Иваново детство-2. 8. Бабушка Мария

Иваново детство
Часть 2. Дорога длинною в жизнь
Глава 8. Бабушка Мария

Осеннее утро
Утро началось с того, что деревня будто решила напоследок показать, что умеет быть не только суровой, но и ласковой. Солнце встало ясное, холодное, но лучи его падали на крыши ровно и спокойно, будто хотели согреть всё, до чего дотянутся. Воздух звенел от мороза, но не кусался, а скорее бодрил, как крепкий квас.
В доме Соловьёвых всё шло своим чередом, но с той особой собранностью, когда каждый знает своё дело и делает его без лишних слов. Василий Никитич ещё до рассвета вышел во двор — вместе с другими мужиками собирался заняться ремонтом сельхозинвентаря. Телеги стояли рядком у сарая, словно послушные кони, и ждали, когда их приведут в порядок. Колёса снимали, осматривали каждую спицу, проверяли ось, а потом густо смазывали дёгтем — чтобы зимой не скрипели, чтобы по снежному насту шли ровно, не подводили в дороге.
— Сегодня главное — телегу поправить, — говорил Василий Никитич, постукивая молотком по гайке. — Зима близко, а нам ещё дрова возить, сено. Без телеги как без рук.
Рядом крутился Иван, старался быть полезным: подавал ключи, держал колесо, сметал стружки. Ему хотелось, чтобы отец видел: он уже не просто мальчишка, который смотрит, а помощник, на которого можно положиться.

Тем временем женщины хлопотали по-своему. Ольга Терентьевна вместе с Нюрой  ушли на ферму: надо было проверить, как устроились телята, не дует ли в телятнике, не промокли ли подстилки. Евдокия работала в свинарнике — там тоже дел хватало: почистить, подстелить свежей соломы, проверить, хватает ли корма.
А Мария, старшая дочь, осталась в доме с младшими: Галя уже бегала по избе, как юркий солнечный зайчик, а Сева, годовалый, пока только цеплялся за лавку и делал первые неуверенные шаги. Мария смеялась, подхватывала его, помогала устоять, а Галя кружилась рядом и требовала, чтобы ей тоже дали «помогать».
— Ты уже большая, — говорила Мария. — Помогай: принеси тряпку, подмети у порога, посмотри, не убежал ли Сева к двери.
Галя кивала серьёзно, будто принимала важное поручение, и тут же принималась за дело — пусть и не очень ловко, зато от всей души.

Дорогие гости
А ближе к полудню у калитки раздался знакомый скрип колёс, звонкий цокот копыт и чей-то весёлый окрик:
— Эй, хозяева! Открывайте ворота, гости едут!
Иван первым выскочил во двор. На телеге, запряжённой молодым жеребцом по кличке Матрос, сидели гости. Первым он узнал бабушку Марию — ту самую, что была второй женой отца Ольги Терентьевны. Рядом с ней — её сын Николай, знатный кузнец из Тенеево, крепкий, с руками, будто выточенными из дуба. А рядом с ним — мальчишка лет десяти, Ваня, сын Николая. И ещё один молодой мужчина, с прямой спиной и внимательными глазами, — Яков Терентьевич, младший брат Ольги, сын бабушки Марии.
Иван замер на секунду, а потом бросился к телеге:
— Дядя Яков! Вы приехали!
Яков улыбнулся, легко спрыгнул на землю, подхватил Ивана, приподнял, будто проверяя, насколько тот подрос, и поставил обратно:
— Ну, здравствуй, племяш. Да ты вон какой стал — скоро, глядишь, сам телеги чинить будешь.
Ольга Терентьевна, услышав голоса, выбежала из дома, накинув на плечи платок. Лицо её сначала озарилось радостью, а потом чуть дрогнуло — так бывает, когда встречаешь родного человека и сразу вспоминаешь всё: и детство, и заботы, и те дни, когда было тяжело, но рядом были свои.
— Мама… — тихо сказала она, подходя к бабушке Марии. — Как же я рада вас видеть.
Бабушка Мария обняла её крепко, по-матерински, хотя и не была ей родной матерью по крови, но столько лет прожили под одной крышей, столько дел переделали вместе, что родство это было крепче иного кровного.
— Родная моя, — прошептала бабушка Мария. — Как живёшь? Как дети? Как дом?
Ольга только кивнула, не находя слов, и прижалась к её плечу. В этом объятии было всё: и благодарность, и память, и простое человеческое тепло, которое в деревне ценили дороже любого богатства.
Василий Никитич подошёл, поздоровался с Николаем и Яковом за руку — крепко, без лишней суеты. Потом помог снять с телеги вещи, мешки с гостинцами, какие-то инструменты, что привёз Николай.
— Проходите в дом, — сказал Василий. — Сейчас самовар поставим, чаю попьём, расскажете, как живёте.

Беседа за столом
В избе сразу стало шумно и весело. Галя крутилась вокруг Вани, сына Николая, и требовала, чтобы он с ней поиграл, Сева тянул ручки к дяде Якову, будто чувствовал: этот человек пришёл издалека, но он свой. Мария, Нюра и Евдокия хлопотали у стола: резали хлеб, доставали из печи пироги с капустой, наливали молоко в глиняные чашки.
Когда все расселись, когда чашки наполнились горячим чаем, когда на столе появились пироги и солёные огурцы, разговор пошёл неспешно, по-деревенски.
Николай, откинувшись на лавку, улыбнулся:
— В Тенеево всё по-старому. Только кузня моя теперь не просто кузня, а почти мастерская. Всё просят: кому подкову, кому ось поправить, кому плуг подлатать. Работы хватает.
Яков сидел прямо, но без напряжения, и в его взгляде было что-то новое — не городская спесь, а собранность человека, который видел больше, чем другие.
— Я ведь сейчас из Гатчины, — сказал он, когда разговор немного стих. — Служил в 19;м артиллерийском полку. После службы продолжил учёбу в полковом учебном центре, а теперь помощником командира взвода назначен.
Ольга слушала, и в её глазах светилась тихая гордость: брат не просто вырос, он стал человеком, на которого можно положиться.
— Расскажи, Яша, — тихо попросила она. — Что там, в армии? Какие настроения?
Яков чуть помолчал, будто подбирая слова, чтобы не напугать, но и не солгать.
— Время сейчас непростое, — сказал он спокойно. — Международная обстановка напряжённая. Все чувствуют: мир будто на краю стоит. В армии настроение одно: быть готовыми. Не для того, чтобы искать драки, а чтобы защитить свой дом, свою землю, своих близких. Учат нас крепко, не жалея сил. Потому что знают: если придёт беда, стоять надо будет насмерть.
В избе стало тише. Даже Галя притихла, будто почувствовала: дядя говорит о чём-то очень важном.
— Но мы не боимся, — добавил Яков, чуть мягче. — Потому что знаем: за нами — дом. За нами — семья. За нами — вся наша земля. И если придётся встать на её защиту, мы встанем.
Василий Никитич кивнул:
— Правильно говоришь. Дом надо беречь. И трудом, и словом, и, если надо, делом.

Дело мастера боится
После чая мужчины вышли во двор — Яков и Николай хотели посмотреть, как мужики телеги чинят, да и самим руки размять. Николай сразу взялся за инструмент, будто и не уезжал никуда: проверил колесо, подкрутил гайку, показал, как лучше ось смазать. Яков стоял рядом, смотрел, запоминал, а потом и сам взялся помогать.
А женщины остались в доме, но не сидели без дела. Бабушка Мария села рядом с Меланьей, и они заговорили о своём, о женском: о заготовках, о том, как лучше хранить овощи, чтобы до весны хватило, о том, какие травы сушить, чтобы зимой не болеть.
Меланья слушала, кивала, а потом тихо сказала:
— Хорошо, когда род держится. Когда и старшие вместе, и молодые рядом. Тогда никакая беда не страшна.
Ольга, стоявшая у окна, смотрела, как во дворе мужчины работают, как Иван подаёт им инструменты, как Ваня, сын Николая, бегает рядом и старается быть полезным. Ей вдруг стало спокойно на душе: дом полон, род рядом, дела делаются, а значит, и жизнь идёт правильно.

К вечеру, когда солнце уже садилось, окрашивая небо в розовые и золотые тона, в избе снова собрались все вместе. На столе появился большой пирог, который бабушка Мария привезла с собой, и все сели рядом — старшие и младшие, родные и почти родные, но все свои.
Яков, глядя на племянников, тихо сказал:
— Вы растите крепкими. Учитесь работать, слушайте старших, берегите семью. И помните: сила не в том, чтобы быть громче всех, а в том, чтобы стоять за своё.
Иван слушал, и ему казалось, что эти слова — как зарубка на сердце: их нельзя забыть, потому что они про самое главное.
Потом пели негромко старинные песни, те самые, что бабушка Меланья помнила с детства, и голос её, хоть и стал тише, всё равно звучал сильно, будто в нём жила вся память рода.

Чувашская кухня
Вечер в избе Соловьёвых опустился мягко, будто сам хотел стать частью этого редкого, дорогого дня, когда род собрался вместе. Лампочка Ильича горела ровно, и её свет ложился на стол, накрытый по-праздничному: не богато, но с душой, так, как умеют в чувашской деревне — каждое блюдо будто говорит: «Мы трудились, мы берегли, мы рады вам».
На столе стояли традиционные угощения. В большой глиняной миске дымился шурпе — наваристый мясной суп с картофелем и луком, пахнущий укропом и домашним теплом. Рядом — тарелка с хуран кукли, варениками с творогом и зелёным луком, чуть присыпанными сливочным маслом. На отдельном блюде лежали й;ва — жареные лепёшки из пшеничной муки, пышные и золотистые, такие, что от одного запаха хочется скорее отломить кусочек. В плетёной корзинке — тёмный, плотный  хлеб, испечённый Ольгой Терентьевной ещё утром, когда небо было серым, а воздух — колючим от холода. В крынках — свежее молоко и густой тур;х (простокваша), а на краю стола — блюдце с мёдом, который дед Никита Назарович собирал ещё в прошлом году, когда пчёлы летали лениво, но щедро.
Гости и хозяева сели за стол не торопясь, по обычаю: сначала старшие, потом молодые, а детей посадили поближе к середине, чтобы им всё было видно и слышно. Бабушка Мария, сидевшая рядом с Меланьей, чуть наклонила голову и тихо сказала:
— Пусть еда будет во благо, пусть труд, вложенный в неё, вернётся сторицей, а дом будет полон радости.

Чувашская песня
Ужин шёл неспешно. Ели с уважением к хлебу, не роняя крошек, говорили негромко, делились новостями. Николай рассказывал, как в кузнице искрами сыплет, когда железо куёт, и как молодой жеребец Матрос всё норовит потянуть поводья, будто уже чувствует себя настоящим конём. Яков говорил о службе, о товарищах, о том, как важно стоять плечом к плечу — и в строю, и в жизни.
А когда тарелки опустели, а чашки с травяным чаем остыли, в избе стало тихо — но не пусто, а так, будто тишина сама ждала песни.
Бабушка Меланья чуть приподняла голову, прислушалась к этой тишине, а потом тихо запела. Голос её был негромким, но глубоким, будто шёл из самой земли:

«Атал, Атал, асла Атал,
Сан черемпе юрласа юрлатап.
Таван сер, таван сершыв,
Эс сер синчи пер таван…»

«Волга, Волга, великая Волга,
Пою о тебе сердцем своим.
Родная земля, родная сторона,
Ты — единственная родная на свете…»

Мария, Нюра и Евдокия подхватили мелодию, и она поплыла по избе, обнимая каждого, будто тёплый платок в морозный день. Даже Галя, сидевшая на коленях у Ольги, перестала крутиться и замерла, прислушиваясь к словам, которых ещё не понимала, но которые уже чувствовала сердцем.
Потом запели другую песню — про деревню, про труд, про то, как дорога каждая тропинка, каждый дом, каждый человек. И в этих песнях не было ни крика, ни хвастовства — только тихая, крепкая любовь к своей земле, к своему роду, к своему дому.

Чувашские легенды
Когда песни стихли, в избе снова стало тихо, и именно в эту минуту за окном, в тёмном поле, раздался протяжный, низкий волчий вой. Он прокатился по деревне, будто ветер пробежал по сухой траве, и замер где-то за околицей.
Галя вздрогнула и прижалась к матери. Ольга обняла её, прижала к себе, но не стала пугать, а тихо сказала:
— Не бойся, доченька. Это волки. А в наших краях к ним с уважением относятся. Они не просто звери — они хранители леса, духи предков, которые оберегают природу и обладают особой мудростью.
Бабушка Мария кивнула, будто ждала этого воя, как знака, что пора рассказать ещё одну легенду. Она чуть наклонилась вперёд, посмотрела на внуков, на племянницу, на гостей, и заговорила:
— Расскажу вам про солнце и злую колдунью Вупар. По преданию, за долгую зиму злые духи, посланные старухой Вупар, нападали на солнце и хотели стащить его в преисподнюю, чтобы мир навсегда остался во тьме. Но чувашские батыры не дали этому случиться. Семь дней и ночей они сражались с слугами колдуньи, не зная сна и отдыха, не щадя себя. И в конце концов одолели их, освободив солнце. С тех пор считается, что каждый рассвет — это победа света над тьмой, добра над злом, жизни над холодом.
В избе стало тихо, будто все боялись спугнуть эти слова. Иван сидел, не шевелясь, и ему казалось, что он слышит тот далёкий бой: звон мечей, крики батыров, вой ветра и злое шипение духов Вупар.
— А волки… — вдруг тихо сказала бабушка Меланья, словно подхватывая рассказ, — волки в наших легендах — не просто звери. Они — предводители, путеводители, покровители народа. Есть древняя история о том, как наш народ жил когда-то в тёплой стране на морском побережье. Их подчинил один царь, который каждый год забирал себе самых красивых  девушек. Жён у него было много, но детей не было. И вот однажды он сказал: «Как только одна из моих жён родит мне сына, я дам всему народу свободу». Через год жена родила сыновей-близнецов, и царь сдержал слово — наш народ получил свободу.
Меланья помолчала, будто давая этим словам улечься в тишине.
— Но старейшины поняли: свобода — это дар, который легко потерять. И решили уйти, переселиться на новые земли, пока царь не передумал. Повели народ в путь. Но заблудились и очутились в голой пустыне. Люди изголодались, ослабли, и казалось, что конец близок. В это время они заметили, что их сопровождает волк. Он не приближался, не пугал, но и не уходил, держался ровно на той дистанции, которая говорит: «Я с вами». И тогда старейшины сказали: «Пусть волк станет вождём нашего племени, и мы пойдём за ним».
Она снова помолчала, и все будто увидели эту картину: усталых людей, пустыню, и одинокого волка впереди, который знает дорогу.
— И они шли за ним семьдесят семь светлых дней и семьдесят семь ночей. Отдыхали там, где останавливался волк. И на семьдесят седьмой день вышли на берег большой реки. Так волк спас весь чувашский народ. С тех пор он — символ воинской доблести, путеводитель и покровитель. И когда мы слышим его вой в темноте, мы не должны бояться. Мы должны помнить: где-то рядом идёт тот, кто знает путь, кто хранит наш род, кто не даст нам сбиться с дороги.
За окном снова раздался вой — не угрожающий, а будто зовущий: «Я здесь. Я с вами».
Иван посмотрел на бабушку, потом на маму, на дядю Якова,  на всех, кто сидел за столом. Ему вдруг стало спокойно: пусть за окном темно и холодно, пусть мир большой и порой страшный — но здесь, в этой избе, есть те, кто знает, как держать дом, как хранить род, как идти вперёд.

Большая семья
Потом разговор пошёл о будничном: Николай вспоминал, как в детстве они с Ольгой бегали по полям, Яков рассказывал про армейские будни, но даже в этих простых словах чувствовалось то же самое — связь поколений, память, сила рода.
Перед сном, когда младшие уже спали, укрытые тёплыми одеялами, взрослые ещё долго сидели у печки, говорили о важном и неважном, и казалось, что в этом доме, в этой деревне, в этой семье есть что-то такое, что не сломает ни ветер, ни время, ни любая беда.
Лампочка Ильича горела ровно, освещая лица, и в её свете все казались чуть моложе, чуть добрее, будто сама эта лампочка была частью дома, частью семьи, частью той самой силы, которая держит род и не даёт ему рассыпаться.

Спать гости легли на сундуках с соломенными матрасами и ватными одеялами, бабушки на почётном месте — на печи, дети — на полатях,  молодёжь — на лавках, а хозяева улеглись на полу, расстелив  рогожи и тюфяки, набитые сеном и лузгой.
 Так прошёл последний октябрьский вечер  в Старом Буянове — вечер, когда песни и легенды сплетались с живой памятью, когда за одним столом сидели прошлое и будущее, и когда каждый знал: пока мы помним, пока мы вместе, пока мы поём и рассказываем, наш род будет жить.

Продолжение следует
©Весенин Сергей