Предания о героях, стреляющих в орлов

Предания о героях, стреляющих в орлов
Автор – Цзинь Юн
Перевод: Алексей Кузьмин

Первая глава


Ветер и снег, внезапные перемены


Произведение Цзинь Юна в стиле уся начинается на берегах реки Цяньтан, где рассказчик повествует о зверствах, чинимых захватчиками из империи Цзинь. В этом рассказе появляются герои — Го Сяотянь и Ян Тесинь. Радости и горести той бурной эпохи никого не оставят равнодушным.


Широкие воды реки Цяньтан непрерывно, день и ночь, текли мимо деревни Нюцзяцунь в Линьаньской управе
— области в западной части провинции Чжэцзян, — а затем устремлялись дальше на восток, к морю.

[В 1129 году (третий год правления Цзяньянь) император Гао-цзун повысил статус Ханчжоу до «Линьаньской управы». В 1138 году Линьань был официально определён как «место временного пребывания императора», что по сути делало его столицей. При этом в народе по-прежнему ходило и бытовое название города – Ханчжоу.]

Вдоль берега реки тянулся ряд из нескольких десятков сальных деревьев; их листва пылала огненно-красным цветом — стоял восьмой месяц по лунному календарю. Дикие травы вокруг деревни только начали желтеть, и в косых лучах заходящего солнца пейзаж казался еще более пустынным. Под двумя большими соснами собрались жители деревни — мужчины, женщины и больше десятка детей; они, затаив дыхание, слушали худощавого пожилого человека.

Говорящий — мужчина лет пятидесяти — был облачен в длинный халат из темной ткани, которая от бесчисленных стирок выцвела до серо-голубого, почти белого оттенка. С резким щелчком он ударил друг о друга деревянными пластинами из грушевого дерева, а левой рукой, держа бамбуковую палочку, принялся выбивать быстрый, ритмичный такт на небольшом барабане «цзегу». Он запел:
«Цветёт дикий персик — без хозяев, сам по себе;
В тумане дикий бурьян, вечерние крики ворон.
Древний колодец среди руин,
Когда-то здесь были дома, и люди жили кругом».

Рассказчик несколько раз постучал деревянными дощечками и произнёс:
— В этом семисложном стихотворении говорится о последствиях войны — о том, как некогда процветающие дома превратились в руины, оставив после себя лишь обломки стен и груды камней. Ничтожный только что рассказывал вам о семье старика Е, состоявшей из четырёх человек, — история, полная радостей и горестей, встреч и разлук. Разлучённые нашествием цзиньцев, они в конце концов сумели вновь найти друг друга. Преисполненные радости, они вернулись в родной Вэйчжоу, но обнаружили, что их дом дотла сожжён войсками Цзинь. Не имея иного выхода, они отправились в столицу, Бяньлян, надеясь хоть как-то прокормиться. Но увы — «В небесах не предсказать ветер и дождь, в один день могут произойти и счастье, и беда». Кто может предугадать капризы судьбы что могут обрушиться на человека? Едва они вошли в Бяньлян, как тут же наткнулись на отряд цзиньских солдат.
Командир — человек с треугольными глазами — приметил красавицу Е Саньцзе. Он спрыгнул с коня, подхватил её на руки и разразился громким смехом. Вскинув девушку в седло, он заявил:
«Малышка, поедешь со мной — будешь служить своему господину!»
Разве могла Е Саньцзе согласиться? Она отчаянно сопротивлялась.
Командир воинов Цзинь рявкнул:
«Если откажешься — убью твоих родителей и брата!» — с этими словами он поднял свою палицу «Волчьих зубов», усеянную железными шипами, и обрушил её на голову Е Сылана. Мозги брызнули в разные стороны, и жизнь несчастного оборвалась в одно мгновение. Поистине, как говорится в пословице:
«В загробном мире — ещё одна невинно загубленная душа, а в мире живых — оборвавшаяся молодая жизнь!»
Старик Е и его жена оцепенели от ужаса, а затем, бросившись вперед, обхватили тело сына и зашлись в рыданиях. Офицер поднял свою булаву и — по одному удару на каждого — покончил и с ними. Е Саньцзе, однако, не проронила ни слезы. «Господин командующий, умерьте свою жестокость!» — сказала она. — «Я пойду с вами!» Обрадованный офицер увел ее с собой. Но в тот миг, когда он отвлёкся, Е Саньцзе стремительно рванулась вперед, выхватила у него из-за пояса саблю и направила ее прямо ему в сердце. Все произошло в одно мгновение — клинок устремился вперед, и казалось, что возмездие за родителей и брата наконец свершилось. Но офицер — закаленный в боях ветеран, искушенный в боевых искусствах, — походя легко оттолкнул ее, отчего она отлетела в сторону. Не успел он даже выкрикнуть проклятие: «Дрянь этакая!», как Е Саньцзе уже вскинула стальной клинок и полоснула им себе по горлу. Увы!
Девушка несравненной, подобной луне и цветам красоты — ее благоуханная душа в печали отправилась к Девяти Источникам.
Пока он то говорил, то пел, было слышно как волновались сельские жители: кто-то скрежетал зубами от ярости, другие же испускали глубокие, полные возмущения вздохи.
Мужчина продолжал:
— Слушайте внимательно, люди. Как гласит старая поговорка:
«Пусть в сердце твоем не будет места обману;
Боги прямо над твоей головой.
Если бы злодеяния оставались безнаказанными,
Поднебесная стала бы местом, где злодеи едят людей».

— И всё же цзиньские войска попрали наше великое царство Сун: они убивают, жгут, насилуют и грабят — творят все мыслимые зверства, и, кажется, никакое возмездие их не настигает. Горько сознавать, что правители наши столь безвольны. Хоть и есть у нас в Срединном Государстве тьма солдат и полководцы во множестве, но стоит лишь появиться чжурчжэням, как те пускаются наутек, оставляя простой народ расплачиваться за всё. Трагедия, постигшая семью третьей сестры Е, — вовсе не единичный случай; на землях к северу от Янцзы подобные ужасы происходят тысячами — они стали таким же привычным делом, как ежедневная трапеза. Вы же, почтенные, живущие здесь, на юге, пребываете поистине в раю — хотя всегда стоит опасаться того дня, когда чжурчжэни могут добраться и сюда. Как говорится: «Лучше быть собакой в мирное время, чем человеком — в эпоху хаоса». Ничтожный Чжан Шиу, сегодня проездом в вашем драгоценном городе; поведал вам историю под названием «Сказание о добродетельной и стойкой третьей сестре Е». На этом сказ окончен — пусть же он станет завершением нашей встречи.
С резким, неритмичным стуком деревянных трещоток из грушевого дерева он протянул поднос.
Некоторые из сельчан достали медные монеты — по два-три вэня каждый — и положили их на деревянный поднос; вскоре набралось уже шестьдесят-семьдесят кругляшков с квадратными дырками. Чжан Шиу поблагодарил собравшихся, убрал медяки в свой кошель и приготовился было отправиться в путь.
В этот момент из толпы вышел здоровяк лет двадцати с небольшим и спросил:
— Господин Чжан, вы родом с севера?
В его речи отчетливо слышался северный говор. Заметив мощное телосложение собеседника, его густые брови и крупные, выразительные глаза, Чжан Шиу ответил:
— Именно так.
Мужчина предложил:
— Позвольте мне стать вашим хозяином — не желаете ли выпить с нами по чарке вина?
Чжан Шиу обрадовался, но вежливо возразил:
— Мы ведь совсем не знакомы, как же я могу вас обременять?
Мужчина рассмеялся:
— После пары чарок — перестанем быть чужими! Моя фамилия Го — Го Сяотянь.
Он указал на стоявшего рядом светлокожего мужчину и добавил:
— А это мой побратим, Ян Тесинь. Мы только что слушали ваше исполнение «Сказания о целомудренной и стойкой Е Саньцзе» — вышло просто замечательно! У нас есть к вам несколько вопросов.
Чжан Шиу ответил:
— Конечно, конечно! Видно, сама судьба свела меня сегодня с вами обоими.
Го Сяотянь привел Чжан Шиу в небольшую харчевню на краю деревни, где они уселись за простой дощатый стол.
Хозяин харчевни, хромой инвалид, передвигался опираясь на костыли, не спеша подогрел два кувшина желтого рисового вина. Он выставил на стол тарелку бобов, тарелку соленого арахиса, тарелку сушеного тофу и три разрезанных соленых утиных яйца. Затем он сел на скамью у входа и устремил взгляд на солнце, которое как раз начинало садиться, даже не взглянув на сидевших за столом гостей.
Го Сяотянь разлил вино и предложил Чжан Шиу выпить пару чарок, заметив:
— Здесь, в деревне, мясо продают только второго и шестнадцатого числа каждого лунного месяца. Прошу прощения, что нечем как следует закусить.
Чжан Шиу ответил:
— Было бы вино — остальное неважно. Судя по вашему говору, вы оба с севера?
Ян Тесинь отозвался:
— Мы с побратимом родом из Шаньдуна. Не в силах больше терпеть гнусное угнетение со стороны «цзиньских псов», мы три года назад перебрались сюда. Остались, потому что люди здесь очень сердечные и добрые. Вы только что сказали, что жизнь здесь, на юге, — словно в раю, но меня не покидает тревога: а что, если сюда доберутся войска цзиньцев? Как думаете, переправятся ли они когда-нибудь через реку?
Чжан Шиу вздохнул и произнес:
— Земли к югу от Янцзы — край роскоши и соблазнов, полный красавиц и несметных сокровищ. Разве найдется хоть день, когда воины Цзинь не мечтают переправиться сюда? Но придут они или нет — зависит вовсе не от государства Цзинь. Это решение остается за императорским двором Южной Сун в Линьане.
Го Сяотянь и Ян Тесинь были ошеломлены.
— Как же так? — спросили они в один голос.
Чжан Шиу ответил:
— Нас, китайцев, в сто раз больше, чем чжурчжэней. Если бы только императорский двор использовал верных сановников и талантливых полководцев — если бы мы могли выставить против каждого их воина сотню своих, — разве устояли бы тогда войска Цзинь? Северная половина наших земель была, по сути, преподнесена государству Цзинь на блюдечке императорами Хуэй-цзуном, Цинь-цзуном и Гао-цзуном — отцом и сыновьями. Эти трое правителей возвысили преступных чиновников и притесняли простой народ, а тех военачальников, что доблестно сражались с захватчиками, они либо отстраняли от дел, либо казнили. Они словно завернули в подарочную обертку этот прекрасный край и вручили его врагу — а чжурчжэни, не желая быть невежливыми, просто приняли дар. Если императорский двор и дальше будет полагаться на подобных предателей, это равносильно тому, чтобы встать на колени и пригласить армию Цзинь пожаловать сюда. Так почему же им не прийти?

Го Сяотянь с силой ударил ладонью по столу — так, что чашки, палочки для еды и тарелки подпрыгнули, — и воскликнул:
— Именно так!
Чжан Шиу продолжил:
— В своё время император Хуэйцзун — «император-даос» — был одержим идеей обретения бессмертия и превращения в небожителя. Его приближённые — предатели вроде Цай Цзина, Чжу Мяня и Ван Фу — были бессовестными негодяями, которые только и делали, что грабили простой народ ради угоды императору. Другие, например, евнухи Тун Гуань и Лян Шичэн, были лишь хвастунами и подхалимами; а такие люди, как Гао Цю и Ли Баньянь, — просто распутными собутыльниками, разделявшими с императором его разгульную жизнь в публичных домах. Забросив все государственные дела, «император-даос» проводил дни либо за занятиями даосской алхимией, каллиграфией и живописью, либо отправляя гонцов по всей стране на поиски диковинных цветов, деревьев и камней. Когда же армия Цзинь подошла к самым стенам столицы, он совершенно растерялся и, испугавшись кризиса, отрёкся от престола в пользу своего сына — императора Циньцзуна. В этот критический момент верный сановник Ли Ган сумел удержать столицу Бяньлян, а со всей страны подоспели подкрепления. Войска чжурчжэней, не сумев взять город, были вынуждены отступить. Однако, император Циньцзун вдруг послушал предателей и отстранил Ли Гана от дел. Вместо того чтобы положиться на опытных, закалённых в боях прославленных военачальников, он доверился некоему шарлатану по имени Го Цзин — мошеннику, который уверял, что способен призывать небесных божеств и повелевать ветром и дождём. Именно ему император поручил оборону города, рассчитывая на помощь этих «небесных полководцев». Разумеется, никаких божеств не явилось; как же в таком случае могла устоять столица? В конечном счете, и Хуэй-цзун, и Цинь-цзун попали в плен к армии чжурчжэней. Эти два бестолковых императора сами навлекли на себя такую участь — и пусть бы дело ограничилось только ими, — но, поступив так, они обрекли на невыразимые страдания несметное множество наших соотечественников.
Слушая рассказ, Го Сяотянь и Ян Тесинь всё больше распалялись.
— Мы немало слышали о великом позоре эпохи Цзинкан, когда императоры Хуэй-цзун и Цинь-цзун были уведены в плен чжурчжэньскими захватчиками, — заметил Го Сяотянь. — А что до историй о небожителях и небесных военачальниках — слышать-то я их слышал, да всегда принимал за пустые байки. Неужели подобная нелепица могла произойти на самом деле?
— Разве могут быть сомнения? — ответил Чжан Шиу.
Ян Тесинь добавил:
— Позже, когда князь Кан взошел на престол в Нанкине, под его началом оказались верные и доблестные полководцы — такие, как Хань Шичжун и великий военачальник Юэ. Они вполне могли бы предпринять северный поход; даже если бы не удалось нанести удар прямо в сердце врага, вернуть столицу, Бяньлян, было бы совсем несложно. Беда лишь в том, что коварный Цинь Хуэй, одержимый жаждой мира любой ценой, погубил великого полководца Юэ.
Чжан Шиу наполнил чаши Го и Яна, затем плеснул вина себе и осушил её одним махом.
— Генерал Юэ как-то написал такие строки: «Голоден — наемся плотью варваров; жажду утолю кровью хунну, смеясь». В этих словах — подлинные чаяния всего китайского народа. Увы, этому главному предателю Цинь Хуэю просто повезло... Жаль только, что мы родились на шестьдесят лет позже, чем следовало.
— А если бы мы родились на шестьдесят лет раньше? — спросил Го Сяотянь.
— Да с вашим-то геройским духом и молодецкой сноровкой вы могли бы прямиком отправиться в Линьань, схватить этого предателя за шиворот — и мы бы втроем полакомились его плотью и напились его крови! А не сидели бы здесь, жуя бобы и запивая их холодным вином!
Услышав это, все трое разразились громким смехом.
Заметив, что первый кувшин вина опустел, Ян Тесинь велел принести еще, и трое мужчин продолжили наперебой проклинать Цинь Хуэя. Хромой принес тарелку бобов и тарелку арахиса; услышав, с каким пылом они изливают свой гнев, он вдруг издал холодный, насмешливый смешок.
— Цюй Сань, — спросил Ян Тесинь, — в чем дело? По-твоему, мы зря проклинаем Цинь Хуэя?
Хромой, которого звали Цюй Сань, ответил:
— Да проклинайте на здоровье — правильно делаете! Что тут может быть не так? Только вот доводилось мне слышать, будто Цинь Хуэй вовсе не был главным зачинщиком того сговора, из-за которого погиб генерал Юэ и был заключен мирный договор. Удивленные мужчины спросили:
— Не Цинь Хуэй? А кто же тогда?
Цюй Сань пояснил:
— Цинь Хуэй был главой императорского совета; будет мирный договор или нет — он в любом случае остался бы на своем посту. А вот генерал Юэ был твердо намерен сокрушить династию Цзинь и вернуть прежних императоров — Хуэй-цзуна и Цинь-цзуна. Если бы те двое вернулись, что тогда стало бы с нынешним императором Гао-цзуном?
Сказав это, он, прихрамывая, вернулся к своему деревянному табурету, поднял взгляд к небу и замер, словно погрузившись в глубокий транс. Хотя на вид Цюй Саню было лет сорок, спина его была согнута, а виски тронуты сединой — со спины он выглядел совсем как старик.
Внезапно за дверью раздался детский голосок:
— Я буду убивать тигров! Убью трёх тигров — папе к вину! Идут тигры! Идут тигры!
В дверях появился петух, а следом за ним — маленькая девочка, размахивающая кочергой. На вид ей было лет пять-шесть; волосы заплетены в два хвостика, а лицо и одежда перепачканы грязью — словно она только что выбралась из болота. Увидев Цюй Саня, она просияла и воскликнула:
— Папа, папа! Я сейчас убью для тебя тигров!
Лицо Цюй Саня озарилось глубокой, нежной любовью; он улыбнулся и спросил:
— Ну что, малышка, сколько тигров ты уже одолела?
Девочка, снова взмахнув кочергой, бросилась вдогонку за петухом с криком:
— Я убью трёх больших тигров — одного, шесть, пять! Всё папе к вину! А одного оставлю себе!
Петух, хлопая крыльями, выскочил обратно за дверь, а девочка, высоко подняв кочергу, помчалась следом.
После долгой паузы Чжан Шиу произнес:
— Верно, именно так! Этот брат попал в самую точку. Настоящим виновником гибели генерала Юэ был, скорее всего, не Цинь Хуэй, а сам император Гао-цзун. Этот император Гао-цзун был до крайности бесстыден — он вполне был способен на подобное.
Го Сяотянь спросил:
— В чем же проявилось его бесстыдство?
Чжан Шиу ответил:
— В то время генерал Юэ одержал ряд крупных побед, оставив после себя реки крови и горы трупов захватчиков-цзиньцев; те были разгромлены настолько, что спасались бегством, утратив всякую способность к обороне. Тем временем наши патриотически настроенные соотечественники на севере повсеместно поднимались на борьбу, нанося удары по тылам врага. И как раз в тот момент, когда войска цзиньцев пребывали в состоянии полнейшего ужаса и смятения, император Гао-цзун внезапно направил им официальное послание с предложением капитулировать и заключить мир. Император Цзинь, разумеется, был вне себя от радости. Он заявил: «Мир возможен, но только при условии, что вы убьете Юэ Фэя». Тогда Цинь Хуэй состряпал коварный заговор, и генерал Юэ был убит в павильоне Фэнбо. Генерал Юэ погиб в двенадцатом месяце одиннадцатого года правления под девизом «Шаосин», а всего месяц спустя — в первом месяце двенадцатого года «Шаосин» — мирный договор был окончательно оформлен. Империи Сун и Цзинь договорились, что граница пройдет по середине реки Хуайхэ. Император Гао-цзун даже обязался быть подданным государства Цзинь. Как вы думаете, в каких выражениях он составил это письмо с предложением о капитуляции?
Ян Тесинь заметил:
— Должно быть, это было до крайности позорно и бесстыдно.
Чжан Шиу заметил:
— Именно так! Припоминаю этот самый документ о признании зависимости. Император Гао-цзун — в миру Чжао Гоу — писал в нем: «Ваш подданный Гоу заявляет: удостоившись императорской милости и получив дозволение пребывать в статусе вассального государства, я и все мои потомки обязуемся верно исполнять долг подданных. Ежегодно, в день рождения императора и в праздник Нового года, мы будем неизменно направлять послов с поздравлениями. Кроме того, мы обязуемся ежегодно выплачивать дань в размере 250 000 лянов серебра и 250 000 рулонов шелка».
 Мало того, что он сам унизился до положения раба, так он еще и обрек всех своих потомков на рабство перед императором династии Цзинь! Одно дело, если бы он сам решил стать рабом, — но разве тем самым он не превратил и всех нас, простой народ Китая, в рабов?
С громким стуком Го Сяотянь снова ударил ладонью по столу — чарка опрокинулась, и вино разлилось по поверхности.
— Бесстыдство! Верх бесстыдства! — взревел он. — Что же это за император — этот жалкий правитель!
Чжан Шиу сказал:
— Когда весть об этом дошла до народа и войск по всей стране, всех охватил праведный гнев. Жители земель к северу от реки Хуайхэ, осознав, что их родные края уже никогда не будут возвращены, были безутешны — они буквально плакали кровавыми слезами. Император Гао-цзун, решив, что его трон теперь стоит незыблемо, словно гора Тайшань, приписал это «достижение» Цинь Хуэю.
Цинь Хуэй, уже носивший титул князя Лу, был возведен в ранг Великого наставника — он пользовался беспрецедентным расположением императора и обладал колоссальной, безграничной властью. Трон перешел от Гао-цзуна к Сяо-цзуну, затем к Гуан-цзуну, а чжурчжэньская династия Цзинь всё это время прочно удерживала под своим контролем большую часть наших земель. Ныне же, при нынешнем государе — императоре эпохи Цинъюань, — государственными делами заправляет канцлер Хань Точжоу. Что ждет нас в будущем? Хм, трудно сказать — ох, как трудно сказать!
Говоря это, он многократно покачал головой.
Го Сяотянь заметил:
— Что значит «трудно сказать»? Мы ведь в глуши, здесь можно говорить всё, что думаешь. Это не столица Линьань, где вечно опасаешься, что кто-нибудь подслушает и навлечет на тебя беду. А что до этого предателя, канцлера Хань Точжоу — разве не называют его повсюду подлым двуличным чиновником? В деле разорения страны и причинения страданий народу он ничем не уступает Цинь Хуэю — их хоть сейчас можно записывать в побратимы!

Заговорив о нынешнем положении дел, Чжан Шиу утратил прежнюю смелость. Уже не осмеливаясь высказываться с такой безудержной откровенностью, он осушил чарку вина и произнес:
— Прошу прощения за непрошеные слова, господа, но позвольте дать вам совет: вы люди достойные и решительные, однако будьте осторожны в своих речах и поступках, чтобы не навлечь на себя беду. В наше время нам, простым людям, остается лишь кое-как сводить концы с концами, перебиваясь в нужде — увы! Как говорится в одном стихотворении:
«За холмами — новые холмы, за башнями — новые башни,
Когда же умолкнут песни и танцы у Западного озера?
Теплый южный ветер погружает гуляк в дурман,
И им кажется, что Ханчжоу — это прежняя столица, Бяньчжоу».
Ян Тесинь спросил:
— Какая история стоит за этими строками?
Чжан Шиу ответил:
— Это не столько история, сколько горькая правда. В стихах говорится о том, что правители и сановники нашей Великой династии Сун только и знают, что пировать да смотреть представления на берегу Западного озера. Они словно решили сделать Ханчжоу своей постоянной столицей на века, совершенно не помышляя о том, чтобы вернуть утраченные земли или вернуться в прежнюю столицу Бянлян.
Сильно захмелев, Чжан Шиу распрощался. Пошатываясь, он направился на восток, в сторону Линьаня, и всю дорогу бормотал строки из стихотворения Юэ Фэя «Полные реки красного»: «Позор эпохи Цзинкан до сих пор не смыт — когда же утихнет гнев верного подданного?..»

Го Сяотянь расплатился в трактире, и они с Ян Тесинем бок о бок направились домой. Жили они по соседству, так что до родных порогов было рукой подать — всего-то чуть больше десяти чжанов.
Жена Го Сяотяня, по фамилии Ли, в это время загоняла кур в курятник. Улыбнувшись, она произнесла:
— Ну вот, опять вы напились! Брат Ян, приходите-ка сегодня к нам на ужин — мы как раз курочку зарежем.
Ян Тесинь рассмеялся:
— Что ж, снова буду у вас гостить! У нас самих полно кур и уток — только зерно переводят, — а жена всё никак не решится хоть парочку пустить под нож. Вот и приходится мне всё время у вас угощаться.
Ли ответила:
— У твоей жены просто сердце слишком доброе. Она ведь этих птиц ещё цыплятами выходила, вот рука и не поднимается их забить.
Ян Тесинь усмехнулся:
— Стоит мне только заикнуться об этом — она сразу в слёзы. Забавно, право слово! Сегодня вечером схожу на охоту, может, завтра вместе поужинаем?
Го Сяотянь отмахнулся:
— Мы же с тобой как братья, к чему эти церемонии с приглашениями? Давай лучше сегодня вместе на охоту отправимся!
Примерно в третью стражу той ночью Го и Ян притаились в роще, что в семи ли к западу от деревни. Вооружившись луками, стрелами и охотничьими рогатинами, они надеялись подкараулить дикого кабана или оленя-мунтжака, вышедших на ночную кормежку. Прошел уже час, а в лесу стояла полная тишина. Когда терпение охотников было почти на исходе, снаружи донесся ритмичный стук: «тук-тук-тук». Встрепенувшись, мужчины недоуменно переглянулись:
«Что бы это могло быть?»
В тот же миг издалека донеслись окрики:
«Куда это ты собрался?» и «Стой на месте!»
Внезапно в рощу метнулась темная фигура. Лунный свет упал на незнакомца, и Го с Яном к своему величайшему изумлению узнали в нем Цюй Саня — хромого хозяина маленькой харчевни на краю деревни. С резким щелчком ударив костылями о землю, он ловко подпрыгнул и скрылся за деревом — подобная прыть и легкость движений были поистине поразительны. Го и Ян машинально схватили друг друга за руки, не в силах скрыть потрясения:
«Кто бы мог подумать, что этот хромой Цюй Сань владеет столь грозным боевым искусством!» Затаившись в высокой траве, они боялись даже пошевелиться.

Послышались шаги, и к опушке леса вышли трое мужчин. Коротко посовещавшись вполголоса, они шагнули под сень деревьев. Все трое были одеты как военные офицеры; в руках у каждого — одиночная сабля-дао, отливающая холодным синеватым блеском.
— Эй, калека! — крикнул один из них. — Я тебя вижу! Вставай на колени и сдавайся!
Цюй Сань остался неподвижен, укрывшись за деревом. Приближаясь, офицеры рассекали воздух своими саблями. Внезапно, с резким щелчком, Цюй Сань поднял из-за дерева правый костыль и с огромной силой ударил одного из противников прямо в грудь. Тот глухо охнул, отлетел назад и рухнул на землю. Двое других офицеров тут же бросились на Цюй Саня, взмахнув саблями.
Цюй Сань, крепко уперев правый костыль в землю, совершил прыжок влево, уйдя от ударов. Затем он резко выбросил левый костыль, целясь в лицо одному из нападавших. Офицер, явно опытный в бою, вскинул саблю, пытаясь парировать выпад. Не дав клинку коснуться своего костыля, Цюй Сань мгновенно вернул его на землю, а правым костылем нанес удар в поясницу другого офицера. Его костыли двигались в стремительном, непрерывном ритме: один неизменно служил опорой для тела, в то время как другой разящим движением атаковал врагов. Цюй Сань уверенно держал оборону, и вовсе не было похоже, что он «клонится под ветром».
Го и Ян заметили, что у мужчины за спиной был приторочен громоздкий узел. В разгар схватки один из военных чиновников ударил по узлу своей стальной саблей; раздался резкий лязг — узел распоролся, и из него посыпалось множество предметов. Воспользовавшись тем, что противник отвлекся, торжествуя успех, Цюй Сань взмахнул своим костылем —хлёсткий удар угодил прямо по макушке офицера. Тот рухнул на землю. Оставшийся офицер в ужасе бросился наутек, в мгновение ока преодолев расстояние в несколько чжанов. Цюй Сань сунул руку за пазуху и резко выбросил ее вперед: в лунном свете мелькнул темный дискообразный предмет, тот с глухим стуком вонзился беглецу в затылок.
Офицер издал душераздирающий вопль, выронив саблю. Беспорядочно взмахнув руками, он повалился навзничь, несколько раз дернулся — и замер, окончательно испустив дух.
Наблюдая, как хромой Цюй Сань расправился с тремя противниками за считанные мгновения, продемонстрировав мастерство боя, подобного которому им еще не доводилось видеть, — Го и Ян почувствовали, как их сердца бешено заколотились. Они даже не смели вздохнуть полной грудью, думая про себя:
«Этот человек убил государственных чиновников — преступление, караемое смертной казнью. Если он нас обнаружит, то наверняка убьет, чтобы замести следы, а нам двоим против него точно не устоять».
Цюй Сань обернулся и неторопливо произнёс:
— Брат Го, брат Ян — выходите!
Опешив, оба мужчины поднялись из высокой травы, крепко сжимая охотничьи рогатины. Ян Тесинь бросил взгляд на рогатину в руках Го Сяотяня, а затем сделал два шага вперёд. Цюй Сань едва заметно улыбнулся:
— Брат Ян, фамильное искусство владения копьём вполне применимо и к охотничей рогатине. А вот твой побратим… он привык к коротким алебардам, для него рогатина — оружие совсем неподходящее. Вот почему ты встал перед ним. Хорошо придумано — истинный пример верности!
Поняв, что его замысел раскрыт, Ян Тесинь на мгновение растерялся.
Цюй Сань продолжил:
— Брат Го, даже если бы у тебя в руках были твои алебарды, смогли бы вы вдвоём одолеть меня?
Го Сяотянь покачал головой:
— Не смогли бы! Мы были слепы: прожили в деревне Нюцзя бок о бок с тобой больше года и даже не догадывались, что ты — мастер столь выдающегося уровня.
Как выяснилось, Цюй Сань поселился в деревне Нюцзя и открыл небольшую харчевню больше года назад — после того как у него умерла жена и он решил покинуть родные края.
Цюй Сань покачал головой и вздохнул:
— Ноги у меня искалечены — о каком «выдающемся мастерстве» может идти речь?
В его голосе слышались усталость и уныние.
— Бывало время, когда я мог играючи справиться с тремя дворцовыми стражниками. Увы, лучшие годы позади — теперь я ни на что не гожусь.
Го Сяотянь и Ян Тесинь переглянулись, не осмеливаясь ничего ответить.
Цюй Сань спросил:
— Не могли бы вы оказать услугу такому калеке, как я, — похоронить эти тела?
Мужчины снова обменялись взглядами, и Ян Тесинь ответил:
— Хорошо!
Они вдвоем с помощью своих рогатин выкопали в земле большую яму и положили в нее три трупа. Когда они переносили последнее тело, Ян Тесинь заметил черный дискообразный предмет, глубоко вошедший в затылок офицера. Напрягши правую руку, он вытащил его: предмет оказался тяжелым — это была железная восьмиугольная пластина «багуа». Вытерев с нее кровь, Ян передал ее Цюй Саню.
— Премного благодарен! — сказал Цюй Сань. Он спрятал железную пластину «восемь триграмм» в свой мешочек, затем расстелил на земле верхнюю одежду, собрал разбросанные вокруг вещи и завернул их в ткань. Пока Го и Ян засыпали яму землей, они успели заметить три длинных свитка, а также множество сверкающих золотых и нефритовых изделий. Цюй Сань отложил в сторону золотой кувшин и золотую чашу, вручив по предмету каждому из мужчин.
— Эти вещи, — пояснил он, — я вынес из императорского дворца в Линьане. Император обрек простой народ на тяжкие страдания, поэтому забрать часть золота и серебра, которые он вымогал у людей, вряд ли можно назвать «кражей». Считайте эти два золотых предмета подарком вам обоим.
Узнав, что Цюй Сань осмелился проникнуть в императорский дворец и похитить сокровища самого императора, Го и Ян были настолько ошеломлены, что даже не решились протянуть руки, чтобы принять эти дары.
Цюй Сань сурово спросил:
— Вы двое боитесь принять это или просто не хотите?
Го Сяотянь ответил: «Мы не совершили ничего, за что заслужили бы такую награду, поэтому принять ваши дары не можем. Что же касается событий сегодняшней ночи — будьте уверены, мы с названым братом никому о них не промолвим ни слова.
Цюй Сань усмехнулся:
— Хм! Неужели вы думаете, что я опасаюсь, будто вы разболтаете мои секреты? Если бы я заранее не разузнал всё о вашем происхождении, думаете, я позволил бы вам сегодня уйти отсюда живыми? Брат Го, вы — потомок Го Шэна по прозвищу «Сай Жэньгуй», «Звезды земной помощи» — одного из героев стана Ляншаньбо из «Речных заводей». Вы владеете фамильной техникой боя алебардой, хотя и видоизменили её: укоротили древки и сражаетесь сразу двумя такими алебардами. А вы, брат Ян, — потомок Ян Цзайсина, прославленного военачальника, служившего под началом великого полководца Юэ Фэя. Вы оба — выходцы из семей, известных своей верностью и праведностью. После того как северные земли пали под натиском захватчиков, вы скитались по свету, в конце концов стали назваными братьями и обосновались здесь, в деревне Нюцзя. Я прав?
Поражённые тем, что их история была изложена с такой точностью, оба мужчины могли лишь молча кивнуть в знак согласия.
Цюй Сань продолжил:
— Ваши предки, Го Шэн и Ян Цзайсин, в своё время тоже были людьми вне закона, но впоследствии перешли на сторону императорского двора, чтобы служить великой династии Сун. Они тоже порой отбирали неправедно нажитое добро у нечестивцев. Так примете ли вы эти два золотых предмета или нет?
Ян Тесинь, поняв, что дальнейший отказ может быть воспринят как оскорбление, принял их обеими руками и произнёс:
— Премного благодарны!
Лицо Цюй Саня мгновенно прояснилось. Он закинул узел себе на спину и сказал:
— Пора возвращаться!
Трое мужчин вышли из леса, шагая плечом к плечу. — Отличная добыча сегодня, — заметил Цюй Сань, — мне удалось раздобыть две картины императора Даоцзюня — того самого, что отрекся от престола, — а также образец его каллиграфии. Может, как император он и не преуспел, но его картины с изображением птиц и цветов, равно как и его каллиграфический стиль «тонкого золота», — поистине бесподобны.
Го и Ян, не имевшие ни малейшего представления о том, что такое «картины с птицами и цветами» или «каллиграфия в стиле тонкого золота», лишь вежливо и неопределенно кивнули.
Пройдя еще немного, Ян Тесинь тихо произнес:
— Сегодня я слышал, как один сказитель говорил, что император Даоцзюнь потерял половину земель империи Великая Сун. Если это так, то какая ценность может быть у его картин и каллиграфии? Стоило ли так рисковать, чтобы выкрасть их из императорского дворца?
Цюй Сань едва заметно улыбнулся:
— Этого вам не понять.
Го Сяотянь добавил:
— Раз уж этот император Даоцзюнь был столь искусен в живописи и письме, значит, он был невероятно умен — жаль только, что не посвятил себя государственным делам. Мой отец говаривал: чем бы человек ни занимался — науками или боевыми искусствами, — он должен всецело отдаться чему-то одному. Если же пытаться объять необъятное, то в итоге ничего путного не выйдет.
— Для людей со средними способностями — безусловно, так, — ответил Цюй Сань. — но встречаются на свете люди столь выдающегося ума, что им подвластно всё: литература, боевые искусства, музыка, шахматы, каллиграфия, живопись, математика, военная стратегия, медицина, гадания, астрология и даже учение о Пяти стихиях. Они преуспевают во всем! Просто вам еще не доводилось встречать подобных людей.
С этими словами он поднял взгляд на тонкий серп луны, зависший над горизонтом, и тяжело, протяжно вздохнул. В лунном свете Го и Ян заметили, как в уголках его глаз выступили слёзы.
Вернувшись домой, Го и Ян закопали два золотых предмета глубоко в землю на заднем дворе, не проронив об этом ни слова — даже собственным женам.
Жизнь текла своим чередом: они по-прежнему зарабатывали на жизнь земледелием и охотой, а в свободное время упражнялись в боевых искусствах. И даже оставаясь наедине, они ни разу не заговаривали об этом случае. Время от времени они заглядывали в небольшую харчевню, чтобы выпить несколько кувшинов вина.
Хромой Цюй Сань подогревал вино, подавал к нему закуски — бобы да арахис, — а затем, прихрамывая, отходил к дверям. Там он подолгу смотрел на большую реку, погруженный в свои безмолвные думы, — словно той ночной схватки в лесу никогда и не было.
Го и Ян, как и прежде, расплачивались за выпитое, хотя теперь в их взглядах, обращенных к хозяину, неизменно сквозило некое благоговение. Маленькая дочь Цюй Саня, которой было всего лет пять-шесть, часто бегала вокруг, гоняя кур или собак и что-то оживленно рассказывая отцу.
Потеряв жену, Цюй Саню было совсем нелегко растить дочурку в одиночку.
Осень сменилась зимой, и с каждым днем становилось все холоднее. Однажды ночью задул северный ветер, а к полуночи пошел снег. К следующему дню снегопад усилился: белые хлопья кружились в воздухе, укрывая землю безупречно чистым, сверкающим покровом.
Ян Тесинь предложил своей жене, урожденной Бао, приготовить вечером угощение и пригласить побратима с супругой — выпить вина и полюбоваться снегом. После обеда Ян взял две большие тыквы-бутыли и отправился в харчевню на краю деревни за вином. Однако, добравшись туда, он обнаружил, что деревянные двери плотно заперты, а вывеска — полоска ткани — снята.
Ян Тесинь постучал несколько раз и окликнул:
— Брат Цюй Сань, я пришел купить три цзиня вина!
 В ответ — тишина. Заглянув в окно, он увидел, что столы покрыты толстым слоем пыли.
«Я не заглядывал в этот конец деревни уже несколько дней», — подумал он. — «Похоже, Цюй Саня нет дома. Надеюсь, с ним ничего дурного не случилось». Внутри он увидел маленькую девочку: она сидела на земле, напевала детскую песенку и играла с грязью. Ян Тесинь решил, что девочка довольно глупа и склонна нести всякую чепуху, так что добиться от неё чего-то вразумительного всё равно не удастся. Преодолевая ветер и снег, он отправился в деревню Хунмэй — что в пяти ли отсюда, — чтобы купить вина и курицу. Вернувшись домой, он забил птицу и попросил жену её приготовить.
Бао Сижо — урожденная Бао, супруга Ян Тесиня, была дочерью сельского учителя из деревни Хунмэй. В браке с Ян Тесинем она состояла всего год. В тот вечер Бао наполнила большой глиняный горшок курицей, пекинской капустой, тофу и «стеклянной лапшой», поставив его томиться на углях. Кроме того, она нарезала и выложила на блюдо вяленую рыбу и вяленое мясо. С наступлением сумерек она отправилась к соседям — Го Сяотяню и его жене, — чтобы пригласить их разделить с ними трапезу.

Го Сяотянь охотно согласился. Его супруга, по фамилии Ли, была беременна; последние несколько дней её сильно тошнило — пища совсем не задерживалась в желудке, — поэтому от приглашения она отказалась. К счастью, в остальном она была крепка здоровьем. Звали ее Пин, и они с Бао Сижо были близки, словно родные сестры; женщины долго беседовали в ее комнате. Заварив для подруги чаю, Бао Сижо вернулась домой, чтобы закончить приготовления, но обнаружила, что ее муж и Го Сяотянь уже поставили на стол жаровню с углями, подогрели вино и приступили к еде.

Го Сяотянь сказал:
— Невестка, мы больше не будем тебя ждать — садись скорее!
Го и Ян были близкими друзьями, людьми широкой души, а в этой сельской местности строгие правила, предписывающие раздельное пребывание мужчин и женщин, соблюдались не слишком строго.
Бао Сижо улыбнулась и согласилась; она подбросила угля в жаровню, налила чашу вина и села рядом с мужем, чуть поодаль. Увидев, что еда готова, все трое принялись за трапезу с большим аппетитом — Го Сяотянь даже сбегал домой за своей женой, чтобы та присоединилась к ним. Впрочем, вскоре Го и Ян начали с силой колотить по столу и яростно ругаться. Ли Пин с улыбкой спросила:
— Что же вас так взволновало?» Ян Тесинь ответил: «Да вот, обсуждаем безобразия, которые творятся при императорском дворе в Линьане.
Го Сяотянь добавил:
— Вчера в чайной «Сиюй», что у моста Чжунъань, я услышал кое-что об этом негодяе — канцлере Хань Точжоу. Рассказывали в таких подробностях, что, похоже, всё это — чистая правда. Оказывается, если какой-нибудь чиновник подает прошение на высочайшее имя, но не прикладывает к нему записку с упоминанием «подарка» — мол, прилагается то-то и то-то, — этот продажный канцлер даже не удостаивает документ взглядом. До чего же возмутительно!
Ян Тесинь вздохнул:
— Каков император — таков и канцлер, а каков канцлер — таковы и чиновники. Один мой знакомый, Хуан, живущий за воротами Юнцзинь в Линьане, рассказывал: как-то раз, собирая хворост в холмах, он увидел большой отряд солдат, сопровождавших высокопоставленных сановников — это канцлер Хань выехал со своей свитой на загородную прогулку. Хуан продолжал заниматься своим делом, не обращая на них никакого внимания. Вдруг Хань Точжоу произнес: «Бамбуковые изгороди, соломенные хижины — поистине изысканный сельский пейзаж! Жаль только, что не слышно ни собачьего лая, ни крика петуха». Не успел он договорить, как из кустов донесся собачий лай.
Бао Сижо рассмеялась:
— Надо же, какая понятливая собака!
Ян Тесинь добавил:
— И впрямь! Следом за лаем из тех же зарослей раздалось петушиное кукареканье, а затем оттуда выбрался человек. И кто же, по-твоему, оказался этой «собакой» и этим «петухом»? Сам почтенный градоначальник Линьаня, Чжао!
Бао Сижо согнулась пополам от смеха, воскликнув: — Ай-йо!
 Го Сяотянь заметил:
— С таким-то «мастерством» — лаять по-собачьи да кукарекать по-петушиному — градоначальник Чжао наверняка со дня на день пойдет на повышение.
 Ян Тесинь ответил:
— Несомненно.
Четверо сидели за столом, попивая вино, когда заметили, что снаружи снег повалил еще сильнее. От теплого вина всех охватило приятное, согревающее тепло; Ли Пин, будучи в положении, пила совсем немного — лишь пригубила, чтобы поддержать общую атмосферу. Вдруг со стороны восточной дороги послышался хруст снега под чьими-то шагами — кто-то приближался необычайно быстро. Обернувшись, они увидели даосского монаха.
На монахе были коническая бамбуковая шляпа и соломенный плащ от дождя, а сам он был с ног до головы припорошен снегом. За спиной у него висел длинный меч, рукоять которого была украшена желтой шелковой кистью, вытянувшейся по ветру. Среди кружащихся хлопьев снега он шел в одиночестве, держась с удивительным достоинством. — Этот даос, несомненно, мастер боевых искусств; видно, что человек он достойный и отважный, — заметил Го Сяотянь. — Но кто он такой — неведомо, и как к нему обратиться — неясно.
Ян Тесинь ответил:
— Верно. Давайте пригласим его выпить с нами чашу-другую, заодно и познакомимся!
Оба они отличались гостеприимством, поэтому тут же поднялись со своих мест и вышли наружу. Их поразило, с какой скоростью передвигался монах — в мгновение ока он оказался более чем в ста футах от них, хотя даже не бежал. Столь виртуозное владение цингун — «искусством легкости» встречалось крайне редко.
Переглянувшись в изумлении, Ян Тесинь окликнул: — Даосский наставник, прошу замедлить шаги!
Не успел он договорить, как даос обернулся и слегка кивнул.
— На улице такой холод и снегопад, — продолжил Ян Тесинь, — почему бы тебе не заглянуть к нам, выпить чашу-другую, чтобы согреться?
Монах издал холодный, насмешливый смешок. Быстро, как ветер, он оказался прямо у входа. На его лице застыло выражение крайнего презрения и пренебрежения, когда он холодно произнёс:
— С какой целью ты просишь меня замедлить шаги? Говори прямо — и побыстрее!

Ян Тесинь подумал про себя:
«Мы по-доброму пригласили его выпить, а этот даос ведет себя до того грубо, что даже не удосужился взглянуть в нашу сторону».
Го Сяотянь сложил ладони и произнес:
— Мы с побратимом грелись у огня и выпивали. Увидев, что вы путешествуете в одиночку в такой лютый мороз, мы позволили себе пригласить вас присоединиться — прошу прощения, если это покажется неуместным.
Даос закатил глаза и громогласно заявил:
— Ладно, ладно, ладно! Раз уж предлагаете выпить — выпью!
С этими словами он решительно шагнул внутрь.
Раздраженный Ян Тесинь протянул руку, схватил незнакомца за левое запястье и потянул на себя, спросив:
— Могу ли я узнать у почтенного наставника его даосское имя?
К его изумлению, запястье даоса оказалось скользким, словно рыба, и легко выскользнуло из захвата. Поняв, что дело нечисто, Ян попытался отдернуть руку, но в тот же миг его собственное запястье оказалось в железной хватке. Казалось, его сжали раскаленным стальным обручем — возникла нестерпимая боль. Ян поспешно направил внутреннюю энергию, чтобы оказать сопротивление, но вся его правая рука онемела и повисла как плеть, а в запястье пронзила острая, доходящая до самых костей боль.
Заметив, что лицо побратима побагровело от напряжения, Го Сяотянь понял, что тот оказался в невыгодном положении. Опасаясь, что поспешный конфликт может оскорбить настоящего мастера боевых искусств — ведь они всего лишь хотели познакомиться, — Го поспешно выступил вперед и произнёс:
— Наставник, прошу вас, присаживайтесь здесь!
Даос издал холодный, насмешливый смешок, отпустил запястье Ян Тесиня и прошел в центр комнаты. Он сел с видом полной уверенности в себе и заметил:
— Вы двое — явно крепкие парни из Шаньдуна, а прячетесь здесь, притворяясь местными крестьянами из Линьаня. Жаль только, что вам не удалось до конца избавиться от сильного шаньдунского акцента. К тому же, с каких это пор простые крестьяне владеют боевыми искусствами?
Сам он говорил с отчетливым шаньдунским произношением.

Испытывая одновременно стыд и гнев, Ян Тесинь удалился во внутренние покои, достал из выдвижного ящика кинжал и спрятал его в складках одежды. Вернувшись в главный зал, он наполнил три чаши вином, одну выпил сам и погрузился в угрюмое молчание.
Даос, не сводя глаз с хлопьев густого снега за окном, не притронулся к вину и хранил молчание; на его губах играла холодная, едва заметная усмешка. Почувствовав исходящую от гостя глубокую неприязнь — и догадавшись, что тот, вероятно, подозревает, будто в вино что-то подмешано, — Го Сяотянь взял чашу, стоявшую перед даосом, и залпом осушил её.
— Вино быстро остывает, — заметил он. — позвольте, я принесу вам свежее, тёплое.
Он наполнил чашу снова; даос взял её и тут же выпил до дна.
— Даже если бы в этом вине было усыпляющее зелье, — заявил даос, — его всё равно не хватило бы, чтобы свалить меня с ног.
 Ян Тесинь, всё больше выходя из себя, резко бросил:
— Мы пригласили вас сюда с добрыми намерениями — неужели вы и вправду думаете, что мы хотим вам зла? Ваши слова — сплошной вздор, убирайтесь! Наше вино не прокисло, еда не испортилась — нам не нужна ваша компания.
Даос лишь фыркнул, совершенно проигнорировав этот выпад. Он потянулся к кувшину, налил себе ещё вина и одну за другой опрокинул три чаши. Внезапно он развязал завязки своего соломенного плаща и конической шляпы, бросив их на пол. Ян и Го присмотрелись: перед ними был мужчина лет тридцати с круто взлетающими вверх бровями, румяным лицом, широкими скулами, крупными ушами и пронзительным, жгучим взглядом. Затем он снял со спины кожаную сумку и перевернул её. С глухим стуком на пол выкатилось нечто — это была человеческая голова, окровавленная и обезображенная.
Бао Сижо вскрикнула: «Ой!» — и бросилась во внутренние покои; Ли Пин последовала за ней. Ян Тесинь потянулся к кинжалу, спрятанному у него под одеждой.
Даос снова встряхнул свой кожаный мешок, и из него выпали два окровавленных, изуродованных куска плоти — сердце и печень. Судя по всему, это были вовсе не свиные органы, а, скорее всего, человеческие.
— Мерзкий даос! — воскликнул Ян Тесинь, выхватывая кинжал и стремительно направляя его в грудь незнакомца. Даос холодно рассмеялся:
— Значит, решил пустить в ход оружие, «Когти ястреба» — «прислужник властей»?
Резким ударом ребра ладони левой руки он поразил запястье Яна. Руку Яна пронзило онемение, пальцы ослабели, и кинжал выпал из его хватки.
Го Сяотянь с тревогой наблюдал за происходящим. Он знал, что его побратим — потомок прославленного полководца, унаследовавший мощную семейную школу боевых искусств; в их собственных учебных поединках Го обычно уступал Яну. И всё же этот даос обращался с Яном так, словно тот был сущим ничтожеством. Прием, который он только что применил, был тем самым легендарным среди рек и озёр приёмом «обезоруживание противника голыми руками» — техникой, о которой Го лишь слышал, но никогда не видел в деле. Опасаясь, что его побратим может пострадать, Го наклонился, схватил деревянную скамью и приготовился использовать её как щит, на случай если даос бросится вперед с кинжалом.

Даос, однако, не обратил на это никакого внимания. Вместо этого он схватил кинжал и принялся яростно кромсать человеческие сердце и печень, превращая их в мелкие куски. Издав протяжный, пронзительный вопль, от которого задрожала черепица на крыше, он взмахнул правой рукой и нанес сокрушительный удар. Раздался глухой стук — чаши и тарелки на столе подпрыгнули в воздух; череп человека был размозжен, а сам стол раскололся глубокой трещиной посередине.
Пока двое мужчин стояли, остолбенев от шока и растерянности, даос рявкнул:
— Бесстыдные крысы! Дедушка-даос сейчас здесь устроит кровавую бойню!»
Вне себя от ярости, Ян Тесинь схватил железное копье, стоявшее в углу, выскочил на снег и крикнул: — Ну же, подходи! Покажу тебе, на что способно копье рода Ян!
Даос холодно и насмешливо рассмеялся:
— Ты — канцелярская крыса, достоин ли ты вообще держать в руках копье рода Ян?
С этими словами он выпрыгнул за дверь.

Го Сяотянь помчался домой и схватил пару алебард. Вернувшись, он увидел, что даос стоит на прежнем месте с пустыми руками, а его одеяния развеваются на пронизывающем северном ветру. Ян Тесинь крикнул:
— Вынимай меч!
Даос ответил:
— Нападайте вдвоем, негодяи! Мне не нужно оружие — я справлюсь с вами голыми руками.
Ян Тесинь принял боевую стойку и применил прием под названием «Ядовитый дракон покидает логово». Красная кисть на его копье взметнулась, распустившись подобно цветку размером с чашу, — он нанес прямой выпад в грудь даоса. Тот, удивленный, воскликнул:
— Недурно! — отступил влево, перевернул ладонь и попытался схватить наконечник копья.
Ян Тесинь вложил немало сил в овладение этим копьем, унаследовав технику своих предков. Стиль владения копьем семьи Ян был не просто боевым искусством: хотя секреты легендарного Ян Лингуна и его сына Ян Люлана — героев эпохи Северная Сун — были давно утрачены, эту семейную традицию практиковал и прославленный полководец эпохи Южная Сун — Ян Цзайсин. Однажды, вооружившись лишь железным копьем, Ян Цзайсин во главе трехсот воинов выступил против сорокатысячной армии чжурчжэней у моста Сяошан. С невероятной яростью он сражался с врагами, уничтожив более двух тысяч захватчиков — среди них были «ваньху-чжан» командующий десятью тысячами воинов, а также множество командиров рангом пониже. Когда на него обрушился град стрел, он просто отламывал древки тех, что вонзались в его тело, и продолжал бой. В конце концов его конь увяз в грязи, и сам он погиб в сражении. Позже, когда чжурчжэни кремировали его останки, они обнаружили более двух шэнов железных наконечников стрел.
[Шэн – мера объёма, около литра.]
Этот бой внушил захватчикам одновременно трепет и ужас, а искусство владения копьем семьи Ян прославилось по всей Центральной равнине.
Хотя Ян Тесинь и не обладал той сокрушительной мощью, что была присуща его прославленным предкам, он всё же унаследовал самую суть их искусства владения копьём. В череде стремительных выпадов, ударов, парирований и обманных движений серебристый наконечник его оружия сверкал, а алая кисть на древке мелькала, словно вспышка красного пламени — это было поистине мастерское зрелище!
По мере того как Ян Тесинь развивал свою атаку, его движения становились всё более плавными, а приёмы — всё более изощрёнными. Однако даос двигался в идеальном ритме с копьём, уклоняясь и лавируя с такой лёгкостью, что ни один удар не достигал цели. Почти исчерпав весь арсенал из семидесяти двух приёмов копья семьи Ян, Ян Тесинь начал терять терпение. Он перехватил древко, изменив хват, и бросился наутёк — даос тут же устремился следом. Внезапно Ян Тесинь издал громогласный крик; резко развернувшись в поясе и вложив в движение всю свою силу, он крутанулся на месте и направил острие копья прямо в лицо даосу. Этот удар — яростный, молниеносный и беспощадный — был тем самым легендарным «выпадом обернувшегося коня» «***ма цян», фирменным приёмом семьи Ян, предназначенным для того, чтобы переломить ход битвы и сразить вражеского военачальника. В те времена, когда Ян Цзайсин ещё был разбойником — до того, как перешёл на сторону империи Сун, — он однажды применил этот приём, чтобы убить Юэ Фаня, младшего брата великого полководца Юэ Фэя. Это был, вне всякого сомнения, невероятно смертоносный манёвр.

Увидев, что острие копья в мгновение ока оказалось прямо перед его лицом, даос воскликнул:
— Отличное мастерство!
Он хлопнул в ладони и намертво зажал острие копья между ними. Ян Тесинь изо всех сил толкнул копье вперед, но оно не сдвинулось ни на волосок. Ошеломленный, он напрягся, пытаясь вытянуть оружие обратно, однако острие оставалось неподвижным — словно вросло в железную гору; вырвать его было невозможно. Лицо Ян Тесиня побагровело от натуги; он дернул копье три раза подряд, но острие по-прежнему намертво удерживалось в ладонях даоса.
Даос громко рассмеялся, затем внезапно вскинул правую руку и с молниеносной быстротой ударил по древку копья. Раздался резкий треск; почувствовав жгучую боль в пространстве между большим и указательным пальцами, Ян Тесинь инстинктивно разжал руки, и железное копье с лязгом упало на снег.
Даос улыбнулся и произнес:
— Значит, вы действительно владеете копейной техникой рода Ян! Прошу прощения. Могу ли я узнать вашу фамилию?
Все еще не оправившись от потрясения, Ян Тесинь ответил:
— Моя фамилия — Ян, зовут меня Тесинь.
Даос спросил:
— Приходится ли вам предком генерал Ян Цзайсин?
Ян Тесинь ответил:
— Он был моим прадедом.
Даос, внезапно проникнувшись уважением, сложил ладони и произнёс:
— По ошибке принял вас обоих за злодеев — прошу простить мою дерзость! Кто бы мог подумать, что вы — потомки верных патриотов! Прошу прощения за своё неуважение. Могу ли я узнать ваши почтенные имена?
В этот момент к ним подошёл Го Сяотянь; опираясь на свою алебарду, он ответил:
Моя фамилия — Го, а зовут меня Сяотянь.
Ян Тесинь добавил:
— Это мой побратим, потомок героя из Ляншаньбо по имени Го Шэн, известного по прозвищу «Сай Жэньгуй» [Второй Жэньгуй].
Даос воскликнул:
— Ничтожный даос груб и неотёсан! Примите мои извинения!, — и снова отвесил поклон.
Го Сяотянь и Ян Тесинь ответили поклоном:
— Не стоит и упоминания! Прошу, входите к нам, выпьем ещё по чарке.
 С этими словами Ян Тесинь подобрал своё железное копьё.
Даос рассмеялся:
— Прекрасно! С удовольствием выпью с вами от души!
Бао Сижо и Ли Пин, которые с большой тревогой наблюдали за происходящим из дверного проёма — опасаясь за Ян Тесиня во время столкновения, — почувствовали огромное облегчение, увидев, что мужчины отложили оружие и заговорили мирно. Они поспешили внутрь, чтобы приготовить угощение.
Когда все трое сели, Го и Ян поинтересовались монашеским именем даоса.
— Фамилия ничтожного даоса — Цю, имя —  Чуцзи, — ответил тот.
Ян Тесинь воскликнул: «А!» — и вскочил на ноги.
Го Сяотянь, тоже поражённый, воскликнул:
— Неужели вы — «Чанчунь-цзы»? [Мастер Вечной Весны]
Цю Чуцзи улыбнулся:
— Это лишь имя, данное мне собратом по пути; едва ли я достоин такого титула.
Го Сяотянь воскликнул:
— Значит, вы — великий мастер Чанчунь-цзы из школы «Истинного учения» Цюаньчжэнь! Какая честь встретиться с вами!
С этими словами оба мужчины рухнули на колени, чтобы выразить своё почтение.

Цю Чуцзи поспешно помог им подняться и с улыбкой произнес:
— Сегодня я расправился с одним предателем, и власти теперь идут по моим следам. А тут вы двое — приглашаете меня выпить, да еще и в самой имперской столице! К тому же, на простых деревенских жителей вы совсем не похожи — вот я и заподозрил неладное.
Го Сяотянь ответил:
— Мой побратим — человек горячий; он решил испытать ваше мастерство, как только мы вошли, чем лишь усилил ваши подозрения.
Цю Чуцзи рассмеялся:
— Разве обычный человек может обладать такой силой? Я решил, что вы — прислужники властей, подосланные, чтобы выследить и схватить меня. Прошу прощения за свои резкие слова — признаю, погорячился.
Ян Тесинь улыбнулся:
— Ничего страшного, мы не в обиде.
Все трое дружно рассмеялись.
После нескольких чарок Цю Чуцзи указал на окровавленную, изуродованную голову, лежавшую на полу, и сказал:
— Этого человека звали Ван Даоцянь — мерзкий предатель. В прошлом году император отправил его поздравить правителя чжурчжэней с днем рождения, а он вместо этого вступил в сговор с врагом, замышляя вторжение на юг. Я преследовал его больше десяти дней и наконец покончил с ним.
Го и Ян были наслышаны о Цю Чуцзи, известном также как Чанчунь-цзы, — о его непревзойденном боевом мастерстве и благородном духе. Видя, с какой страстью он стремится избавить страну от предателей, они прониклись к нему еще большим уважением. Воспользовавшись случаем, они попросили его дать несколько советов по боевым искусствам, и Цю Чуцзи, проявив полную искренность, охотно поделился с ними своими знаниями.

Техника владения копьем рода Ян — грозное боевое искусство, созданное для поля брани: оно сокрушительно при прорыве вражеских рядов и рассеивании сил противника. Однако в противостоянии с мастерами высокого уровня из мира цзянху эта техника обнаруживает свои слабые стороны. Цю Чуцзи — мастер, достигший вершин как во внутренней, так и во внешней практике, — обладал поистине выдающимся мастерством. Как же тогда Ян Тесинь смог обменяться с ним десятками ударов? На самом деле, Цю Чуцзи был поражен необычностью техники Яна и, заинтересовавшись, намеренно позволил ему выполнить всю последовательность из семидесяти двух приемов, чтобы убедиться, что перед ним — подлинный потомок рода Ян.
Если бы это был настоящий бой не на жизнь, а на смерть, Цю мог бы без труда выбить железное копье из рук Яна всего за несколько движений. Цю Чуцзи отметил, что изначально эта техника была разработана для конного боя; в пешем же сражении она требует большей гибкости и способности к адаптации, а не слепого следования заученным формам. Ян и Го согласно кивнули. Поскольку искусство владения копьем в роду Ян передавалось строго по мужской линии — дочерям его не обучали, — даже такой знаток, как Цю Чуцзи, не был посвящен в тонкости этой школы; воспользовавшись случаем, он даже перенял у Ян Тесиня несколько приемов.
За вином беседа стала оживленной, а настроение — приподнятым.
— Встреча с вами, даос, — большая удача для нас, — сказал Ян Тесинь. — Не могли бы вы задержаться у нас еще на несколько дней?
Цю Чуцзи уже собирался ответить, но выражение его лица внезапно изменилось.
— Меня кто-то ищет, — произнес он. — Что бы ни случилось, вы двое — ни в коем случае не выходите наружу. Поняли?
Го и Ян кивнули в знак согласия.
Цю Чуцзи наклонился, поднял отрубленную голову, вышел наружу, вскочил на дерево и спрятался в густой листве.
Го и Ян, озадаченные столь странным поведением, совершенно не могли взять в толк, что происходит. Снаружи яростно завывал северный ветер. Вскоре с западной стороны донесся едва слышный стук копыт.
 «У этого даоса поразительно острый слух», — подумал про себя Ян Тесинь. — «Да и мастерство боевых искусств у него, несомненно, выдающееся. Интересно, как бы он показал себя в схватке с тем хромым человеком — Цюй Санем?»
Вскоре топот стал отчетливее: сквозь снежную круговую метель к дому прискакал десяток всадников в черных халатах и головных уборах; они остановились прямо у входа.
Предводитель всадников резко натянул поводья и крикнул:
— Следы обрываются здесь! Кто-то здесь дрался. Несколько человек спешились, чтобы осмотреть отпечатки на снегу.
— Обыскать дом! — скомандовал главарь. Двое мужчин подошли к двери дома семьи Ян и принялись в нее колотить. Внезапно сверху, с дерева, что-то стремительно полетело вниз и с глухим стуком ударило одного из них прямо по макушке. Удар был такой силы, что череп несчастного размозжило, и мозги тут же брызнули наружу. Поднялся страшный переполох — остальные всадники бросились к дереву. Один из них поднял упавший предмет и в ужасе вскрикнул:
— Это голова начальника уезда Вана!

Предводитель выхватил длинный клинок и отдал приказ — с дюжину человек тут же окружили большое дерево. По его знаку пятеро воинов натянули луки и выпустили залп стрел в сторону Цю Чуцзи.
Ян Тесинь схватил свое железное копье, собираясь броситься в бой, но Го Сяотянь удержал его, прошептав:
— Даос велел нам оставаться на месте. Если ему станет совсем туго — тогда и вмешаемся.
Не успел он договорить, как сверху, с дерева, полетела стрела: Цю Чуцзи увернулся от четырех летящих в него стрел, а пятую поймал на лету и резким движением кисти метнул обратно. Раздался крик — один из людей в черном был поражен, вывалился из седла и покатился в высокую траву.
Цю Чуцзи спрыгнул вниз, его меч сверкнул — в одно мгновение еще двое людей в черном пали под его ударами.
— А, так это ты, проклятый даос! — вскричал предводитель. Он выпустил один за другим три арбалетных болта, затем взмахнул длинным клинком и, пришпорив коня, бросился в атаку. Меч Цю Чуцзи мелькнул — и еще двое противников рухнули с лошадей. Ян Тесинь смотрел, разинув рот от изумления. Сам он занимался боевыми искусствами уже больше десяти лет, но теперь понял, что движения даоса настолько стремительны — куда быстрее всего, что он мог бы надеяться отразить, — что он даже не успевал уследить за ними. До него дошло: если бы даос не сдерживался раньше, он, Ян Тесинь, был бы уже мертв.
Цю Чуцзи двигался подобно ветру, сражаясь с предводителем — грозным бойцом, который, сидя верхом, яростно наносил удары и парировал атаки, в то время как его подчиненные наседали со всех сторон. Наблюдая за ходом боя, Го и Ян осознали, что Цю Чуцзи намеренно удерживает предводителя при себе, при каждом удобном случае нанося удары ладонью или клинком — и один за другим противники падали наземь. Стало ясно: он решил уничтожить весь отряд целиком. Он старался не убивать главаря слишком быстро — опасался, что остальные люди разбегутся, и тогда их будет трудно выследить.
Не прошло и половины времени, которое требуется на один приём пищи, как из нападавших осталось лишь шестеро или семеро. Поняв, что им не одолеть противника, предводитель с саблей в руке пронзительно свистнул, развернул коня и бросился наутёк. Цю Чуцзи левой рукой схватил животное за хвост и, резко напрягшись, взмыл в воздух. Ещё до того, как он успел опуститься в седло, его меч вонзился в спину беглеца, насквозь пронзив грудь. Отшвырнув труп в сторону, Цю Чуцзи перехватил поводья, пустил коня вскачь и принялся настигать и рубить оставшихся врагов. Под грохот копыт, в блеске клинка и среди криков ужаса нападавшие падали один за другим, а их кровь окрашивала девственно чистый снег алыми пятнами.
Цю Чуцзи замер с мечом в руке, оглядевшись вокруг: повсюду метались испуганные кони, оставшиеся без седоков — ни один из врагов не уцелел. Он громко рассмеялся, поманил к себе Го и Яна и воскликнул:
— Ну что, знатная вышла расправа?
Го и Ян вышли из дома, всё ещё заметно потрясённые. — Даосский наставник, — спросил Го Сяотянь, — кто были эти люди?
— Обыщите их тела, — ответил Цю Чуцзи.

Го Сяотянь обыскал человека, который держал клинок, и извлек официальный документ. Вчитавшись в него, он обнаружил секретный приказ, изданный Чжао — префектом Линьаня, тем самым чиновником, который когда-то подражал собачьему лаю.
В документе говорилось, что посланник государства Цзинь требует схватить того, кто убил Ван Даоцяня; местным стражникам предписывалось действовать заодно с людьми цзиньского посланника, чтобы немедленно выследить и арестовать виновного.
Го Сяотянь пришел в ярость. Рядом Ян Тесинь, держа в руках несколько опознавательных жетонов, снятых с тел убитых, тоже воскликнул: на них были вырезаны письмена чжурчжэней — оказалось, что многие из этих людей в черном были на самом деле солдатами Цзинь.
— Вражеские войска разгуливают по нашей земле, хватают и убивают людей, как им вздумается, — возмущенно воскликнул Го Сяотянь, — а наше собственное правительство Сун исполняет приказы их посланника! Что же это за мир такой?
Ян Тесинь вздохнул:
— Раз император Сун объявил себя вассалом Цзинь, не значит ли это, что все наши гражданские и военные чиновники превратились в простых холуев цзиньцев?
Цю Чуцзи с горечью произнес:
— Как человек духовного сана, я не должен проливать кровь без разбора, но перед лицом предателей, губящих народ, или врагов из неприятельского государства — пощады быть не может.
Го и Ян поддержали его:
— Правильно, что убили! Совершенно правильно!
В маленькой деревушке жителей было немного, а из-за лютых холодов и сильного снегопада на улице никого не оказалось. Даже если кто-то и видел схватку, то наверняка давно уже поспешил домой и запер двери на все засовы — кто осмелится сунуться проверять, что случилось? Ян Тесинь принес мотыгу и лопату, и втроем они закопали около дюжины трупов на берегу реки.
Ли Пин и Бао Сижо взялись за метлы, чтобы очистить снег от пятен крови.
Спустя некоторое время Бао Сижо накрыла волна резкого, тяжелого запаха крови; Перед глазами у неё всё поплыло, замелькали пятна, и, вскрикнув, она рухнула в снег.
Встревоженный Ян Тесинь бросился к ней на помощь и обеспокоенно спросил:
— Что случилось?
Бао Сижо не открывала глаз и молчала. Увидев, что её лицо стало мертвенно-бледным, а руки и ноги — ледяными, Ян Тесинь перепугался.
Цю Чуцзи шагнул вперед, взял Бао Сижо за правое запястье и прощупал пульс. Затем он громко рассмеялся и воскликнул:
— Поздравляю! Поздравляю!
Озадаченный Ян Тесинь спросил:
— Что вы имеете в виду?
В этот момент Бао Сижо тихонько вскрикнула и пришла в себя. Увидев вокруг себя троих мужчин, она сильно смутилась. Ли Пин помогла ей вернуться в дом и налила чаю.
Цю Чуцзи улыбнулся и сказал:
— Ваша жена ждет ребенка!
Ян Тесинь радостно переспросил:
— Правда?
Цю Чуцзи усмехнулся:
— В своей жизни я могу гордиться лишь тремя вещами. Во-первых, это врачевание: хотя в алхимии я не преуспел, зато неплохо изучил целебные травы и снадобья. Во-вторых — сочинение незамысловатых стишков. Ну а в-третьих — мои, прямо скажем, весьма скромные познания в боевых искусствах.
 Го Сяотянь заметил: «Если уж ваше мастерство вы называете «скромным», то то, чем занимаемся мы с братом, — не более чем детская забава с бамбуковыми палками!
Пока они беседовали, мужчины расчистили снег, чтобы замести следы схватки. Закончив, они вернулись в дом и снова накрыли на стол. В тот день Цю Чуцзи перебил немало чжурчжэньских воинов, был в отличном расположении духа и чувствовал необычайный прилив бодрости.
Узнав о беременности жены, Ян Тесинь просиял. «Этот даос еще и стихи пишет — поистине человек, одаренный и в литературе, и в воинском деле», — подумал он.
Затем он произнес:
— Жена брата Го тоже ждет ребенка. Не могли бы вы придумать имена для обоих детей?
Цю Чуцзи немного подумал и ответил:
— Пусть ребенка брата Го зовут Го Цзин, а ребенка брата Яна — Ян Кан. Эти имена подойдут, независимо от того, мальчики это будут или девочки.
Го Сяотянь кивнул:
— Отлично. Вы хотите, чтобы они никогда не забывали о «позоре эпохи Цзинкан» — чтобы всегда помнили тот стыд, когда два императора оказались в плену.
— Именно так! — ответил Цю Чуцзи.
Он полез за пазуху, достал два коротких меча и положил их на стол. Мечи были совершенно одинаковыми: ножны, обтянутые зеленой кожей, золотые перекрестья и рукояти из черного дерева. Взяв кинжал, который был при себе у Ян Тесиня, Цю Чуцзи начал действовать с такой молниеносной быстротой — быстрее, чем человек успевает вывести на бумаге иероглиф, — что прежде, чем мужчины успели понять его замысел, он уже закончил начатое. Улыбнувшись, он произнес: — В странствиях у меня мало что найдется, пусть же эти два меча станут подарком для детей, которым еще только предстоит родиться. Го и Ян поблагодарили его и приняли клинки; стоило им вынуть их из ножен, как повеяло леденящим холодом — лезвия были отточены до невероятной остроты.
— Эти мечи достались мне совершенно случайно, — пояснил Цю Чуцзи.
— Для меня они слишком коротки, а вот детям пригодятся — и для самообороны, и чтобы дать отпор врагам. Если через десять лет я буду еще жив, то вернусь и обучу их боевым искусствам. Как вам такое предложение?
Го и Ян, вне себя от радости, принялись горячо благодарить его.
— Захватчики-цзиньцы силой удерживают север, подвергая народ жестоким притеснениям и резне, — продолжил Цю Чуцзи, — раз они утратили поддержку людей, их господство долго не продлится. Берегите себя.
Осушив чашу, он поднялся и вышел за дверь.
Го и Ян попытались было его удержать, но он уже стремительно удалялся — и вскоре совсем исчез вдали, среди заснеженных просторов.

Го Сяотянь вздохнул:
— Люди, обладающие столь выдающимся мастерством и благородством, всегда неуловимы — приходят и уходят, словно ветер. Хотя нам и посчастливилось сегодня встретиться с ним, видно, не судьба нам получить от него наставления.
Ян Тесинь рассмеялся и сказал:
— Брат, этот даос сегодня сражался поистине вдохновенно — он помог нам выплеснуть накопившееся раздражение.
 Говоря это, он вытащил из ножен свой короткий меч и провел пальцами по лезвию.
Вдруг он добавил:
— Брат, у меня возникла одна довольно забавная мысль — что скажешь?
— О? Какая же? — спросил Го Сяотянь.
Ян Тесинь ответил:
— Если у нас обоих родятся мальчики — пусть станут назваными братьями; если девочки — пусть будут назваными сестрами…
Не дав ему договорить, Го Сяотянь подхватил:
— А если мальчик и девочка — пусть станут мужем и женой!
Мужчины крепко пожали друг другу руки и разразились громким смехом.
Ли Пин и Бао Сижо вышли из внутренних покоев и с улыбкой спросили:
— Чему это вы так радуетесь?
Ян Тесинь пересказал им их разговор. Женщины пришли в восторг от этого предложения и горячо его поддержали.
Ян Тесинь продолжил:
— Давайте для начала обменяемся этими короткими мечами — пусть это будет своего рода даром перед помолвкой. Если дети окажутся одного пола, мы просто вернем мечи обратно. Ну а если они станут парой…
Го Сяотянь рассмеялся:
— Что ж, в таком случае, боюсь, оба меча окажутся в доме «старшего брата»!
Бао Сижо с улыбкой добавила:
— А может, они оба окажутся в доме «младшего брата»!
С этими словами мужчины обменялись короткими мечами, передав их на хранение Ли Пин и Бао Сижо. Затем супруги Го попрощались и отправились домой. В те времена нередко случалось, что родители договаривались о браке своих детей ещё до их рождения — зачастую предопределяя их пожизненный союз, когда те были ещё в утробе матери.

Ян Тесинь, играя с коротким мечом, наливал себе вино, пока окончательно не захмелел.
Бао Сижо уложила мужа в постель, убрала со стола посуду и, заметив, как поздно стало, отправилась на задний двор — загнать кур в курятник. Собираясь запереть заднюю дверь, она вдруг увидела на снегу пятна крови, тянувшиеся от самого порога. Испугавшись, она подумала:
— Кровь не убрали! Если ее заметят правительственные чиновники — быть беде!
Она поспешно схватила метлу и вышла наружу, чтобы смести снег.
Кровавый след вел к лесу за домом; судя по отметинам на снегу, кто-то полз по земле.
Охваченная недобрым предчувствием, Бао Сижо пошла по следу в сосновую рощу. Обогнув старую могилу, она разглядела на земле какой-то темный, неясный силуэт.
Подойдя ближе, она с ужасом поняла, что перед ней труп — человек в черном, один из тех, кто приходил сюда ранее, чтобы схватить Цю Чуцзи. Похоже, он скончался не сразу после ранения, а сумел отползти так далеко. Она уже собиралась вернуться домой, разбудить мужа и попросить его помочь с погребением, как вдруг ее пронзила мысль:
— А что, если по какой-то злой иронии судьбы здесь кто-нибудь пройдет и увидит это?
Собравшись с духом, она решила оттащить тело в высокую траву, чтобы спрятать его, а уж потом позвать мужа. Но стоило ей прикоснуться к телу, как оно вдруг шевельнулось и человек издал глухой стон.
Бао Сижо до смерти перепугалась, решив, что перед ней оживший мертвец. Она хотела броситься наутек, но ноги словно приросли к земле — она не могла сдвинуться ни на шаг. Прошло немало времени, а тело оставалось неподвижным. Бао Сижо осторожно ткнула его метлой — человек вновь издал слабый, едва слышный стон.
Только тогда она поняла, что человек жив. Присмотревшись, она увидела глубоко вонзившуюся в его плечо стрелу с зазубренным наконечником — древко было залито кровью. С неба продолжал падать снег, уже укрывший мужчину тонким белым слоем; если оставить его здесь, он непременно замерзнет насмерть еще до наступления ночи.
С самого детства Бао Сижо отличалась чутким и сострадательным сердцем. Встретив раненого воробья, лягушку или даже какое-нибудь насекомое, она неизменно приносила его домой, выхаживала, а затем отпускала на волю. Если же спасти животное не удавалось, она ходила печальной весь день. С годами этот ее нрав не изменился, и дом наполнился всевозможными насекомыми, птичками и мелкими зверьками.
Ее отец, деревенский ученый, которому так и не удалось сдать государственные экзамены, дал ей имя «Сижо» — что означает «беречь слабых», — подчеркивая тем самым ее кроткий характер. В доме семьи Бао в деревне Хунмэй было полно кур — и петухов, и несушек, — ведь Бао Сижо ни за что не позволила бы забить ни одну из птиц, которых она вырастила. Если родителям хотелось отведать курятины, им приходилось покупать ее в другом месте; каждой птице, попавшей под опеку Бао Сижо, было позволено прожить свой полный, естественный век. После того как она вышла замуж за Ян Тесиня, супруг — души не чаявший в своей прекрасной, подобной цветку жене — во всем ей потакал. Разумеется, вскоре задний двор дома семьи Ян превратился в настоящий приют для мелких птиц и животных. Цыплята и утята, которых она выхаживала, постепенно превращались во взрослых птиц; Хотя она вошла в эту семью совсем недавно — недостаточно долго для того, чтобы её утки и куры успели состариться, — было ясно, что их жизни находятся под её опекой.

Увидев человека, лежащего на снегу и едва цепляющегося за жизнь, она ощутила прилив сострадания. Хотя она знала, что этот человек — далеко не праведник, она не могла просто стоять в стороне и смотреть, как он умирает — от ран или от лютого холода.
Поколебавшись лишь мгновение, она поспешила обратно в дом, намереваясь разбудить мужа и посоветоваться с ним, но Ян Тесинь был мертвецки пьян и крепко спал — как она его ни трясла, разбудить его не удалось.
Бао Сижо решила, что сначала должна спасти незнакомца. Она взяла кровоостанавливающий порошок и целебные мази для ран, принадлежавшие мужу, а также небольшой нож и полоски ткани. Прихватив с очага кувшин с теплым вином, она поспешила назад, к месту за могилами. Мужчина лежал там же, где и раньше, — неподвижно. Бао Сижо помогла ему приподняться и медленно влила теплое вино ему в рот. В юности она часто выхаживала раненых птиц и мелких зверьков, поэтому у нее был опыт в лечении ран. Она видела, что стрела вошла глубоко: если вытащить ее неосторожно, могло начаться смертельное кровотечение, а если оставить — выздоровление станет невозможным. Стиснув зубы, она острым ножом надрезала плоть вокруг древка, затем крепко ухватилась за стрелу и изо всех сил вытянула ее. Мужчина издал душераздирающий крик и потерял сознание. Из раны хлынула кровь, забрызгав одежду Бао Сижо, — но стрела наконец была извлечена.
С бешено колотящимся сердцем Бао Сижо поспешно засыпала рану кровоостанавливающим порошком и туго перевязала ее полосками ткани. Спустя некоторое время мужчина медленно пришел в себя, однако был настолько слаб и обессилен, что не мог даже просто застонать.
От страха у Бао Сижо ослабели ноги; поняв, что ей не под силу нести взрослого мужчину, она внезапно нашла выход. Поспешив домой, она принесла деревянную дверную створку, перекатила на неё незнакомца и, используя её как сани, потащила по снегу к своему жилищу, где устроила его в сарае для дров.
С трудом придя в себя после пережитого волнения, Бао Сижо сменила испачканную одежду, умылась и налила в миску куриный бульон, который приготовила заранее. Взяв в одну руку подсвечник, она вернулась в сарай, чтобы проверить состояние мужчины.
Убедившись, что он дышит — пусть слабо, но ровно, — она почувствовала огромное облегчение и начала кормить его бульоном. Он успел съесть лишь половину порции, как вдруг его сотряс приступ сильного кашля.
Встревоженная Бао Сижо поднесла свечу ближе, чтобы лучше разглядеть его лицо. В дрожащем свете пламени она увидела молодого человека с тонкими, красивыми чертами лица и высоким прямым носом. Её щеки залил румянец; левая рука дрогнула, подсвечник качнулся, и несколько капель горячего воска упали мужчине на лицо.
Мужчина открыл глаза и увидел перед собой прекрасное, подобное лотосу лицо. На щеках женщины играл нежный алый румянец, а в её ярких, выразительных глазах, мерцающих, словно рябь на воде, читались сострадание и застенчивость.
Ему показалось, что он попал в сказочный сон; он замер, не в силах отвести взгляд.
— Получше немного? — тихо спросила Бао Сижо. — Вот, доедай бульон.
Мужчина попытался взять миску, но у него не хватило сил, и он едва не опрокинул её на себя.
Бао Сижо вовремя подхватила миску; заботясь прежде всего о том, чтобы спасти ему жизнь, она взяла ложку и начала кормить его, ложка за ложкой.
По мере того как он пил бульон, в его глазах начал разгораться огонёк жизни. Он смотрел на неё, и в выражении его лица читалась глубокая признательность. Слегка смутившись под его пристальным взглядом, Бао Сижо прикрыла его несколькими охапками соломы и, прихватив с собой свечу, вернулась в свою комнату.

В ту ночь ей не удалось спокойно поспать — её мучили кошмары. В одном из них она видела, как её муж пронзает копьём человека, спрятавшегося в сарае, и убивает его; в другом — тот же человек, с клинком в руках, расправляется с её мужем, а затем бросается в погоню за ней самой. Куда бы она ни посмотрела — везде разверзались бездонные пропасти, не оставляя пути к отступлению. Она несколько раз просыпалась в холодном поту.
Когда забрезжил рассвет и она встала, муж уже был на ногах: он стоял, держа в руках железное копьё, и точил его о брусок. Вспомнив свои сны, Бао Сижо содрогнулась от ужаса. Она поспешила к сараю и распахнула дверь — но её ждал ещё больший удар: сарай был пуст, если не считать разбросанной соломы. Незнакомца и след простыл.

Она выбежала на задний двор и увидела, что калитка приоткрыта. На снегу тянулся след — кто-то явно выбирался отсюда, с трудом передвигаясь, местами даже ползком; след вёл на запад. Она застыла, глядя на эти отметины, словно в оцепенении. Спустя долгое время порыв ледяного ветра ударил ей в лицо; внезапно она ощутила такую глубокую, изматывающую усталость, что её непреодолимо потянуло в сон. Вернувшись в дом, она обнаружила, что Ян Тесинь приготовил простую рисовую кашу.
Поставив её на стол, он улыбнулся и спросил:
— Ну как, неплохо вышло, а?
Понимая, что муж проявляет особую заботу из-за её беременности, Бао Сижо улыбнулась, села за стол и взяла в руки миску. Она подумала: если она расскажет ему о том, что произошло ночью, то его лютая ненависть к злодеям наверняка заставит его броситься в погоню и убить того человека — а значит, её прежняя попытка спасти его окажется напрасной. И она решила промолчать.
Однажды днём, беседуя с женой, Ян Тесинь упомянул, что Цюй Сань — торговец вином — куда-то уехал, оставив свою маленькую дочь совсем одну, без всякого присмотра.
Движимая состраданием, Бао Сижо взяла немного выпечки и отправилась навестить девочку. Её не было несколько часов; вернувшись, она объяснила, что ребёнок остался без еды и сильно проголодался. Поскольку сама Бао Сижо была беременна и не могла взять девочку к себе, она отвела её в дом своей матери в деревне Хунмэй, попросив ту присмотреть за ребёнком, пока Цюй Сань не вернётся. Зная, что Цюй Сань — человек благородный и отважный, Ян Тесинь был рад, что им удалось оказать помощь.
Зима сменилась весной, пролетели месяцы. Беременность Бао Сижо прогрессировала, она стала чувствовать себя всё более слабой и вялой, а воспоминания о той ночи, когда она помогла девочке, постепенно стёрлись из её памяти.
Однажды вечером, закончив ужин, Бао Сижо села при свете лампы и принялась шить новую одежду для мужа. Ян Тесинь, доделав две пары соломенных сандалий, повесил их на стену.
Вспомнив, что сегодня во время работы в поле у него сломался лемех плуга, он сказал жене:
— Лемех повреждён. Завтра схожу к Чжан Муэру из восточной деревни — пусть добавит полтора фунта железа и выкует его заново.
— Хорошо, — ответила Бао Сижо.
Посмотрев на жену, Ян Тесинь добавил:
— У меня и так полно одежды! Ты сейчас слаба, к тому же ждёшь ребёнка — тебе нужно больше отдыхать, не утруждай себя шитьём.
Бао Сижо обернулась и улыбнулась, но работу не прекратила. Тогда Ян Тесинь подошёл и мягко забрал у неё из рук шитьё. Только после этого Бао Сижо потянулась, погасила лампу и легла спать.

Около полуночи Бао Сижо проснулась, почувствовав, как её муж внезапно резко сел на постели. Встрепенувшись, она услышала приглушённый, ритмичный стук приближающихся копыт — сначала с запада, затем с востока, а вскоре — и с севера, и с юга. Приподнявшись, Бао Сижо спросила:
— Почему со всех сторон скачут лошади?
Ян Тесинь поспешно выбрался из постели и начал одеваться. В считанные мгновения топот копыт стал слышнее со всех сторон, а по всей деревне залаяли собаки.
— Нас окружили! — воскликнул Ян Тесинь.
— Что происходит? — в ужасе спросила Бао Сижо.
— Не знаю, — ответил он. Он велел жене держать при себе короткий меч — подарок Цю Чуцзи — для защиты, а сам потянулся к железному копью, висевшему на стене.
Снаружи поднялся шум: крики людей, ржание коней. Ян Тесинь распахнул окно и выглянул: деревню со всех сторон плотно окружил отряд воинов. Солдаты держали высоко поднятые факелы, а семеро или восемь конных офицеров носились взад-вперёд.
Солдаты хором закричали:
— Хватайте предателей! Не дайте им уйти!
Ян Тесинь подумал:
— Неужели они пришли за Цюй Санем? К счастью, его уже несколько месяцев нет в деревне — даже с его выдающимся мастерством боевых искусств он не смог бы противостоять такой силе.
Вдруг один из офицеров проревел:
— Го Сяотянь, Ян Тесинь — немедленно выходите, сдавайтесь и готовьтесь к смерти!
Ян Тесинь был ошеломлён, а лицо Бао Сижо от ужаса стало мертвенно-бледным. Ян Тесинь тихо произнёс:
— Не понимаю, почему власти решили оклеветать и преследовать таких невинных людей, как мы. С чиновниками договориться невозможно — остаётся только бежать. Не паникуй: с этим копьём я сумею прорвать кольцо окружения и вывести тебя отсюда.
Будучи человеком, искушенным в боевых искусствах и немало повидавшим на своем веку, странствуя среди рек и озёр, — он сохранял полное спокойствие перед лицом опасности. Он снял со стены длинный лук, закинул его за спину, прикрепил к поясу колчан со стрелами и взял жену за правую руку.
Бао Сижо спросила:
— Может, мне собрать кое-какие вещи?» «Что собирать? — ответил Ян Тесинь, — Оставь всё — нам ничего из этого не понадобится.
Сердце Бао Сижо сжалось от тоски, на глазах выступили слезы. Дрожащим голосом она спросила:
— А как же наш дом?
Ян Тесинь ответил:
— Пока мы живы, мы всегда сможем построить новый дом в другом месте.
— А как же цыплята и кошки? — спросила она.
Ян Тесинь вздохнул:
— Глупенькая, разве сейчас время думать о них?
Помолчав мгновение, он добавил, стараясь ее утешить:
— Да и зачем солдатам твоя живность?
— Но ведь они могут захотеть съесть кур», — возразила она.
Не успела она договорить, как за окном вспыхнуло яркое зарево — солдаты уже подожгли две соломенные хижины. Еще двое солдат, высоко подняв факелы, приблизились к дому семьи Ян, намереваясь поджечь крышу, и закричали:
— Го Сяотянь, Ян Тесинь — предатели! Если не выйдете сейчас же, мы сожжем деревню Нюцзя дотла!
Охваченный праведным гневом, Ян Тесинь распахнул дверь, вышел наружу и крикнул:
— Я — Ян Тесинь! Чего вам нужно?
Солдаты в испуге отпрянули назад, выронив факелы.

В мерцающем свете костра офицер пришпорил коня и крикнул:
— Так, значит, ты и есть Ян Тесинь? Поедешь со мной в управу! Взять его!
Четверо или пятеро солдат бросились к нему с разных сторон. Перехватив копье, Ян Тесинь применил прием под названием «Белая радуга пересекает небо» и одним движением сбил троих нападавших с ног. Следом он нанес удар, именуемый «Гнев весеннего грома»: рукоятью копья подцепил еще одного солдата и швырнул его в толпу остальных, выкрикнув:
— Если уж собрались меня арестовать, так извольте сначала объяснить, в чем именно я провинился!
Дерзкий мятежник! — выругался офицер. — Как ты смеешь сопротивляться аресту!
Впрочем, несмотря на брань, он был явно напуган мастерством противника и не решался подойти ближе. Другой офицер, стоявший позади, крикнул:
— Ступай с нами в управу по-хорошему, не усугубляй свою вину! У нас есть официальный ордер.
— Покажите-ка его! — потребовал Ян Тесинь.
Офицер в ответ спросил:
— А где второй преступник, Го?
Го Сяотянь наполовину высунулся из окна и наложил стрелу на тетиву лука.
— Го Сяотянь здесь, — заявил он, направив острие прямо на офицера.
По спине офицера пробежал холодок, он задрожал.
— Опусти стрелу, — пробормотал он, — я зачитаю тебе ордер.
— Читай — да поживее! — отрезал Го Сяотянь, еще сильнее натягивая тетиву. Делать было нечего: офицер взял документ и прочел вслух:
— Жители деревни Нюцзя в округе Линьань — Го Сяотянь и Ян Тесинь — обвиняются в сговоре с опасными преступниками и подготовке мятежа. Подлежат немедленному аресту для проведения строгого допроса и предания суду.
— Из какого ведомства этот ордер? — спросил Го Сяотянь.
Офицер ответил:
— Это прямой приказ начальника округа Линьань.

Го и Ян были ошеломлены, гадая:
 «Что же могло случиться? Неужели стало известно об убийстве чиновника даосом Цю?»
Го Сяотянь спросил:
— Кто выдвинул обвинение? Какие у вас есть доказательства?
Чиновник ответил:
— Наше дело — лишь произвести арест, а оправдываться будете перед судьей.
Ян Тесинь воскликнул:
— Всем известно, что управа Линьаня преследует невиновных! Мы не попадемся в эту ловушку.
Он натянул лук, вложил стрелу и нацелился на чиновника. Командир отряда закричал:
— Сопротивление при аресте и неповиновение приказу — это лишь усугубляет вашу вину!
Ян Тесинь обернулся к жене:
— Скорее, надень еще что-нибудь потеплее! Я добуду для тебя коня. Стоит мне уложить их командира, как солдаты придут в замешательство.
Он отпустил тетиву, и стрела, стремительная, словно падающая звезда, вонзилась прямо в грудь чиновнику. Тот вскрикнул и рухнул с седла. Солдаты подняли крик, а другой офицер заорал:
— Схватить изменников!
Войско бросилось вперед. Го и Ян выпустили град стрел, в одно мгновение сразив шестерых или семерых солдат. Однако правительственных воинов было много, и под командованием своих начальников они прорвались вплотную к домам обеих семей.
С громогласным криком Ян Тесинь вырвался наружу. Стоило ему взмахнуть железным копьем, как солдаты в испуге отпрянули. Он бросился к офицеру на белом коне и нанес удар, но тот парировал его своим оружием. Однако искусство владения копьем в роду Ян отличалось гибкостью и непредсказуемостью: Ян Тесинь резко опустил древко и ударил противника по ноге, а затем, ловким движением поддев его вверх, заставил офицера кубарем вылететь из седла.

Ян Тесинь, уперев древко копья в землю, одним прыжком вскочил в седло. Сильно сжав бока коня ногами, он пустил его вперед — животное издало протяжное, пронзительное ржание — и направил прямо к дверному проему, освещенному пляшущими отблесками огня. Взмахнув копьем, Ян сразил солдата, стоявшего у входа, затем наклонился, подхватил Бао Сижо и втащил ее в седло.
— Брат! — крикнул он, — За мной!
Тем временем Го Сяотянь, орудуя парой алебард, пробивался сквозь толпу, прикрывая свою жену Ли Пин.
Поняв, что сдержать яростный натиск этих двоих невозможно, правительственные солдаты открыли по ним стрельбу из луков.
Ян Тесинь подскакал к Ли Пин и воскликнул:
— Невестка, садись на коня!» — и, произнеся это, спрыгнул на землю.
— Нет, не надо! — поспешно возразила Ли Пин. Не обращая на нее внимания, Ян подхватил ее за талию и посадил на лошадь. Побратимы продолжали пробиваться вперед, прикрывая свое отступление, пока прорывались сквозь ряды врагов.
Не успели они далеко уйти, как впереди раздался оглушительный грохот — на них мчался еще один отряд солдат. Сердца Го и Яна сжались от дурного предчувствия. В тот момент, когда они пытались найти путь к отступлению, в воздухе со свистом пронеслись стрелы. «Ах!» — вскрикнула Бао Сижо: их конь, пораженный стрелой, подкосился и рухнул, сбросив обеих женщин на землю.
— Брат! — крикнул Ян Тесинь. — Защищай их, а я добуду другую лошадь!
С этими словами он, выставив копье, бросился в самую гущу врагов. Дюжина солдат выстроилась в ряд, направив на него свои длинные копья и издав оглушительный, дружный боевой клич.

Видя подавляющее превосходство правительственных войск, Го Сяотянь подумал:
«Хотя мы вдвоем могли бы легко спастись, нас окружили с обеих сторон — теперь жен не вызволить. Мы не совершали никакого преступления; зачем же бессмысленно губить здесь свои жизни? Лучше отправиться в округ Линьань и там во всем разобраться. Даос Цю Чуцзи, перебив правительственных солдат и воинов цзиньской армии, не оставил никого в живых — раз нет ни свидетелей, ни улик, власти не смогут нас осудить. К тому же, не мы же убили тех солдат и цзиньцев».
Он окликнул товарища:
— Брат, прекрати бой! Пойдем с ними!
Ян Тесинь был ошеломлен, но все же опустил копье.
Командир отряда приказал своим людям прекратить стрельбу из луков и окружить их.
— Бросайте оружие и луки, — крикнул он, — и я сохраню вам жизнь!
— Брат, не поддавайся на их обман! — предостерег Ян Тесинь. Го Сяотянь покачал головой и бросил свои парные алебарды на землю. Увидев, как его любимая жена побледнела от ужаса, Ян Тесинь почувствовал жалость; тяжело вздохнув, он тоже отбросил в сторону свое железное копье и лук. Как только оружие выпало из их рук, в их сторону устремилось больше дюжины копий. Восемь солдат шагнули вперед — по двое на каждого — и связали им руки за спиной.
Ян Тесинь холодно и насмешливо рассмеялся, высоко подняв голову и не обращая на них никакого внимания. Офицер взмахнул кнутом и хлестнул Ян Тесиня по лицу, прорычав:
— Дерзкий мятежник, неужели ты совсем не боишься смерти?
От удара остался длинный кровавый рубец, протянувшийся от лба до самой шеи. «Что ж, — с гневом в голосе ответил Ян Тесинь, — как тебя зовут?
В ярости офицер обрушил на него град ударов кнутом, выкрикивая:
— Мое имя — Дуань Тяньдэ! «Тяньдэ» — что означает «добродетель Неба, дорожащая жизнью»! Запомни это! Ступай и жалуйся хоть самому владыке преисподней!
Ян Тесинь не дрогнул; он широко раскрытыми глазами в упор смотрел на мужчину. Дуань Тяньдэ рявкнул:
— У моего хозяина шрам на лбу и тёмное родимое пятно на лице — запомни хорошенько!
С этими словами он снова хлестнул его кнутом.
Видя, как страдает её муж, Бао Сижо вскричала:
— Он хороший человек, он не сделал ничего дурного! Зачем… зачем вы так его избиваете? Как можно быть такими бессердечными?

Ян Тесинь плюнул и попал прямо в лицо Дуань Тяньдэ. В ярости Дуань Тяньдэ выхватил саблю, и с криком:
— Покончу с тобой, мятежник!» — обрушил клинок на голову Яна. Тот отпрянул в сторону, но двое солдат тут же выставили длинные копья, прижав его с флангов. Когда Дуань Тяньдэ нанес новый удар, Яну — отступать было уже некуда — пришлось резко податься назад. Дуань Тяньдэ неплохо владел оружием: промахнувшись в первый раз, он тут же совершил выпад. Его сабля была зазубренной, и при этом движении она оставила рваную рану на левом плече Ян Тесиня, после чего последовал еще один удар сверху вниз.
Увидев, что его побратим в смертельной опасности, Го Сяотянь внезапно подпрыгнул и ударил ногой в лицо Дуань Тяньдэ. Застигнутый врасплох, Дуань Тяньдэ отвел саблю, чтобы парировать удар. Несмотря на то что руки Го Сяотяня были связаны, его ноги оставались грозным оружием: еще находясь в воздухе, он подтянул левую ногу и с силой выбросил правую, угодив Дуань Тяньдэ прямо в поясницу.
Охваченный острой болью, Дуань Тяньдэ пришел в ярость:
— Проткните его копьями! — взревел он, — Приказ сверху: если мятежник окажет сопротивление при аресте — убить на месте!
Солдаты одновременно устремили копья вперед. Го Сяотяню удалось сбить с ног двоих, но из-за связанных рук его движения были скованы. В тот момент, когда он попытался увернуться от копий, Дуань Тяньдэ нанес стремительный, решительный удар из-за спины — и отсек Го Сяотяню правую руку.

Ян Тесинь отчаянно пытался освободить руки, но путы держали крепко. Внезапно, увидев, как его названый брат падает на землю, тяжело раненный, он испытал такую невыносимую муку, что в нем пробудилась колоссальная сила. Издав громоподобный крик, он разорвал веревки, одним ударом кулака свалил солдата и подхватил длинное копье. Применив боевые приемы рода Ян, он сражался с такой яростью, словно в своем отчаянии был способен в одиночку противостоять целой армии. Копье метнулось вперед — двое солдат тут же рухнули на землю. Поняв, что ситуация изменилась, Дуань Тяньдэ отступил. Отбросив всякую осторожность, Ян Тесинь начал наносить удары во все стороны, в мгновение ока сразив еще нескольких воинов. Охваченные ужасом перед его свирепым напором, оставшиеся солдаты с криками бросились врассыпную.
Ян Тесинь не стал их преследовать, а поспешил помочь названому брату подняться. Увидев, как из отсеченной руки фонтаном бьет кровь — а все тело брата уже было залито ею, — Ян Тесинь не смог сдержать слез. Стиснув зубы, Го Сяотянь прохрипел:
— Брат... оставь меня! Уходи — уходи скорее!» Ян Тесинь ответил:
— Я раздобуду коня, я сделаю всё возможное, чтобы вытащить тебя отсюда!»
— Нет... нет... — пробормотал Го Сяотянь и потерял сознание.
Ян Тесинь сорвал с себя верхнюю одежду, намереваясь перевязать его рану, но удар клинка Дуань Тяньдэ прошел через плечо и грудь, оставив такую глубокую и обширную рану — через половину туловища, — что перевязать ее было невозможно. На мгновение придя в себя, Го Сяотянь прошептал:
— Брат... спаси свою жену и мою... а я... мне уже конец... С этими словами он испустил дух.

Ян Тесинь был связан с ним узами, столь же крепкими, как у родных братьев. Вид его трагической гибели вызвал в душе Яна бурю скорби и ярости; в памяти всплыли слова клятвы, которую они дали, став побратимами:
— Пусть нам суждено умереть в один год, в один месяц и в один день. Оглядевшись, он понял, что в царившей неразберихе исчезли и его собственная жена, и жена Го.
— Брат! — воскликнул он. — Я отомщу за тебя!
С этими словами он направил копье вперед и бросился на ряды правительственных солдат.
Солдаты тем временем успели перестроиться. По приказу Дуань Тяньдэ на нападавших обрушился град стрел, подобный нашествию саранчи. Не обращая на них ни малейшего внимания, Ян Тесинь отбивал стрелы и продолжал натиск. Один из офицеров взмахнул широким мечом, целясь ему в голову, но Ян пригнулся и нырнул под брюхо вражеского коня. Клинок рассек лишь воздух, а когда офицер попытался развернуть коня, копье пронзило его спину. Отшвырнув тело в сторону, Ян вскочил в седло и взмахнул копьем. Охваченные ужасом солдаты не осмелились вступить с ним в бой и бросились врассыпную.
Проследовав за ними некоторое расстояние, он заметил верхового офицера, который, удерживая перед собой женщину, стремительно удалялся прочь. Ян спрыгнул с коня, ударом древка копья сбил с ног солдата и вырвал у того лук со стрелами. В свете пожарищ он прицелился в коня офицера и выпустил стрелу. Она вонзилась животному в круп; передние ноги коня подогнулись, и оба седока рухнули на землю. Ян выпустил вторую стрелу, сразив офицера, и бросился вперед — лишь для того, чтобы увидеть, как женщина пытается подняться с земли. Это была его собственная жена.

Увидев мужа, Бао Сижо испытала одновременно шок и радость — она бросилась к нему в объятия. Ян Тесинь спросил:
— А где наша невестка?
 Бао Сижо ответила:
— Там, впереди… её… её схватили правительственные солдаты!
Ян Тесинь сказал:
— Жди здесь, я пойду выручу её.
Бао Сижо в тревоге воскликнула:
— Смотри! Сзади ещё отряд преследователей!
Ян Тесинь обернулся и действительно увидел отряд солдат, приближавшихся с факелами в руках. Стиснув зубы, он произнёс:
— Мой старший брат погиб, и я во что бы то ни стало должен спасти его жену, чтобы сохранить род Го. Если на то будет воля Небес, когда-нибудь мы ещё увидимся.
Бао Сижо крепко вцепилась в шею мужа, не желая отпускать его, и сквозь рыдания твердила:
— Мы не должны расставаться! Ты же обещал… ты говорил, что если нам суждено умереть, то мы умрём вместе! Разве не так? Ты же обещал!
Сердце Ян Тесиня пронзила острая боль. Он обнял жену, поцеловал её, а затем, собравшись с духом, осторожно разжал её пальцы. Вскинув копьё, он бросился вперёд. Пробежав несколько десятков шагов, он оглянулся и увидел, что жена упала в пыль, а солдаты уже добрались до неё.
Вытерев рукавом с лица слёзы, пот и кровь, Ян Тесинь отбросил мысли о собственном спасении — теперь для него существовала лишь одна цель: выручить невестку. Продолжая путь, он сумел завладеть конём. Схватив одного из солдат, он потребовал сказать, где находится женщина, и узнал, что её держат неподалёку, впереди.
Скача вперёд, он вдруг услышал женский крик, доносившийся из придорожного леса. Развернув коня, он помчался в чащу и обнаружил там ту самую женщину — госпожу Ли; она уже освободила руки и вступила в схватку с двумя солдатами. Хотя она была всего лишь крепкой крестьянкой, не имевшей никакой специальной боевой подготовки, она сражалась с такой отчаянной, первобытной яростью, что двое солдат — которые до этого смеялись и осыпали её оскорблениями — оказались не в силах с ней справиться. Не проронив ни слова, Ян Тесинь бросился вперёд и одним точным ударом копья сразил обоих воинов. Он помог Ли Ши взобраться на коня, и они вместе отправились на поиски его жены.

Он помчался обратно к тому месту, где расстался со своей женой, госпожой Бао, но никого там не обнаружил. Начинало светать; спешившись, чтобы осмотреть землю, он увидел беспорядочное сплетение следов копыт, а также отметины, указывавшие на то, что кого-то волокли по земле — по-видимому, его жену снова схватили правительственные солдаты.
Ян Тесинь вскочил обратно в седло и отчаянно ударил коня пятками по бокам. Взвизгнув от боли, животное рванулось вперед во весь опор. Пока он в безумной спешке мчался дальше, у обочины внезапно раздался звук рога, и оттуда выскочило больше дюжины воинов в черных одеждах. Их предводитель поднял булаву, усаженную железными шипами, и с силой обрушил ее на голову Яна. Ян отбил удар копьем и попытался нанести ответный выпад, но противник парировал его, сделав широкий взмах булавой; техника боя была необычной и совершенно не походила ни на один из стилей боевых искусств, известных на Центральной равнине.

Однажды Ян Тесинь беседовал о боевых искусствах с Го Сяотянем. Он вспомнил, что среди героев горы Лян — легендарных разбойников из романа «Речные заводи» — был некий Цинь Мин по прозвищу «Громовой огонь», не знавший себе равных во владении шипастой булавой. Мало кто из мастеров боевых искусств брался за такое оружие: оно было настолько тяжелым, что лишь человек исключительной физической силы мог легко им орудовать. Однако среди военачальников армии чжурчжэней шипастая булава была в большом почете.
Выходцы из суровых, холодных земель Ляодуна, чжурчжэни от природы отличались крепким телосложением и огромной мощью; тяжелое оружие давало им явное преимущество на поле боя. Вторгшись в пределы империи Сун, захватчики использовали эти булавы, чтобы сокрушать как солдат, так и мирных жителей. Возмущенный народ даже придумал мрачную шутку:
Первый говорил:
«Чего нам бояться цзиньских солдат? На каждое их оружие у нас найдется ответ».
Второй возражал:
«У них есть полководец Цзинь Учжу!»
[Великий и могучий военачальник армии Цзинь, в рейдах за реку Янцзы захватывал столицу Южной Сун, гонял императора по всему побережью.]
Первый отвечал:
«А у нас есть прославленный военачальник Хань Шичжун».
[Выдающийся китайский полководец, дважды ставил в труднейшее положение Цзинь Учжу.]
Второй спорил:
«У них есть панцирная конница, скованная цепями!»
Первый отвечал:
«А у нас есть длинные сабли мачжадао для подрезания ног их коней!»
Второй спорил:
«У них есть шипастые булавы Волчьих зубов!»
«А у нас есть наши покрышки души!»
Под «покрышками души» здесь подразумевается темя; шутка намекала на то, что, когда чжурчжэньский воин обрушивал свою булаву, сунцам оставалось лишь подставить под удар собственные головы. За этим горьким юмором скрывалась глубокая, невыносимая скорбь.
В этот момент, обменявшись несколькими ударами с противником, вооруженным шипастой булавой, Ян Тесинь вспомнил свои давние беседы с Го Сяотянем, и его подозрения усилились. Техника боя этого человека безошибочно указывала на то, что перед ним — офицер армии чжурчжэней. Но как же он оказался здесь? Ян усилил натиск, резко выбросил вперед копье и выбил врага из седла. Оставшиеся противники пришли в ужас; Они издали крик и разбежались в разные стороны.

Ян Тесинь обернулся, чтобы проверить, не пострадала ли в схватке ехавшая позади него женщина по фамилии Ли. В этот миг из чащи со свистом вылетела стрела. Застигнутый врасплох, Ян Тесинь не успел увернуться — наконечник вонзился ему в спину, напротив сердца.
Ли вскрикнула от ужаса:
— Шурин! Стрела! Берегись, стрела!
Сердце Ян Тесиня сковал холод:
 «Значит, здесь мне суждено погибнуть! Но прежде чем упасть, я должен разогнать этих негодяев, чтобы невестка могла спастись».
С яростным криком он взмахнул копьем и бросился в самую гущу врагов. Боль от раны в спине вспыхнула с новой силой, перед глазами всё потемнело, и он, потеряв сознание, безвольно повалился поперек седла.
Тем временем Бао Сижо, которую муж успел оттолкнуть в сторону, чувствовала, словно нож проворачивается у нее в сердце. В одно мгновение подоспели правительственные солдаты; не успела она опомниться, как несколько человек подскочили к ней и рывком втащили на коня.
Один из офицеров поднял факел, внимательно вгляделся в ее лицо и кивнул:
— Она! Кто бы мог подумать, что у этих двух дикарей такое мастерство — они переранили немало наших людей.
Другой офицер усмехнулся:
— Ну что ж, задание наконец выполнено. После таких трудов каждый из нас наверняка получит награду серебром — лян по десять с небольшим.
 Первый офицер фыркнул:
— Хм, лишь бы начальство не прибрало к рукам слишком много.
Он обернулся к горнисту и скомандовал:
— Играй отбой!
Горнист поднес к губам рог, и над округой разнесся протяжный, скорбный сигнал.
Бао Сижо подавила рыдания; все ее мысли были заняты мужем — она не знала, остался ли он жив.
Небо начало светлеть, на дороге стали появляться путники, но, завидев правительственных солдат, простые люди поспешили держаться от них подальше. Поначалу Бао Сижо опасалась, что солдаты могут повести себя грубо, но, к её удивлению, офицеры оказались весьма обходительными — как в своих словах, так и в поведении, — что позволило ей немного перевести дух.

Не успели они отъехать и нескольких ли, как впереди поднялся шум. Из придорожных зарослей выскочило больше дюжины людей в черных одеждах, размахивающих оружием.
Их предводитель закричал:
— Бесстыжие правительственные солдаты, обижающие ни в чем не повинных людей! Слезайте с коней — пришел ваш смертный час!
Командир отряда, придя в ярость, рявкнул в ответ:
— Что за наглые разбойники посмели чинить беспорядки в столичном округе? А ну, прочь с дороги!
Не тратя лишних слов, люди в черном бросились в ряды солдат — завязалась беспорядочная схватка. И хотя правительственные войска превосходили противника числом, нападавшие оказались искусными бойцами, так что поначалу силы были равны.
Бао Сижо ощутила тайную радость:
«Неужели это друзья брата Те узнали о моей беде и пришли на помощь?»
В разгар боя стрела со свистом прорезала воздух и вонзилась в круп лошади, на которой ехала Бао Сижо. Обезумев от боли, животное рвануло с места и помчалось на север.
В ужасе Бао Сижо вцепилась в шею лошади, изо всех сил стараясь удержаться. Вскоре позади послышался частый топот — кто-то пустился в погоню. Мимо пронесся черный конь; всадник, держа в руках длинный аркан, раскрутил его над головой и метнул вперед. Петля надежно захватила лошадь Бао Сижо, и теперь оба скакуна неслись бок о бок. Всадник стал постепенно укорачивать веревку, и бег лошадей замедлился. Проехав еще несколько десятков шагов, преследователь резко свистнул, и его черный конь мгновенно остановился. Натянутый аркан не позволил лошади Бао Сижо двигаться дальше; она издала протяжное, пронзительное ржание, встала на дыбы и замерла в вертикальном положении.

Изможденная долгой, мучительной ночью, терзаемая одновременно ужасом и горем, Бао Сижо больше не могла удерживать поводья. Ее пальцы разжались, она вывалилась из седла и потеряла сознание.
Она не знала, сколько времени провела в беспамятстве. Когда она наконец пришла в себя, то почувствовала, что лежит на мягкой постели, укрытая теплым одеялом. Открыв глаза, она увидела полог, украшенный синим узором, — она действительно была в кровати. Повернув голову, она заметила масляную лампу, горевшую на столике неподалеку, а на краю постели — мужчину в черном одеянии.
Заметив, что она шевельнулась, мужчина тут же поднялся, осторожно раздвинул полог и тихо спросил:
— Очнулась?
Сознание Бао Сижо все еще было затуманено, но в облике этого человека ей почудилось что-то знакомое.
Он протянул руку, коснулся ее лба и пробормотал:
— Сильный жар, руки жгёт… скоро придет лекарь.
Так и не придя в себя окончательно, Бао Сижо снова уснула.
Спустя какое-то время она почувствовала, как кто-то — возможно, лекарь — проверяет ее пульс, а затем ей дали выпить лекарство. Она оставалась в полузабытьи, но внезапно вздрогнула и проснулась, вскрикнув:
— Брат Те! Брат Те!
Она ощутила, как чья-то рука похлопала ее по плечу, а тихий, успокаивающий голос произнес несколько ласковых слов.
Когда она снова открыла глаза, уже было светло. Она невольно застонала, и кто-то подошел, чтобы раздвинуть полог. Их взгляды встретились; Бао Сижо отчетливо разглядела его лицо и замерла от изумления: этот человек — с тонкими чертами лица и легкой улыбкой на губах — был тем самым юношей, которого она несколько месяцев назад спасла от верной гибели в снегах.

Бао Сижо спросила:
— Где мы? И где мой муж?
Молодой человек взмахом руки попросил её хранить молчание и прошептал:
— Нас преследуют правительственные войска, поэтому сейчас мы укрылись в доме одного крестьянина. Ничтожный осмелился назваться вашим мужем — матушке следует  быть осторожнее, чтобы никто не узнал, как обстоят дела на самом деле.
 Бао Сижо покраснела и кивнула, но снова спросила:
— А где же всё-таки мой муж?
Мужчина ответил:
— Матушка ещё очень слаба. Когда поправитесь, ничтожный расскажет вам всё.
Почувствовав неладное — тон собеседника подсказал ей, что с мужем случилось несчастье, — Бао Сижо крепко вцепилась в край одеяла. Дрожащим голосом она спросила:
— Что… что с ним случилось?
Мужчина попытался её успокоить:
— Матушке тревоги сейчас ни к чему, главное —здоровье.
Бао Сижо не унималась:
— Он… он погиб?
Мужчина с выражением бессильной скорби кивнул и произнёс:
— Господин Ян трагически погиб — его убили эти негодяи из правительственных войск.
Он покачал головой и тяжело вздохнул.
Охваченная невыносимым горем, Бао Сижо потеряла сознание; придя в себя, она разразилась безутешными рыданиями.

Мужчина произнес слова утешения мягким, ласковым тоном.
Сквозь рыдания Бао Сижо спросила:
— Как… как он погиб?
Мужчина ответил:
— Был ли господин Ян лет двадцати, широкоплечий и крепкий, и владел ли он длинной пикой?
— Это он, — подтвердила Бао Сижо.
Мужчина продолжил:
— Вчера я видел, как он сражался с правительственными солдатами — он уже сразил нескольких из них. Но потом — увы! — одному офицеру удалось подобраться к нему со спины и вонзить копье ему в спину.
Охваченная глубокой любовью к своему мужу, Бао Сижо снова лишилась чувств. Она отказывалась от еды и питья, твердо решив уморить себя голодом, чтобы воссоединиться с супругом в загробном мире. Мужчина не стал настаивать; весь день он общался с ней подчеркнуто вежливо и учтиво, стараясь хоть немного облегчить ее страдания. В конце концов, чувствуя неловкость за доставленные ему хлопоты, Бао Сижо спросила:
— Могу ли я узнать уважаемое ваше имя, сударь? И как вы узнали о моей беде и пришли мне на помощь?
Мужчина ответил:
— Моя фамилия — Янь, а зовут меня Ле. Вчера я проезжал здесь с друзьями и увидел, как правительственные солдаты творят бесчинства. Я не смог остаться в стороне, видя такую несправедливость, и вмешался. По воле судьбы — поистине удивительное стечение обстоятельств — человек, которого я спас, оказался моим великим благодетелем.
Услышав слова об «удивительном стечении обстоятельств», Бао Сижо вспыхнула. Она отвернулась, не обращая на него внимания. Размышляя о случившемся, она вдруг что-то заподозрила; обернувшись, она спросила:
— Ведь вы были вместе с теми правительственными солдатами, не так ли?
Янь Ле ответил:
— Ч… что ты имеешь в виду?
Бао Сижо продолжала:
— Разве вы не пришли вместе с солдатами в тот день, чтобы схватить даоса — и именно поэтому получили ранение?
Янь Ле рассмеялся и сказал:
— Да это же сплошное недоразумение! Я ехал с севера в сторону округа Линьань и по пути оказался в вашей деревне — как вдруг мне в спину прилетела стрела, невесть откуда взявшаяся! Если бы не ваша огромная доброта — не спаси вы меня, — я бы погиб, даже не поняв за что. Скажите, какого же это даоса они пытались поймать? Ведь даосы должны ловить духов, а тут солдаты охотятся на самого даоса — какой-то полнейший абсурд!

Бао Сижо произнесла:
— О, так вы просто проходили мимо — вы не с ними! А я-то решила, что вы тоже пришли сюда, чтобы схватить того даосского монаха. Честно говоря, я даже пожалела, что на днях спасла вас.
Затем она рассказала, как правительственные солдаты прибыли, чтобы арестовать Цю Чуцзи, и как тому удалось их разогнать.
Заметив, что собеседник пристально смотрит на неё, пребывая в глубокой задумчивости, Бао Сижо умолкла.
Янь Ле виновато улыбнулся и сказал:
— Прошу прощения. Я просто размышлял о том, как нам выбраться отсюда — нельзя допустить, чтобы солдаты снова нас схватили.
Бао Сижо заплакала:
— Мой... мой муж погиб; какой теперь смысл мне жить? Уходите — спасайтесь сами.
Янь Ле с серьёзным выражением лица ответил:
— Матушка, вашего господина убили бандиты, и справедливость до сих пор не восстановлена. Неужели вместо того, чтобы отомстить за него, вы хотите лишь свести счёты с собственной жизнью? Ваш господин был настоящим героем — если он сейчас находится у Девяти Источников, опасаюсь, вряд ли он может обрести покой!

Бао Сижо произнесла:
— Я всего лишь слабая женщина; откуда мне взять силы для мести?
Янь Ле, чье лицо выражало праведный гнев, твердо заявил:
— Если вы хотите отомстить за убийство мужа — предоставьте это мне. Знаете ли вы, кто виновен?
Подумав немного, Бао Сижо ответила:
— Офицера, который вел солдат, зовут Дуань Тяньдэ. У него есть шрам на лбу и темное родимое пятно на лице.
Янь Ле отозвался:
— Раз известны и имя, и такие приметы, ему не уйти — даже если он скроется на краю света, возмездие его настигнет.
Он вышел из комнаты и вскоре вернулся с миской рисовой каши, в которой лежало очищенное соленое яйцо.
— Если вы не будете беречь свое здоровье, — сказал он, — то как же вы сможете отомстить?
Сочтя его слова разумными, Бао Сижо взяла миску и принялась неспешно есть. Одолеваемая горем, она в конце концов забылась тревожным, прерывистым сном.
На следующее утро Бао Сижо привела себя в порядок и сошла с постели. Перед зеркалом она поправила волосы, затем взяла кусок белой ткани, сделала из него цветок и приколола к виску — в знак траура по мужу. Однако, взглянув в зеркало, она увидела свою юную, подобную цветку красоту, и ее вновь пронзило осознание того, что теперь она и ее муж разделены пропастью между миром живых и миром мертвых; охваченная скорбью, она снова залилась слезами.

Янь Ле вошел в дом. Когда рыдания Бао Сижо утихли, он мягко произнес:
— Правительственные войска, стоявшие на дороге, отступили. Пора в путь.
 Бао Сижо последовала за ним. Янь Ле расплатился с хозяином дома серебряным слитком и подвел двух лошадей. Лошадь, на которой ехала Бао Сижо, была ранена стрелой, но Янь Ле уже успел перевязать ей рану.
— Куда мы направляемся? — спросила Бао Сижо.
Янь Ле выразительным взглядом дал ей понять, что при посторонних расспросы неуместны, а затем помог ей взобраться в седло. Они поехали на север, держась рядом друг с другом.
Преодолев более десяти ли, Бао Сижо снова спросила:
— Куда вы меня везете?
Янь Ле ответил:
— Сначала мы найдем укромное место, где можно будет переждать, пока преследование властей не утихнет. А когда все уляжется, я вернусь, чтобы забрать останки вашего мужа и предать их земле, как подобает. Затем я разыщу негодяя Дуань Тяньдэ, убью его и отомщу за вашего супруга.
Бао Сижо по натуре была кроткой и не привыкла сама принимать важные решения; к тому же, оставшись совершенно одна и беспомощная после постигшей ее беды, она испытала глубокую благодарность за столь продуманный план.
— Господин Янь, — спросила она, — как же... как же мне отблагодарить вас?
Янь Ле твердо и решительно ответил:
— Ведь это вы спасли мне жизнь, госпожа. Отныне я посвящу себя служению вам — даже если придется погибнуть, разбить своё тело и раздробить кости, плыть в кипятке и ступать по огню — я исполню свой долг.
Бао Сижо промолвила:
— Лишь бы злодей Дуань Тяньдэ поскорее поплатился за содеянное, чтобы мой «старший брат Те» был отомщен — а тогда я последую за ним в иной мир.
При этих словах на ее глазах снова выступили слезы. Они провели в пути весь день, а вечером остановились на ночлег в гостинице в городе Чанъань. Выдав себя за супружескую пару, Янь Ле попросил один номер на двоих. Бао Сижо чувствовала себя крайне неловко; весь ужин она промолчала, то и дело поглаживая короткий меч, подаренный ей Цю Чуцзи. Она твердо решила:
 «Если он позволит себе хоть малейшую вольность, я покончу с собой этим клинком».
Янь Ле велел слуге принести в комнату две охапки соломы. Когда слуга ушел, Янь Ле запер дверь на засов, разложил солому на полу, лег на нее и укрылся войлочным одеялом.
— Отдыхайте, госпожа», — произнес он и закрыл глаза.

Сердце Бао Сижо сильно забилось. Воспоминания о покойном муже причиняли ей невыносимую боль. Больше часа она просидела в оцепенении, а затем тяжело вздохнула. Оставив свечу гореть, она крепко сжала в руке короткий меч и легла на кровать, не раздеваясь.
На следующее утро, когда Бао Сижо проснулась, Янь Ле уже подготовил конскую упряжь и распорядился, чтобы слуга в постоялом дворе приготовил завтрак. В душе она почувствовала благодарность к нему — его искренность и благородство внушали доверие, и её настороженность почти полностью исчезла. Сев за стол, она увидела богатое угощение: блюдце обжаренных полосок куриного мяса с тофу, блюдце с ветчиной, блюдце с колбасками, блюдце с копченой рыбой, а также небольшой горшочек густой рисовой каши, аромат которой просто бил в нос.
Бао Сижо выросла в бедной семье, а после замужества за представителем рода Ян жила жизнью простой крестьянки — обычно их завтрак состоял лишь из нескольких стеблей соленых овощей или кусочка тофу. Подобных изысков ей доводилось видеть разве что во время больших праздников или торжеств. Ей стало даже как-то неловко есть всё это.
Когда она закончила трапезу, слуга принес какой-то сверток. Янь Ле к тому времени уже вышел из комнаты.
— Что это? — спросила Бао Сижо.
Слуга ответил:
— Господин еще рано утром ходил покупать это для вас — здесь одежда, чтобы вы могли переодеться в дорогу.
Сказав это, он положил сверток и удалился. Развернув его, Бао Сижо замерла от изумления: внутри оказался полный комплект траурно-белой одежды — туфли, носки, нижнее белье, кофта, и даже носовые платки с полотенцами для лица; всё было продумано до мелочей.
 «Как же этот молодой человек может быть настолько внимательным?» — подумала она.
А когда она начала надевать нижнее белье, осознание того, что Янь Ле выбирал его лично, заставило её лицо вспыхнуть от сильного смущения. Покинув дом накануне вечером в такой спешке — в одежде, которая и без того была в беспорядке, а за время пережитых ночью тяжелых испытаний — еще больше порвалась и испачкалась, — она почувствовала, что, облачившись с ног до головы во всё чистое и свежее, ощутила некоторое облегчение на душе.
Вернувшись в комнату, она увидела, что Янь Ле тоже переоделся в безупречные, изящные новые одежды. Они отправились в путь верхом: то ехали друг за другом, то — бок о бок. В регионе Цзяннань заканчивалась весна: плакучие ивы вдоль дороги касались их плеч, воздух был напоен пьянящим ароматом цветов, а молодые посевы в полях радовали глаз своей яркой, свежей зеленью.

Чтобы успокоить Бао Сижо и поднять ей настроение, Янь Ле часто заводил с ней непринужденные беседы. Отец Бао Сижо был провинциальным ученым, который так и не смог сдать государственные экзамены — человек весьма скромных познаний, — а ее муж и его побратим Го Сяотянь были людьми грубыми и неотёсанными. Никогда прежде она не встречала человека столь изысканного в речи и столь глубоко образованного; каждое его слово было наполнено тонким, чарующим обаянием, вызывая у нее тайное восхищение. Однако по мере того, как они продвигались все дальше на север — все дальше от Линьаня, — он ни словом не обмолвился ни о мести за ее мужа, ни о том, чтобы предать его тело земле. Не в силах больше молчать, она спросила:
— Господин Янь, известно ли вам, что стало с останками моего мужа?
Янь Ле ответил:
— Дело не в том, что я не хочу разыскать тело вашего мужа и похоронить его. Но, спасая вас, я убил правительственных солдат, и теперь положение крайне опасное: если я появлюсь где-нибудь близ Линьаня, власти непременно убьют меня. Власти повсюду ищут вас, утверждая, что ваш муж убивал чиновников и поднимал мятеж — а это преступление карается смертью. Издан указ: любого из его родных, кто попадет в руки властей, ждет страшная участь — мужчин обезглавят, а женщин отдадут в государственные публичные дома. Моя жизнь — пустяк, но если вы останетесь без защиты и попадете в руки солдат, ваши страдания будут невыносимы. Даже на том свете я не найду покоя, терзаемый горем и горьким раскаянием.
Почувствовав искренность в его словах, Бао Сижо кивнула.
Янь Ле сказал:
— Я хорошо всё обдумал. Сейчас самое главное — найти останки вашего мужа и предать их земле. Когда мы доберёмся до Цзясина, я выделю необходимые средства и поручу кому-нибудь отправиться в Линьань, чтобы всё должным образом организовать. Если же вы будете спокойны только в том случае, если я займусь этим лично, то, как только вы благополучно устроитесь в Цзясине, я рискну и отправлюсь туда сам.
 Бао Сижо, понимая, что было бы неправильно позволять ему подвергать себя такому большому риску, ответила:
— Если вы сможете найти человека, которому можно полностью довериться, этого будет вполне достаточно.
Она добавила:
— У моего мужа был побратим — человек по фамилии Го, — которого постигла та же участь. Не могли бы вы позаботиться и о его погребении? Я… я… — на этих словах у неё из глаз покатились слёзы.
Янь Ле сказал:
— Это нетрудно устроить, будьте спокойны. Что же касается мести — негодяй Дуань Тяньдэ служит офицером в императорской армии, подобраться к нему непросто. Сейчас он настороже, так что нам остается лишь терпеливо ждать подходящего момента.
Бао Сижо жаждала лишь одного — убить своего обидчика, а затем покончить с собой, чтобы воссоединиться с мужем в загробном мире. Хотя слова Янь Ле были правдивы, одна лишь мысль о том, что придется ждать неизвестно сколько времени, лишила ее сил; она разрыдалась и, задыхаясь от слез, проговорила:
— Мне больше не нужна месть. Если даже такой герой, как мой муж, был убит, на что же надеяться мне, слабой женщине? Я просто уйду вслед за ним.
Янь Ле долго размышлял, явно терзаемый внутренними противоречиями, а затем спросил:
— Скажите, госпожа, доверяете ли вы мне?
Бао Сижо кивнула.
Янь Ле продолжил:
— Единственный способ спастись от правительственных войск — отправиться на север. Армия империи Сун не станет преследовать нас за северной границей. Как только мы переправимся через реку Хуайхэ, опасность останется позади. А когда все утихнет, мы сможем вернуться на юг и свершить правосудие. Прошу вас, успокойтесь — я беру на себя обязательство добиться возмездия за трагическую и несправедливую гибель вашего мужа.
Бао Сижо охватили сомнения. Ее дом был разрушен, семья погибла, родных не осталось — если она не пойдет с ним, где же одинокой, беззащитной женщине искать приют? Она вспомнила жестокость солдат в ту ночь — резню, пожары — и содрогнулась при мысли, что может попасть к ним в руки. А ведь ее могли заставить стать полковой наложницей — участь куда страшнее смерти. И все же этот человек был ей совершенно чужим. Как же она, вдова, хранящая верность памяти покойного мужа, может отправиться в путь вместе с молодым мужчиной? Если она попытается сейчас выхватить клинок и покончить с собой, он наверняка ей помешает. Предстоящий путь казался бесконечным, полным опасностей и неопределенности; сердце её терзали противоречивые мысли и глубокая скорбь. Проплакав несколько дней без умолку, она обнаружила, что слёз больше не осталось.
Янь Ле произнёс:
— Если мой план вам не по душе, госпожа, — только скажите, и я беспрекословно подчинюсь.
Видя его готовность во всём уступить, Бао Сижо ощутила укол вины. Не видя иного выхода — разве что покончить с собой прямо здесь и сейчас, чтобы разом положить всему конец, — она, покорившись неизбежному, опустила голову и прошептала:
— Поступайте так, как считаете нужным.

Янь Ле пришел в неописуемый восторг и воскликнул:
— Я никогда не забуду, как вы спасли мне жизнь, госпожа!
 Бао Сижо прервала его:
— Давайте больше не будем об этом.
Янь Ле ответил:
— Хорошо, конечно — как пожелаете»
В тот вечер они остановились на постоялом дворе в городке Удунь, снова заняв одну комнату на двоих. С тех пор как Бао Сижо согласилась отправиться с ним на север, Янь Ле стал менее сдержанным; то и дело его переполняла радость, которую он был не в силах скрыть. Хотя Бао Сижо испытывала некое смутное беспокойство, она видела, что он неизменно ведет себя почтительно, и решила, что его поведение продиктовано лишь желанием отблагодарить ее за доброту — вряд ли, рассудила она, у него могут быть какие-то скрытые дурные намерения.
На следующий день, ближе к вечеру, они прибыли в область Цзясин. Этот крупный город на западе провинции Чжэцзян, важный центр торговли шелком и зерном, издавна славился своим процветанием. В древности он назывался Сючжоу, а в эпоху Поздняя Цзинь [период Пяти династий] был переименован в область Цзяхэ. Позже, во времена династии Южная Сун, здесь родился император Сяо-цзун; взойдя на престол, он дал городу название Цзясин, что означало «место, где взошел дракон [император]». Город располагался недалеко от столицы, Линьаня, и славился своими оживленными рынками.
— Может, найдем постоялый двор и немного отдохнем?» — предложил Янь Ле.
Опасаясь, что их могут преследовать правительственные солдаты, Бао Сижо ответила:
— Еще рано, можно двигаться дальше.
 Янь Ле возразил:
— Здешние лавки просто замечательные. Ваша одежда уже поизносилась — стоит купить что-нибудь новое.
Удивленная Бао Сижо спросила:
— Разве она не только вчера купленная? Как она могла так быстро износиться?
Янь Ле пояснил:
— На дорогах полно пыли — одежда теряет свой вид всего за день-другой. К тому же, для такой красавицы, как вы, под стать будут лишь самые лучшие наряды в мире, не так ли?
Польщенная его словами, Бао Сижо ощутила тайный трепет.
Опустив голову, она прошептала:
— Я всё ещё глубоко скорблю...
Янь Ле поспешно отозвался:
— Понимаю, понимаю.
Бао Сижо больше ничего не сказала. Она была поразительно красивой женщиной, однако её муж, Ян Тесинь, никогда не делал ей подобных прямых комплиментов. Украдкой взглянув на Янь Ле из-под опущенных ресниц, она не заметила в его выражении лица ничего предосудительного; сердце её затрепетало, и она оказалась во власти противоречивых чувств — радости и тревоги. Расспросив прохожего, Янь Ле направился прямиком в гостиницу «Сюшуй» — самую большую в округе, — чтобы снять жильё. Приведя себя в порядок, Янь Ле и Бао Сижо слегка перекусили, а затем сели друг напротив друга в комнате. Бао Сижо хотела попросить его занять отдельный номер, но, не зная, как завести об этом разговор, сидела, то краснея, то бледнея, — было очевидно, что она сильно встревожена.

Чуть погодя Янь Ле сказал:
Матушка, располагайся поудобнее.Ничтожный отлучится ненадолго — куплю кое-что, и вернусь
Бао Сижо кивнула и предостерегла:
— Только постарайтесь не тратить слишком много, господин.
 Янь Ле улыбнулся в ответ:
— Жаль, что ты носишь траур и не можешь надеть никаких украшений, — хотел бы больше потратить, но не получается.


Рецензии