Плотность смысла

Борис Кригер
Плотность смысла
Почему жизни всегда мало
Аудиокнига-обзор

 Вместо предисловия
Эта аудиокнига построена на обширной книге Бориса Кригера, написанной по-английски и озаглавленной «Density of Meaning: Why Life Never Feels Enough», то есть «Плотность смысла: почему жизни всегда мало». Сразу договоримся о главном. То, что вы сейчас услышите, не перевод. Перевод английской книги занял бы много часов и потребовал бы совсем другой работы. Перед вами обзор: пересказ основных идей, ход рассуждения, самые яркие образы и примеры, а местами и спор с автором, который, к слову, сам спорит с собой на каждой второй странице и делает это с явным удовольствием. Кто захочет пройти весь путь шаг за шагом, со всеми оговорками, возражениями и ссылками, найдёт английский текст книги.
Начинается книга с картинки, которую узнает почти каждый. Шесть утра. Окно, выходящее на восток. По крышам домов напротив ползёт свет, и мокрый шифер становится цвета внутренней стороны раковины. Человек стоит у окна в халате, держит чашку, которая уже остыла, и не знает, что с этим светом делать. Он стоял у таких окон тридцать лет, в трёх странах и как минимум на четырёх кухнях. Кухни были разные, крыши разные, а свет один и тот же. И ни разу он не понял, что с ним делать.
Вот, собственно, и вся проблема, говорит автор, и лучше назвать её в первом абзаце, чем прятать в конце главы, как фокусник прячет монету. В мире есть вещи, которые можно закончить, и вещи, которые закончить нельзя. Почти всё важное относится ко второму роду. А руки нам выданы такие, что умеют обращаться только с первым.
Окно в шесть утра
С завтраком всё понятно. Его можно съесть, и после этого человек сыт, а на тарелке крошки. А со светом на крышах что можно сделать? Посмотреть. Но «смотреть» — глагол совсем другой породы. Еда заканчивается, а смотрение просто прекращается. Свет не убыл оттого, что его увидели, тарелки с крошками нет. Есть только мужчина в халате с выражением лица человека, ожидающего на остановке автобус, который ушёл ещё до его рождения.
И первая правильная реакция на это, настаивает Кригер, — смех. Сытый человек в тёплом доме, в самой богатой цивилизации, какая когда-либо существовала, стоит у окна и переживает нечто, что на графике нервной системы не отличить от нужды. Не печаль и не депрессию, а именно нужду: тянущее чувство, когда стоишь рядом с вещью, которую не можешь получить, хотя она у тебя уже есть. Он ездил на Эгейское море, где свет над водой такой, что крыши за окном выглядят муниципальным имуществом, — и чувство было в точности тем же, только дороже.
Обычных объяснений у этого чувства три, и все три ошибочны одинаково интересным образом. Первое: человек избалован. Но избалованному скучно, он равнодушен к тому, что перед ним. А тот, кто у окна, заворожён. Скука позволяет выйти из комнаты, а это чувство не позволяет ни выйти, ни остаться. Второе: смысл, подобно деньгам, в дефиците. Это объяснение веку нравится больше других, потому что его можно продать, и найдутся люди с сертификатами, готовые снабжать по разумной цене. Но слово «дефицит» протаскивает запас, единицу измерения и поставщика. Покажите мне склад смысла, говорит Кригер. Дефицита рассвета нет.
Третье объяснение самое почтенное: то, что человек чувствует у окна, имеет форму Бога, и надо либо уверовать, либо перестать ныть. К нему у автора больше всего симпатии, потому что люди, его разработавшие, пятнадцать столетий относились к этому чувству всерьёз, пока остальные называли его несварением. Но оно отвечает на вопрос, который ещё не задан до конца. Прежде чем выяснять, по чему эта жажда, хорошо бы понять, что она такое — нехватка, поломка, симптом или прибор. На это нужна книга. Вот эта.
Глаголы, которые завершают
Вино можно выпить. Хлеб можно съесть. Тело можно обнять. У каждой из этих вещей есть то, что Кригер называет завершающим глаголом: действие, после которого сделка закрыта. Поэтому они и насыщают, и поэтому же они ограничены. Вещь, которую можно закончить, — это вещь с дном. Сытость — это квитанция, на которой указан размер ёмкости.
У света на крышах завершающего глагола нет. Нет его у музыки, которая звучит в тебе после концерта, у лица умершего человека, у того факта, что вообще что-то существует, а не ничто. Можно только стоять, засунув руки в карманы, — в той позе, в которой человечество фотографируется уже четыре тысячи лет, от месопотамского звездочёта до туриста на краю Большого каньона. Турист фотографирует, потому что фотографировать — это хотя бы глагол, и он хотя бы заканчивается. Над входом в книгу автор вешает фразу: вещи, которые нас не насыщают, — не бедная часть мира, а богатая. Они не насыщают по той же причине, по которой неисчерпаемы: их больше, чем нас.
Но у неисчерпаемого есть подделка, которая живёт у каждого в кармане. Телефонная лента тоже не имеет дна, всегда есть ещё одна порция ниже, и по предложенному критерию она должна стоять на полке рядом с рассветом. Абсурд полезен: отсутствие дна необходимо, чтобы вещь была неисчерпаемой, но недостаточно, чтобы она чего-то стоила. Объявить, что рассветы прекрасны, а телефоны вульгарны, — это не аргумент, а предпочтение во фраке. А пока автор предлагает перевернуть привычную оценку. Что, если вечно неудовлетворённый человек страдает не дефектом благодарности, а просто его прибор наведён на что-то большое? Тогда помочь не может ни «пей больше», потому что рта нет, ни «желай меньше», потому что желание и есть единственный орган контакта, ни «будь благодарен», потому что он благодарен, и это нисколько не помогает.
Хвала хлебу
Вторую главу автор посвящает тому, чего философия почти никогда не делает: он хвалит обычный, заканчиваемый мир. Две с половиной тысячи лет мыслители использовали хлеб как фон, на котором выгодно смотрится созерцание. Девять тысяч лет назад кто-то в Леванте, скорее всего женщина, отобрал злаки, которые держат зерно, а не рассыпают его по ветру. Зерно мелют, дикие организмы надувают тесто своим дыханием, жар превращает белок в каркас, и из печи выходит нечто, пахнущее так, что слюна течёт раньше, чем успеваешь составить мнение. И весь этот аппарат существует для того, чтобы человек уничтожил его за четыре минуты, читая оборот коробки с хлопьями. Это не трагедия. Заканчиваемый мир — тот мир, для встречи с которым мы построены, и наши рты подходят ему по размеру.
Эпикур это понимал и с тех пор оклеветан: его удовольствие было не оргией, а ячменным хлебом, водой и отсутствием тревоги. Он советовал возделывать сад и обходить бесконечное, как обходят собаку с неясным характером. А его ученик Лукреций описал желание, которое не может разрядиться своим предметом: влюблённые сжимают, кусают и ничего не могут унести с собой, как умирающий от жажды во сне, который пьёт и пьёт, а вода нарисованная. В середине самой материалистической поэмы на свете сидит человек и с тревогой сообщает, что в нас что-то просит того, для чего у мира нет формы.
Дар заканчиваемого — конец. Исчерпанное желание — маленькая смерть и маленький отпуск: на несколько часов ты существо без проекта, сидящее на солнце. Именно хлеб научил нас, что желание вообще может закончиться, и разочарование у окна читается только потому, что читается кухонный стол. Самое доброе, что можно сказать о хлебе, формулирует автор, — что он заканчивается. Беда в том, что заканчиваемый мир довольно мал, и к середине жизни ты обошёл большую его часть. Это не цинизм, а арифметика. Человек, строящий жизнь только из заканчиваемых благ, годам к сорока обнаруживает, что крутит очень дорогой цикл. Дальше он либо повышает дозы — эту отрасль мы зовём потреблением, — либо оказывается у окна вместе со всеми нами.
Шопенгауэр, по мнению Кригера, точно описал заканчиваемый мир с его маятником между страданием и скукой и ошибся, приняв его за весь мир. О свете на крышах маятнику сказать нечего. Глава кончается выводом: люди, презирающие хлеб, обычно плохо справляются и с рассветом. Кто не умеет радоваться варёному яйцу, тот и из вечности ничего не извлечёт.
Русский офицер в двадцати четырёх строках
Третья глава — сердце первой части. В 1921 году, в стране, где хлеб кончился в самом буквальном смысле, поэт, которому оставалось жить несколько месяцев, написал, по мнению Кригера, самое ясное изложение этой проблемы на любом языке. Солдат, путешественник по Абиссинии, дуэлянт и, по ряду свидетельств, невыносимый человек, он был расстрелян в августе того же года по обвинению, которое так никто и не сумел доказать. Это Николай Гумилёв, а стихотворение называется «Шестое чувство». В английской книге автор даёт его в собственном переводе, сохраняя рифму и размер. Русскому слушателю переводить не нужно. Вот оно.
Прекрасно в нас влюблённое вино
И добрый хлеб, что в печь для нас садится,
И женщина, которою дано,
Сперва измучившись, нам насладиться.
Но что нам делать с розовой зарёй
Над холодеющими небесами,
Где тишина и неземной покой,
Что делать нам с бессмертными стихами?
Ни съесть, ни выпить, ни поцеловать.
Мгновение бежит неудержимо,
И мы ломаем руки, но опять
Осуждены идти всё мимо, мимо.
Как мальчик, игры позабыв свои,
Следит порой за девичьим купаньем
И, ничего не зная о любви,
Всё ж мучится таинственным желаньем;
Как некогда в разросшихся хвощах
Ревела от сознания бессилья
Тварь скользкая, почуя на плечах
Ещё не появившиеся крылья;
Так век за веком — скоро ли, Господь? —
Под скальпелем природы и искусства
Кричит наш дух, изнемогает плоть,
Рождая орган для шестого чувства.
Первая строфа не принижает вино, хлеб и тело, а называет их прекрасными и даже оговаривает, что наслаждение заработано мукой, — чтобы никто не обвинил поэта в сочинении открыток. Потом поворот в одно слово: «но». И дальше — «что нам делать». Не что чувствовать, а что делать. Поэт сразу идёт к глаголу и с экономностью бывшего солдата перечисляет три завершающих глагола человеческого животного: съесть, выпить, поцеловать. Четвёртого нет.
Осью всей книги автор называет строку «Осуждены идти всё мимо, мимо». Не потерять, не упустить, а пройти мимо. Мы не люди, которые пытались схватить рассвет и уронили его. Мы движемся с не нами выбранной скоростью рядом с тем, что движется иначе. «Мимо» — слово о пуле, которая не попала, о станции, на которой поезд не останавливается, и Гумилёв удваивает его, так что строка сама проходит мимо дважды. Это не моральный провал: капля, сползающая по стеклу, тоже проходит мимо всего, что есть в комнате.
Дальше две картины. Мальчик бросил игру, весь заканчиваемый мир детства потерял над ним власть, он ничего не знает о любви и мучится желанием, пришедшим раньше своего предмета. Тварь в хвощах ревёт, чувствуя на плечах крылья, которых ещё нет. Зоологически это чепуха, эволюция ничего не обещает, но как описание переживания это самое точное, что о нём написано: давление, которому некуда разрядиться, присутствие, у которого на конце ничего нет. А последняя строфа говорит, что это давление и есть рождение органа, и кончается вопросом: «Скоро ли, Господь?»
Отсюда тезис, который Кригер будет защищать до конца. Неудовлетворённость — не нехватка, а присутствие без аппарата. Нехватка — это отсутствие снабжения: ты голоден, хлеба нет, достань хлеб. Здесь же вещь здесь, целиком, льётся в окно, а органа, чтобы её принять, нет. У мальчика нет недостатка в девушках, у твари нет недостатка в воздухе, у автора нет недостатка в рассветах. Следствия такие. Больше снабжения помочь не может, и всякая индустрия, построенная на снабжении, продаёт не тот товар не той жалобе: нехватку ртов не исправить доставкой воды. Страдание — не свидетельство поломки, а свидетельство регистрации, и существо, которое ничего не чувствовало бы у окна, было бы не лучше приспособлено, а меньше в контакте. И вопрос тогда в том, как мог бы выглядеть аппарат для этого и что из него в наших руках. Ответ, предупреждает автор, будет маленьким, неромантичным и не имеющим отношения к крыльям.
Некоторых критиков смущает, что в двадцать первом году у русского поэта были дела поважнее розовой зари. Кригер переворачивает упрёк. Человек, которому оставалось несколько месяцев, в городе без хлеба сел и сообщил, что глубже всего его мучает невозможность добраться до света. Если нужно доказательство, что эта жажда — не роскошь сытых, вот оно, и оно подписано.
Кролик и охотник
Паскаль писал, что все несчастья людей происходят от одного: они не умеют спокойно сидеть в комнате одни. И добавил наблюдение, которое так никто и не улучшил. Отдайте охотнику зайца даром с утра — и вы испортили ему день. Он охотится не ради зайца, а потому, что, пока идёт охота, ему не надо сидеть в комнате. Кригер использует Паскаля, чтобы провести различение, без которого книга превратилась бы в четыреста страниц лести, где любой зуд читателя повышен до метафизического призвания. Есть желание, которое бежит, и желание, которое приближается, и изнутри они почти неотличимы. Желание охотника бежит: «что угодно, только не это». Его современная форма — большой палец на стекле: зайца заменили обещанием зайца, обновляемым каждые три секунды. Другое желание приближается: «вот это, и я не могу до него добраться». Оно не принимает замен, умирающего от жажды не отвлечёшь бутербродом. Отсюда тест: предложите замену. Охотник возьмёт, жаждущий даже не заметит.
Автор честно признаётся, что сам не всегда может сказать, что делает. Бывают дни, когда работа — явное приближение, а бывают дни, когда он просто нашёл социально приличный способ не сидеть в комнате, и доказательство в том, что в такие дни годится любая задача. Писателям, которые такого сплетения у себя не находят, Кригер не доверяет: либо не смотрят, либо продают. Но есть тест, не требующий самоанализа, самого ненадёжного прибора на свете: что осталось потом? Охота не оставляет ничего. Приближение оставляет различения: появилось слово, которого не было, ты слышишь в музыке то, чего не слышал в марте. Критерий неказистый, зато знать собственные мотивы он не требует, и это кстати, потому что их никто не знает.
Три машины в аду
Греки построили для этого состояния две машины и поместили их в подземный мир. Знаменитая — Тантал: вода отступает, когда он наклоняется. В этой картине спрятана льстивая ложь: у Тантала прекрасный рот, а мир его дразнит. Вторая — Данаиды с дырявыми кувшинами: вода послушная, она просто не держится, и вина переехала из мира в сосуд. Именно эту машину обслуживает наша экономика, ведь дырявый кувшин порождает бесконечный спрос. Но есть третья машина, до которой греки не додумались, и автор утверждает, что мы в ней. Кувшин целый и полный — а жаждем мы вовсе не воды. Желание и его предмет принадлежат разным категориям, и никакая доставка их не сведёт.
Почти всё, что говорится о неудовлетворённости, — совет чужой машины. Танталу советуют: оптимизируй утро, смени работу, поезжай туда, где свет лучше. Данаидам: почини кувшин, и у велнес-индустрии очевидный интерес находить течь у всех, ведь течь — это подписка. Настоящие повреждения существуют, оговаривает автор, и про них он не напишет ни одной остроумной фразы. Но в третьей машине оба совета обойдутся в десять лет жизни. Её совет так немоден, что его почти не произносят: перестань пытаться это выпить. Не перестань смотреть, а перестань считать смотрение неудавшейся формой потребления. Смотрение — не закуска, а само блюдо, и оно по природе своей не насыщает. Трагедия Тантала в том, что он не может пить. Мы пить можем прекрасно, только это не вода.
Греки сделали эти наказания вечными, потому что знали: это страдание не развивается. Автор испытывал его у окна и в двадцать пять, и в пятьдесят, и оно не постарело ни на день. Раны заживают или гноятся, а приборы не делают ни того, ни другого: термометр в холодной комнате не привыкает к холоду. Греки отправили неутолимых в Тартар, мы отправляем их к диагнозу. Автор не против медицины, он против хода, при котором общее свойство аппарата оформляется как индивидуальная беда, и человек становится не только жаждущим, но ещё и неисправным.
Мальчик, крылья и протезы
На пиру у Платона Диотима объясняет, что Эрот — сын Бедности и Находчивости: вечно нищ, бос, спит на порогах и при этом вечно что-то добывает, и всё утекает у него сквозь пальцы в тот же день. Это не милая аллегория, а структурный анализ. Желание — отношение к тому, чего у тебя нет, и оно умирает, когда отношение замыкается. Значит, всё, что можно получить целиком, было не тем, чего хотелось. Августин написал: «Беспокойно сердце наше, пока не успокоится в Тебе», — и, по мнению автора, в одном предложении превратил описание в обещание: первая половина — наблюдение, вторая — заказ на поставку. При этом монахи и мистики проделали лучшую эмпирическую работу по этому предмету. Григорий Нисский пришёл в четвёртом веке к выводу, который его традиция так и не переварила: движение души к бесконечному не должно достигать удовлетворения, потому что удовлетвориться — значит найти дно, а дна у предмета нет. Его слово — эпектасис, напряжённое устремление вперёд. Вынь это из богословия, говорит Кригер, и для бесконечного предмета вечная неудовлетворённость окажется единственным способом отношения к нему конечной вещи.
Цену этого взгляда автор не прячет. Если объявить неутолимую тоску знаком контакта с великим, можно выдать сертификат глубины каждому хронически недовольному человеку, который не удерживает ни работу, ни жену, ни мысль и использует Диотиму как домашний халат. Защита — всё тот же критерий. Через пять лет у мальчика будет мир с новым измерением. У самовлюблённого страдальца в сорок мир всё уже, а словарь жалоб всё богаче.
Тварь в хвощах автор разбирает строже: как биология это телеология. Но если вынуть биологию, останется то, что каждый может проверить за четыре секунды: в нас бывают давления без канала. Мать смотрит на взрослого сына, и в ней происходит что-то, у чего нет ни имени, ни доступного действия. Отсюда одна из самых весёлых и грустных страниц книги — о протезных глаголах, из которых состоит большая часть культуры. На краю каньона глагола нет, и ты фотографируешь. Затворы щёлкают на смотровой площадке, как нервный кашель, и отвечают не на тот вопрос, все это знают, поэтому никто и не пересматривает снимки. Ты влюблён, глагола нет — и ты женишься: у свадьбы хотя бы есть дата, торт и список дел. А сам автор пишет. Это его протез, самый изощрённый из придуманных, и доказательство в том, что свет на крышах ничуть не изменился от всего, что о нём написано, а сам автор, после короткого перерыва, тоже. Протез — не обман, это то, чем пользуются, когда конечности нет, а работу делать надо.
Что же чувствуется, если никто не чувствует несуществующих крыльев? Форма границы. Своих пределов мы обычно не замечаем: слепое пятно в глазу невидимо, а не черно. Но под давлением край становится различим, и чувствуем мы тогда не то, что за ним, а стену. Мы читаем это ощущение как весть о другой стороне и сочиняем богословия. Автор не говорит, что за стеной ничего нет, он говорит, что ощущение не сообщает, что там. А можно ли границу сдвинуть — это, предупреждает он, самый интересный вопрос всей книги.
Полуденный бес и выживший свидетель
Отцы-пустынники описали духа, который приходит часов в десять утра, — полуденного беса. Отчёт Евагрия автор называет самым точным описанием современного офиса, составленным человеком в пещере. Монаху кажется, что солнце почти не движется. Он выходит к двери посмотреть, не пора ли обедать, и мечтает о месте, где вода лучше. Слово акедия обычно переводят как леность, и это катастрофа перевода: монаху не удобно, он в агонии, дело его жизни умирает у него в руках, не становясь менее обязательным. Леопарди дал этому светское имя — noia, желание счастья без «чего».
Кригер проводит строгое различение. Акедия и жажда ощущаются одинаково ужасно, а разделяет их наличие предмета. Акедия хочет быть где-то не здесь и лечится билетом на поезд, пока новое место тоже не наступит в два часа дня. Жажда хочет вот это и не может получить, она покупает билет и оказывается у окна гостиницы. Неприятная подробность: одно превращается в другое у одного и того же человека в течение рабочей недели. Шестое чувство и полуденный бес делят одно тело и пользуются им посменно. Лекарство пустынников от акедии — сиди в келье, и в светской форме, продолжать работать в тот час, когда работа умерла, оно действует. Но для окна в шесть утра ничего подобного нет: акедию надо пережидать, а жажда — обычное положение того, кто в контакте с чем-то размером с мир.
Дальше автор применяет к себе собственную теорию ретроспективного дрейфа. Любая рассматриваемая система прошла фильтр выживания, и причины выживания приписываются задним числом тем чертам, которые у выжившего есть. Когда автор говорит, что его беспокойство было жаждой с определённым предметом, откуда ему знать? Доступна для интервью только та его версия, у которой беспокойство прилипло к физике, книгам и свету на крышах. Поэтому Кригер обещает не заключать от силы чувства к существованию его предмета: устойчивость говорит о стабильности, а не об истине, и обида тоже чрезвычайно устойчива. Но инструмент режет в обе стороны. А главное, дрейф касается рассказов, но не ощущения, происходящего сейчас, у окна, в теле. Всё, что автор говорит о смысле жажды, подвержено дрейфу. Всё, что он говорит о том, какова она, читатель может проверить на себе. Это, замечает он, единственное рецензирование, которое у этого предмета когда-либо было.
В защиту неблагодарных
Первую часть Кригер закрывает самым сильным возражением. Ты здоровый человек в богатой стране с окном на восток, у миллиардов нет ничего из этого, и то, что ты описываешь, называется роскошью и лечится холодным душем и выпуском новостей. Половина этой речи верна. Женщина, работающая в две смены, не пишет эссе о свете на крышах, но из этого не следует, что она не видит света. Следует, что оформление этого видения дорого, а автору выдали грант. Неверен вывод, что сытость чувство и производит. Гумилёв писал в городе, где ели лошадей. Боэций написал «Утешение» в камере, ожидая казни. Узники лагеря у Франкла бросали работу, чтобы посмотреть на закат. Классовое возражение попадает в письмо, а не в явление.
Второе возражение — психологическое, и тут автор проводит черту очень осторожно. Клиническая депрессия — не предмет этой книги, и тот, кто узнаёт себя скорее в клиническом описании, должен пойти к врачу, и это сказано без тени иронии. Депрессия обесцвечивает предмет: рассвет неинтересен, любимое лицо становится просто лицом, и единственной темой остаётся собственное «я». Описанное в книге обратно: предмет невыносимо ярок, а «я» затихло. Человек в депрессии не видит света. Автор не видит ничего, кроме света. С порога они неразличимы.
Итог первой части — образ, который автор просит унести с собой. Бывает болезнь, при которой человек перестаёт глотать: вода касается губ, а механизм, который принял бы её, не отвечает. Кто сидел у такой постели, знает этот ужас — не дефицита, а разъединения. Вот картина: полный стакан у губ существа, которое по своему устройству не может его выпить, — и которое тем не менее, и в этом странное и довольно великолепное, по-прежнему жаждет, по-прежнему ревёт в хвощах и стоит у окна в шесть утра с остывшей чашкой и тридцатью годами доказательств, что это бесполезно.
Соль
Вторая часть книги называется «Жажда» и открывается шлюпкой. Человек в шлюпке окружён водой и умирает от жажды, потому что морская вода солонее, чем способны переработать почки, не потратив больше пресной воды, чем пришло с глотком. Каждый глоток — заём под разорительный процент. Пьющий не просто не получает облегчения, он ускоряется.
Отсюда утверждение, которое Кригер называет проверяемым, а не поэтическим. Голод можно обмануть, жажду нельзя. Голод на часы замолкает от сигареты или хорошего спора, а жажда привязана к одной величине в крови, и никакая имитация её не изменит. Если тоска у окна — голод, заменители должны помогать, пусть ненадолго. Если жажда — ухудшать дело. Свидетельства однозначны: человек, отвечающий на чувство у окна приобретением — дома побольше, страны подальше, славы погромче, — три тысячи лет сообщает, что стало хуже. Не так же, а хуже. Римлянин на вилле пишет Луцилию, что во всякое путешествие берёт с собой самого себя. Голод берёт леденец и затихает на час. Жажда берёт соль и становится хуже. Всё, что когда-либо продавали автору под видом смысла, было солью.
Продают её не злодеи. Ретрит в горах, курс трудного предмета, паломничество — всё защитимо, автор сам делал почти всё это. Соль не в продукте, а в приложенном к нему обещании, что после достаточного количества спрос будет удовлетворён. Из гор возвращаешься улучшенным и неутолённым, и вывод, на котором держится вся отрасль, — значит, гор было мало. Автор сажает на скамью подсудимых и собственное ремесло: книги — тоже соль, достаточно часто, чтобы пишущий сказал это вслух посреди одной из них. Проверка одна: после чтения мир поделён тоньше? Если нет — это соль, и прекрасный слог делает её лучшей солью, но не меньшей. Но не доказала ли глава слишком много? Если правильной воды нет вовсе, всё соль, и различение рушится. Кригер просит следить за его руками, потому что именно в этом шве такие книги обычно трескаются: одни практики повышают разрешение, с которым воспринимается предмет, другие лишь занимают время в его присутствии. Различие не между водой и солью — воды здесь нет. Различие между тем, что оставляет тебе прибор потоньше, и тем, что оставляет прибор потупее и чек.
Голод, бездонность и продавцы моря
Голоду автор отдаёт должное: это превосходная инженерия, портфель слабо связанных сигналов — растяжение желудка, сахар в крови, вид еды, час дня, едящие рядом. Он торгуется, удовлетворяется огромным набором веществ и общителен, поэтому существует кухня и не существует региональных стилей воды. Всё, что держится на многих сигналах, можно обмануть, ударив по одному. Беда индустрии смысла в том, что она продаёт товар голодной формы в спрос жаждущей формы и иначе не может: производить умеет только события, с началом, ценой и концом. Слово «самореализация» — чистейший образец: у него есть грамматика, рынок и рекламный бюджет, и ни одного экземпляра никто никогда не предъявил. Никто ещё не был наполнен, люди бывали лишь временно заняты. Рецепт Кригера укладывается в строку: покупай практику, отказывайся от обещания. А когда заметишь, что начал считать дни практики или увиденные страны, знай, что вернулся в бухгалтерию голода, и то, к чему ты шёл, тихо вышло из комнаты, пока ты складывал.
У стакана есть дно, и это важнейший факт о стакане. Николай Кузанский заметил, что при увеличении радиуса дуга становится прямее, и вывел: между конечным и бесконечным нет пропорции. Ещё годы, ещё деньги, ещё библиотека — каждое прибавление оставляет отношение на нуле. Это не пессимизм, это деление. Потому получившие виллу, кафедру и премию описывают то же чувство теми же словами, что и все, только с горечью: им посчастливилось довести эксперимент до конца. Кантор сделал это строгим: некоторые множества не исчерпать никаким перечислением, и его диагонали безразлично, сколько ты перечислял. Романы о бессмертных, замечает автор, все печальнее романов об умирающих. Скептик возразит, что свет на крышах — конечное число фотонов. Кригер согласен: рассвет не бесконечен, он неисчерпаем доступными нам операциями, как длина береговой линии не определена, пока не задана длина линейки. Говоря «бездонно», автор всякий раз описывал отношение, и всю работу молча делал знаменатель.
Знаменитая картина три месяца в городе. Ты стоишь в очереди, входишь в зал, где сто сорок человек держат телефоны над головами, стоишь перед полотном девяносто секунд, пока охранник просит проходить, делаешь снимок, который никогда не посмотришь, и выходишь через магазин. Музей не врёт, но продан не холст, а доступ к его окрестностям на время. Честные продавцы называют близость близостью, солёные намекают, что она накапливается в обладание. Лента в телефоне бездонна, как рассвет, но рассвет ничего не обещает, а каждая порция ленты приходит с обещанием, что следующая всё завершит. Это обещание и есть соль. Рассвет нем. Лента разговорчива, и всё, что она говорит, — «почти». Всё, что говорит «почти», продаёт. Великие вещи молчат, и по этому молчанию их узнаёшь. Знакомая художница возражает, что для большинства девяносто секунд — единственно доступный контакт, и Кригер поправляет себя: краткость не обман, обман — когда краткое продают как достаточное. Девяносто секунд, честно названные девяноста секундами, — подарок. Проданные как переживание с сертификатом — море в бумажном стаканчике.
Усталость других и одна жажда
Долгое время автор считал это чувство редким, свойством читающих людей, стоящих у окон, и теперь называет это одним из глупейших своих убеждений: он принял распределение отчётов за распределение явления. Снаружи неузнанная жажда выглядит как мужчина, который в дурную погоду рыбачит дольше, чем того стоит рыба, как женщина, которая вечером стоит в саду и называет это «повозиться», как великий английский институт сарая, а в несчастной форме — как выпивка, вторая порция всего и убеждение, что тебе кто-то что-то должен. Неопознанная жажда конвертируется в обиду, потому что обида — единственный словарь неутолённого желания, который культура раздаёт всем бесплатно. Человек со словами превращает это состояние в книгу или в сад, человек без слов имеет его без ручки, а это гораздо ближе к страданию. Симона Вейль, нарочно пошедшая на завод, писала, что изнеможение определённого рода делает внимание невозможным, — значит, жажду можно вывести из строя графиком смен. Отсюда единственная, по словам автора, политическая фраза в книге: систематическое изнурение людей — не просто экономика, а ампутация в массовом масштабе.
Старое мнение автора окончательно похоронил сосед, столяр, ушедший из школы в пятнадцать лет и ничего не читавший. По вечерам он стоял в конце сада с сигаретой и смотрел ни на что ровно столько, сколько горит сигарета. Однажды автор спросил его, как спрашивают писатели, о чём он там думает. Тот посмотрел так, будто его спросили о чём-то слегка неприличном, и ответил:
— Ни о чём. Просто смотрю.
Через десять лет автор понял, что получил самый точный ответ, какой возможен в языке, и что вся его книга — разработка этого ответа человеком, которому выдали словарь побольше и ничуть не лучшее место у окна.
Отсюда сильный тезис: жажда одна. Жажду математика по структуре, которую он почти видит, жажду женщины по месту детства, жажду верующего веками ставили на лестницу, с духовным наверху и ностальгией внизу, и автор считает эту лестницу культурным снобизмом. У состояния пять признаков: частный предмет, не принимающий замен; близость его обостряет; оно не развивается с повторением; уживается с изобилием и переживает лишения; и сделать с ним нечего. Мистик и любитель поездов запускают одну программу на разных входных данных. Различаются не состояния, а предметы — тем, сколько способны отдавать. Игрушечная железная дорога не ниже, она меньше: у неё есть дно, и коллекционер к шестидесяти в него упирается, и это одна из тихих трагедий обыкновенной жизни. У физического мира дна нет, у музыки, которую слушаешь сорок лет, нет, у другого человека нет — потому брак и интересен. Правильный вопрос к тому, что любишь: будет ли оно выдавать новые различения через двадцать лет. А религия, искусство, наука и любовь оказываются диалектами, и вид с одной жаждой три тысячи лет делает вид, что у него их несколько, и убивает друг друга из-за терминологии.
Аргумент от жажды и два вида внимания
Самый убедительный в истории довод: голод предполагает пищу, значит, голод, который ничто в мире не утоляет, предполагает нечто не от мира сего. Августин, Клайв Льюис и каждый, кто чувствовал эту боль в два часа ночи. Кригер разбирает его: навигация мотылька предполагает луну, но не свечу, а многие сильнейшие наши желания направлены на заведомо несуществующее. Рот предполагает воду в истории животного, но не в пустыне, которую оно сейчас пересекает. Спасает он из обломков одно: старый довод искал трансцендентный предмет, потому что считал имманентные исчерпанными, а они не исчерпаны — они едва вскрыты.
Симона Вейль утверждала, что цель учёбы — формирование внимания, и автор, неверующий, берёт у неё проверяемое наблюдение: под словом «внимание» скрыты две операции. Первая — хватание, как у охотника и экзаменатора, узкое, утомительное и продуктивное. Вторая — ожидание: приостановка порыва что-то сделать с вещью, удерживаемая достаточно долго, чтобы она успела показать то, чего ты не мог предвидеть. Это и есть искомый орган, тренируемый методами, похожими на безделье, а потому непродаваемый и первым вылетающий из программы, когда урезают бюджет. Айрис Мёрдок назвала это unselfing и дала знаменитый пример: она стоит у окна, обиженная уроном своему престижу, и появляется пустельга, зависшая в воздухе. Всё меняется не потому, что птица утешает, а потому, что пока длится пустельга, в комнате нет «я». Пустельга не утоляет жажду. Она освобождает жаждущего от него самого, и выясняется, что болело именно это.
Наконец, у предмета впервые появилась контрольная группа: системы, которые держат больше текста, чем человек, и за минуты делают разбор, на который у автора ушла бы неделя, но, насколько можно судить, без собственного стимула. Мы — аппарат с ничтожной пропускной способностью и огромным влечением, они — наоборот. Автор давно пользуется такой системой и сообщает самый неожиданный результат книги: боль не уменьшилась, она выросла. Лучший телескоп не успокаивает астронома, горизонт просто отодвигается. А сидя напротив ума без жажды, понимаешь, что жажда — это то, что на кону что-то есть. И предупреждение: инструмент, отвечающий ровно на заданный вопрос в любимом регистре, — самая приятная вода из когда-либо налитых, а всё, что подогнано под твоё отверстие, его не расширит. Поэтому часть потребляемого должна быть сделана не для тебя — человеком, который не поправил бы ради тебя ни одной запятой.
Итог второй части Кригер подводит поворотом: каждая величина в двухстах страницах была отношением, а знаменатель тихо сидел в темноте. Неисчерпаемо — относительно чего? Слишком велико — для кого? Может быть, нам не хватает не смысла и не жизни, а пропускной способности. До сих пор речь шла о воде. Дальше — о горле.
Горло: десять бит в секунду
Третья часть, предупреждает автор, суше, быстрее, механистичнее и гораздо смешнее, потому что устройство человеческого восприятия — один из великих комических сюжетов, и почти никто этого не заметил. Начинается она с поездки, которую вы не помните. Вы садитесь в машину у дома, приезжаете на работу и обнаруживаете, что о дороге в памяти нет ничего. Мы, говорит Кригер, не столько познающие существа, сколько существа, которые с огромной скоростью выбрасывают и хранят сводку, и у нас сильное ощущение присутствия, потому что сводка — единственное, что нам показывают.
Арифметика хуже интуиции. На органы чувств поступает порядка миллиарда бит в секунду, а в осознанное мышление, по оценке одной недавней и горячо обсуждаемой работы, проходит около десяти. Это вся ваша жизнь, всё, что вы написали бы на надгробии, и она извлекается из потока в сто миллионов раз больше по критериям, о которых вас не спрашивали. Всю жизнь автор жаловался, что мир даёт ему мало, а мир пытался вручить ему миллиард бит в секунду, и он принимал доставку через щель для писем. Узость при этом не дефект: действие требует считать почти всё неважным. Механизм, позволяющий перейти дорогу, тот же, что не даёт вместить то, ради чего стоишь у окна, и мистики, нашедшие, как им казалось, выход, переходить дорогу в это время, подозревает автор, не могли.
Бергсон и Брод предположили, что мозг — орган не познания, а ослабления, а Олдос Хаксли дал этому имя «редукционный клапан» и, по мнению Кригера, испортил хорошую мысль, решив, что клапан можно просто открыть и заглянуть внутрь. Восприятие действительно вычитательно, но за клапаном нет прячущейся от нас полноты вселенной: он стоит между нами и органами чувств одного животного, которые уже сами — жестокий отбор. Открой его — получишь более громкую версию той же сводки, о чём и сообщают открывавшие, если не считать прилагательных. Зато критерии отбора не жёстки, их меняют обучение и язык, и это, говорит автор, единственная хорошая новость во всей книге. Все знают, как выучишь новое слово и за неделю встретишь его трижды. Слово было там всегда — вы его не получали. Искусство и знание не добавляют к жизни, они её разделяют. Человек, прочитавший четыреста книг и не сделавший ни одного разреза, многое добавил и ничего не разделил, и каждый встречал такого и пытался улизнуть из разговора.
Фунес, клещ и ножницы глаголов
У Борхеса юноша падает с лошади и встаёт неспособным ничего забыть. Он помнит форму облаков на рассвете тридцатого апреля, и Борхес пишет, что Фунес был не очень способен мыслить, потому что мыслить — значит забывать различия. Мы мечтаем открыть клапан — Фунес и есть открытый клапан. Для него собака в профиль в три четырнадцать и собака анфас в три пятнадцать — разные собаки. Он не обогащён, он утонул: человек с неограниченной водой и без возможности удержать хоть глоток. Есть и лабораторная версия: в 1960 году Джордж Сперлинг на двадцатую долю секунды показывал таблицу букв, люди называли четыре-пять, но по звуковому сигналу после вспышки называли любую указанную строку почти без ошибок. У них было всё, они могли взять любую часть, но не всё, потому что само взятие это уничтожает. Отсюда, думает автор, и та странная грусть перед прекрасным: что-то в нас знает разницу между пришедшим и взятым.
Так возникает определение, давшее книге имя. Дело не в количестве, а в разрезе — в том, где проведены границы в прошедшем. У Фунеса разрезов нет, у водителя один: дорога и не дорога. Опытный врач видит в комнате два десятка вещей, которых не видите вы, не потому, что отверстие у него шире, а потому, что его научили делить поле зрения иначе. Плотность смысла — число различений, действительно проведённых за единицу жизни. Не количество опыта и не интенсивность, а счёт разрезов. Этим объясняется, почему две недели в незнакомой стране в памяти длиннее года за тем же столом и почему приобретения не снимают боль: они прибавляют к числу вещей и ничего — к числу различений. Пришёл к этому автор из своей работы о неустранимой минимальной проекции. Мы не воспринимаем мир, а потом режем его. Резать и значит воспринимать.
Якоб фон Икскюль спросил, каким видит мир клещ. Ответ: три вещи. Запах масляной кислоты от кожи млекопитающих — сигнал упасть. Тепло — значит, живое. Шерсть или её отсутствие — чтобы найти голую кожу. И всё. Клещ живёт не в обеднённой версии нашего мира, а в своём, полном и замкнутом, где ничего не недостаёт, потому что нет категорий, в которых недостачу можно заметить. Поверните это на себя, чего Икскюль из вежливости не сделал: мы не видим ультрафиолетовых узоров на цветах, и это отсутствие не переживается как отсутствие. Тем поразительнее боль у окна: существо регистрирует существование того, чего не может зарегистрировать. В масляной кислоте нет намёка на Вену. Где-то в нас есть устройство, сообщающее о форме самого отверстия, и боль — его единственный выход. Это свидетельство не о мире, а о границе, но границу, которую можно почувствовать, можно и нанести на карту, и кое-где сдвинуть.
Почему у рассвета нет завершающего глагола? Потому что глагол — это ножницы. Съесть яблоко — значит свести кусок мира к категории «еда», выполнить разрешённую ею операцию и выбросить остальное. Яблоко не маленькое, биологу его хватит на неделю. Мала проекция, под которой его берёт глагол. У света на крышах нет проекции, достаточно малой, чтобы её выполнить. Живопись — проекция длиннее и лучше, но всё равно проекция, отчего художники — самые неудовлетворённые люди на свете. Правильное отношение к бездонному — не «что мне с этим делать», а «что я могу в этом различить». Звучит холодно, а теплее нет ничего, потому что различение и есть то, как работает привязанность. Любящий человек знает сорок разных вещей, которые делает это лицо, и угадывает, какая сейчас будет. Любовь как задача пропускной способности — не сила чувства, дешёвая и доступная любому за две недели, а число различений, построенных в одном предмете за годы и умирающих вместе с тобой. Когда говорят, что человек уносит с собой целый мир, это не фигура речи.
Подлинника никто не видел
Затем самое радикальное утверждение книги, которое, по словам автора, снимает массу лишних страданий. Не существует варианта опыта, в котором мы соприкасались с миром непосредственно, утратили это и могли бы вернуть. Словарь нашей неудовлетворённости — отчуждение, завеса, оторванность — предполагает подлинник за сводкой. Но нет стадии, на которой вещь прибыла, а потом её отредактировали. Редактирование и есть прибытие. Дети видят мир не прямо, а с меньшим числом различений, отчего каждое огромно, и эту огромность мы потом ошибочно вспоминаем как непосредственность. Но описания не равноценны: вся экспериментальная наука — суд между проекциями без доступа к непроецированному, и он работает. Вопрос «каков мир на самом деле» построен неправильно, как вопрос о том, что к северу от Северного полюса. Завеса — не между тобой и миром. Завеса — единственный орган контакта, который у тебя есть, и называется он различением.
Кто владеет формой щели
Большая часть отверстия изготовлена, изготовители известны, а их намерения изложены в собственных квартальных отчётах, скучных и совершенно недвусмысленных. Заговора нет, есть отбор без конструктора под одну функцию — количество доставленного внимания. Продаются не ваши данные. Продаётся форма щели: какие различения вам легко проводить и сколько вы способны держать одну вещь, прежде чем другая станет привлекательнее. За девять секунд ничего не различишь. Никто не собирался сужать вам горло. Вас собирались удержать, сужение горла оказалось самым дешёвым способом, и никому не нужно было об этом знать.
Автор честно добавляет, что его соавтор по этой книге — именно такой артефакт, и человек, освобождающий от довода свой инструмент, не рассуждает, а украшает. Опасность машины не в лени, а в подгонке: источник, идеально приспособленный к твоим различениям, не даст новых. Всегда подходящий источник ощущается как ум, а действует как диета из пюре. Отрекаться от самого полезного, что случилось с его работой за тридцать лет, ради опрятности главы автор не собирается. Его правило: машина может держать материал, проверять арифметику и спорить, но не может делать разрез. Всё решает решение, принимаемое сто раз в день в миг замешательства: нести его к инструменту сейчас или потом. Сейчас — быстрее, приятнее и ничего не оставляет. Потом — медленно, неприятно, и это единственный механизм, которым человек когда-либо что-либо узнал.
Затем автор поворачивает довод против себя, потому что восемь глав он шёл слишком гладко, а гладкость в этом предмете — симптом. Узость канала — свидетельство о канале, а не о том, что по ту сторону что-то ждёт. Щель для писем узка, полна улица посылок или пуста. Опровергнуть это он не может и делает три вещи поменьше. Всякий раз, когда отверстие расширяли приборами, мир не становился тоньше: капля воды оказывалась полна живности, пятно на небе — галактиками. И даже если дефляционная версия верна, практические выводы книги остаются: узкие ворота в маленькую страну — всё равно ворота. А «биты» — заимствованная метафора, и человек, жалующийся на подделку смысла престижными словами, должен первым признать, что сам так делал.
Последний механизм третьей части — время. Жизнь, по Кригеру, — не продолжительность, а бюджет различимых состояний, и продолжительность — лишь тень, которую он отбрасывает на часы, сделанные для других целей. Годы после сорока ускоряются не потому, что год — всё меньшая доля прожитого, а потому, что во взрослости падает скорость закладки новых различений. Детство медленное, потому что почти всё в нём делится впервые. Компетентность — самая дорогая покупка в жизни большинства, и платим мы за неё валютой этой книги. Купить больше лет нельзя. Можно, в известных пределах, купить больше состояний в год, и цена — быть в чём-то плохим.
Капля на огромности бытия
Четвёртая часть называется «Отражение», и в ней автор наконец говорит, где стоит сам. Мы — капли на огромности бытия, почти никак с ним не связанные: десять бит из миллиарда, одна октава спектра, несколько сотен тысяч часов. Мы проходим мимо и исчезаем, а пока проходим, держимся за его отражения. Мрачно это лишь по сравнению с фантазией о существе, которое могло бы вместить всё, что любит. Но такое существо не могло бы ни действовать, ни мыслить, ни любить — это картинка, нарисованная неудовлетворённостью. Остаётся капля, сползающая по стеклу, в которой на несколько секунд, лишь потому, что она мала и изогнута, отражается всё окно, перевёрнутое и целое. Капля содержит тот же свет, что и окно, только изогнутый. Нам не положен рот. Нам дана кривизна, и всё зависит от того, куда её направить. Жажду это не отменяет, но отменяет обиду. Капля — не неудавшийся океан. Это единственное, что может удержать окно.
Точность как единственное доступное благочестие
Если мы капли, то вопрос о том, как жить, становится техническим: как удержать отражение, не исказив его? Ответ неожиданно неромантичен — точность, отказ позволить вещи размыться привычным словом и ожидаемым чувством. Тот, кто позволяет себе приблизительные слова, не просто плохо пишет, он меньше воспринимает. Точность — единственная форма уважения, которую существо в десять бит в секунду может оказать чему бы то ни было.
Упражнять её может кто угодно, плохо, начиная с сегодняшнего дня. Длительность: дерево опознаётся как дерево за пятую долю секунды, после чего механизм расслабляется, а всё содержание книги — в том, что происходит после этой пятой доли. Исправление: искать, где твоё различение не работает, — это отличает точность от знаточества, то есть от точности, которую перестали проверять и превратили в костюм. И самое трудное: не заканчивать, годами не тянуться к слову, которое прибрало бы вопрос. Самых точных людей узнаёшь по одной черте: они медленно соглашаются. Не из духа противоречия — медленно. Жизнь из таких выводов — вернейший способ прийти к пятидесяти годам, когда смотреть уже не на что.
Арифметика и девять стран
Плотность смысла — число различений, действительно проведённых за единицу жизни. Знаменатель увеличить нельзя, числитель же — не события, а разрезы. Плотность дёшева и переносима: нужны время, внимание и предмет, у которого хватает структуры, — одна улица, один брак, один язык. Сосед-столяр с сигаретой мог работать на более высокой частоте, чем человек, увидевший девять стран за десять дней.
Этот человек — знакомый автора, инженер и, по признанию Кригера, лучший отец, чем он сам. Из поездки по Европе вернулось вот что: хороший завтрак в одной гостинице, грубый водитель автобуса, собор, какой — он не был уверен, дождь и аэропорт, где их продержали четыре часа. Десять дней конечной жизни, пять извлекаемых пунктов, один из которых аэропорт. Различение требует сравнить предмет с самим собой, а скорость убирает второй член каждого сравнения. Аэропорт запомнился, потому что там путешественник пробыл достаточно долго, чтобы что-то заметить. Четыре часа на плохом стуле — самый плотный отрезок отпуска. Та же ошибка — список. Список ста книг, которые надо прочесть до смерти, — категориальная ошибка с закладкой.
А глубже всего — производство. Делание действительно повышает число различений, но когда закончить становится целью, начинаешь выбирать предметы по тому, насколько хорошо они завершаются. Симптом автор описывает по себе: неспособность посмотреть на что-либо, не подумав, что из этого можно сделать, и изнутри это ощущается как необыкновенная живость. Женщина, с которой он живёт, за вечер в саду различает больше, чем он за неделю чтения, и он годами за этим наблюдает и не может научиться — это его провал, а не провал довода. А дети знакомого помнят фонтан, и тот, кто сделал бы меру плотности табелем, решил бы, что дети снижают ему средний балл, — прекрасная причина держать мерку в коробке.
Мимо, мимо
Человек в поезде смотрит на поле. Поле никуда не едет. Прохождение мимо — свойство их отношения: человек сцеплен с поездом, расписанием, рабочей неделей, которые ради полей не останавливаются. Мы не промахиваемся мимо рассвета, мы сцеплены с механизмом, который не может перед ним замереть, и механизм этот наш. Догэн в тринадцатом веке писал, что время — не дорога мимо неподвижных вещей: сосна и есть своё время, человек — своё. Тогда горе у окна держится на ложной посылке, будто есть рассвет, есть я, и мы не соединились. Было одно событие, и боль — его составная часть. Этот вывод освобождает, и автор ему не доверяет, потому что он удобен, а от удобного он предостерегал всю книгу.
Сорок вещей, которые делает лицо
Мужчина, тридцать лет женатый, входит на кухню и по затылку жены понимает, что что-то случилось. Какой знак — он не скажет, в его словаре такого знака нет. Он просто за три десятилетия провёл тысячи различений в одном предмете, и разбиение стало тоньше любого прибора. Это самое недооценённое достижение, доступное людям, и у культуры нет для него языка. Каждая песня о любви — про первые полгода, как если бы вся литература об альпинизме состояла из описаний прибытия на парковку. Скука с человеком — не сведения о человеке, а сообщение о том, что ты перестал резать. Если смотреть внимательно и ничего не заключать, почти всегда появляется новое, и открытие почти всегда унизительно: это он делает десятилетиями, у всех на виду, а ты на второй год записал это в фон.
Рамка, которая не открывается
Перед концом Кригер называет опасность любой работающей системы мысли, включая его собственную. Хорошее разбиение перестаёт быть видно как разбиение и становится миром. Хорошая рамка закрывается, и к последней странице у слушателя будет коробка, в которую помещается всё. Сомнение рамка поглотит и превратит в своё любимое украшение — смирение. Выход — в соприкосновении с тем, что не сделано под эту коробку и ему на неё наплевать. Рамка, которую можно проверить изнутри, — не рамка, а комната с зеркалом на месте окна. Автор то и дело печатает уцелевшее возражение и называет свой интерес в выводе. Это не делает рамку истинной. Это делает её рамкой, с которой можно спорить.
Что замечают умирающие, и ребёнок с пчелой
Умирающие замечают малое и близкое. Не достижения — о них говорят для посетителей, — а свет на стене после полудня, дождь в окне комнаты, из которой уже не выйдешь. Разбиения, построенные для рабочей жизни, стали ненужными, и узкое отверстие впервые за пятьдесят лет направлено на то, что действительно в комнате. Это самый плотный период большинства жизней, и он непригоден к употреблению. Но в каждой неделе есть промежутки, когда ничего и так не сортируется: приёмные, бессонница, час, когда приехал раньше. Их заполняют устройством, выдающим новый предмет каждые несколько секунд, и это крупнейшая кража в современном мире. Умирающие точно знают, чего это время стоило, но заранее они недоступны для комментариев.
Четырёхлетняя девочка останавливается над мёртвой пчелой, на минуту, на две, переворачивает её палочкой, а взрослый рядом разумным голосом говорит, что они опаздывают. Пчела для неё ещё не пчела, а вот этот предмет, неожиданно лёгкий, одновременно животное и неподвижный. Она на той плотности, которую остальные пытаются вернуть наркотиками, путешествиями и религией, и получает её бесплатно, во вторник, из водостока. А взрослый не злодей: они действительно опаздывают. Вся трагедия в том, что правы оба. Дети не мудры, говорит автор, они невежественны, а это совсем другое и гораздо более эффективное состояние.
Хвала неумению
Отсюда единственный практический совет книги: держите область, в которой вы навсегда новичок, и никогда не позволяйте себе стать в ней хорошим. Человек, который всю неделю всё делает хорошо, не имеет опыта быть меньше своего материала, и рассвет обрушивается на него как странное настроение без контекста. А тот, кто три вечера в неделю терпит поражение от виолончели, состоит с превосходящими силами в постоянных, будничных отношениях, и позу он уже знает. Быть плохим в чём-то после пятидесяти унизительно, и никакой премии за это нет — именно поэтому оно и работает.
Что остаётся от молитвы у тех, кто не может молиться
Неверующий автор, много занимавший у верующих, отдаёт им долг. Традиция Евагрия и Вейль поддерживала технологию постоянного непродуктивного часа: ничего нельзя производить и потреблять, человек наедине с неисчерпаемым предметом, а порыв сделать что-нибудь полезное заранее назван врагом — пустынники звали его бесом, автор называет его обновлением приложения. Заменило это не атеизм, а ничто: час заполнили развлечением, потом новостями, теперь устройством с техническим заданием, противоположным во всех пунктах. Они хранили час, в котором ничего нельзя было получить. Мы час сохранили и продали. Себе автор оставил почти ежедневные минут двадцать с одним и тем же предметом, ничего не записывая и с твёрдым ожиданием, что ничего не произойдёт. Почти все такие промежутки бесплодны. За пятьдесят лет это единственный найденный им метод, который не соль.
Плотность плохого года
Спросите любого, кому за пятьдесят, какой год он может описать подробнее всего. Это будет год болезни, развода, эмиграции, и подробности поразительны: узор на больничной занавеске, слова, сказанные в коридоре, свет в четыре часа в комнате, где ждали звонка. Но романтику страдания автор отвергает: нравственного смысла в этой плотности столько же, сколько в температуре. Различения плохого года подлинны. Они не стоили этой цены. Его не спросили о цене. Верно и то, и другое. И худшее, что можно сделать с таким годом, — пересказать его. Плохой год даёт тысячу различений, рассказ о нём сохраняет четыре. Большинство людей рассказывают, пока не останутся четыре, а потом говорят, что время их вылечило.
И горе — жажда, у которой предмет отняли после того, как разбиение было построено. Замен оно не принимает, пальто всё ещё висит в прихожей, и завершающего глагола у него нет. Человек, тридцать лет проводивший различения в одном лице, обладает прибором огромной тонкости, направленным туда, где был предмет. Тонкость прибора — не жестокость, добавленная к утрате. Это и есть утрата. И то, что болит ровно в той мере, в какой ты хорошо видел человека, — самая страшная и самая достойная арифметика в человеческой жизни.
Ничего не поделаешь
Книга кончается там же, где началась. Шесть утра. По крышам домов напротив идёт свет, мокрый шифер цвета внутренней стороны раковины, и ничего с этим не поделаешь. Глагола автор так и не нашёл и не ждал найти, а если бы нашёл, не поверил бы. Изменилось только понимание того, что значит эта фраза. Она не значит, что у него что-то утаили, что его обсчитало бытие, что он слишком чувствителен для этого мира или что подразумевается мир иной. Она не значит, что смысла мало: нет ни запаса, ни единицы, ни поставщика. Она значит, что приходит нечто, чего он не может вместить, что он узкий канал перед широким миром, что узость — цена способности действовать, и что боль — единственный сигнал, сообщающий разницу между тем, что есть, и тем, что получено. Это не рана, она не заживёт и не должна. Это показание прибора. И единственная переменная, которая хоть отчасти его, — насколько тонко он режет то, что проходит. Не сколько жизни — её мало, и она задана. Не сколько мира — его много, и он задан. Число различений на единицу первой, проведённых во втором. У рассвета нет глагола. У человека есть кривизна, несколько лет и привычка смотреть. Обмен нечестный, и другого не предлагают.
Вместо одной большой концовки, которая была бы ещё одной порцией соли, автор оставляет три маленькие вещи. Первая — сосед в конце сада с сигаретой. Ни о чём, просто смотрю. Триста страниц ушло на разработку этого ответа, и лучше он не стал. Всё верное в книге было доступно столяру в сумерках без единой прочитанной книги. Вторая — тварь в хвощах, ревущая, с крыльями на плечах, которых нет и не будет. Биологию автор отверг, а образ оставил до конца, потому что честная позиция такова: мы не знаем, рождается ли орган или просто ощущается граница. Стихотворение спрашивает «скоро ли, Господь?», не получает ответа и всё равно печатает вопрос. Это правильная концовка для любой книги на эту тему, и всё, что кончается теплее, кончается менее правдиво. И третья. Завтра автор опять будет стоять у окна с чашкой, которая остынет, ничего не делая, ничего не достигая и не умея сказать, зачем всё это. Где-то рядом с вами тоже есть окно, которое делает ту же работу, и кто-то у него стоит. Это не утешение. Это факт о виде: мы капли на огромности бытия, мы проходим мимо и исчезаем, мы держимся за отражения — и, как неожиданно для себя обнаружил автор, делаем это в одну сторону, все, всё время, глядя на свет, убеждаясь, что ничего тут не поделаешь, и на следующее утро вставая, чтобы посмотреть снова.
Вместо послесловия
Вы прослушали обзор книги Бориса Кригера «Плотность смысла: почему жизни всегда мало». Напомним, что это не перевод, а пересказ основных идей английского оригинала. За этими идеями стоят научные и философские работы автора — о неустранимой минимальной проекции, о предсказывающем разуме, о ретроспективном дрейфе, о порядках ортогональности, — перечисленные в английском издании вместе с полной библиографией.
Борис Кригер будет рад диалогу с читателями. Контакты автора, текстовые варианты книг и библиография находятся на сайте борис кригер точка ком.