что — окстись и приступай нынче же.
  Боярин побледнел:
  — Государь, да как же… Я — Стрешнев!
  — А нынче — водовоз, — моментально озлобившись, жестко отрезал Петр. — И не просто так. Цену за бочку держишь по указу: не больше положенного. И чтоб без обмана, как давеча с купцом Свешниковым. Народ смотрит, видит, докладывать изволит. Все! Переоденься соответственно должности.
  И вот так гордый, обиженный боярин оказался у оглобель, рядом с простыми мужиками. Лошадь тянула телегу, колеса скрипели по утоптанной земле, бочка покачивалась. Он шел рядом, держа поводья, и в душе у него все переворачивалось. На первых порах на него показывали пальцем уличные мальчишки, которых испуганные родители тут же загоняли домой, с опаской озираясь и перекрещиваясь на ходу. За спиной его шептались торговки, за каждым углом хихикали уличные зеваки. Кто-то посмелее даже крикнул: «Глянь, ядрёна вошь, боярин-водовоз!» — и толпа рассмеялась.
  Но с каждым днем насмешки становились тише. К третьему дню и вовсе стихли. Люди спокойно подходили с ведрами, платили положенную цену, брали воду. Один старик, принимая ведро и вкладывая боярину в руку новую медную копейку с Георгием Победоносцем, тихо, но внятно сказал:
  — Тяжело, видать, тебе, господин. Но вода у тебя чистая, вкусная. Спасибо тебе со всем моим уважением. Не обессудь.
  Артамон Никитич впервые за эти дни посмотрел прямо на человека — не сверху вниз, а как равный. И кивнул. Что-то в нем с треском сломалось, и ему задышалось легко, как на лугу росистым утром под пение жаворонка в небе.
  Дальше он работал легко и даже с некоторым азартом.
  К концу недели он уже знал имена всех водовозов, с которыми работал, и даже сдружился с некоторыми. Знал не понаслышке, какой родник дает самую прозРАЧную воду. Сам не отказывал в помощи, если приходилось качать воду из колодца. Дело у него спорилось. Умение было. Хватке можно было завидовать. Люди простые его зауважали: не чванливый, не сторонится их, нос не задирает.
  В последний день, когда Петр снова вызвал его к себе, боярин пришел не с обидой, а с уверенным и четким докладом:
  — Государь, указанная цена на воду держится, но родник у сада быстро мелеет. Надо бы новый искать, да телеги укрепить — дорога по набережной разбита безбожно, черт ногу сломит. Негоже так.
  Петр усмехнулся, но в глазах мелькнуло одобрение.
  — Нынче ты говоришь как государев человек, а не как обиженный боярин.
Похлопав того по плечам, царь обнял его и проговорил что-то вполголоса на ухо. Оба улыбались, расставаясь.
  С тех пор Артамон Никитич поставку этой воды сам и наладил. И поговорка, что раньше воспринималась насмешкой, стала для него почти что похвалой.
  Когда много позже домочадцы спросили его, что мол такого ему сказал Петр, он ответствовал: «На обиженных воду возят».
  Так и повелось.
  А может, и не повелось.
  А может, и не так.
  Кто знает?..


Рецензии