Хлеб который пекся год

В программе обучения физике седьмого класса есть самое важное правило. Любая энергия не возникает из ничего и не исчезает бесследно — она переходит в другую форму. Моя же энергия, накопившаяся за триста шестьдесят пять дней в виде ссадин и синяков на теле, ушла в рассудок, в понимание наук, во вкус к книгам и в процесс создания этого текста.
  Я сидел на полу ринга, в толстой броне черепахи, в несколько слоев флисовой одежды. По спине снова и снова текли соленые ручьи. На тыльной стороне рук виднелись чешуйки с воспалениями — видимо, снова подцепил лишай. На ринге я был не один такой. Сверху крепились линейные лампы, светившие мерзким белым светом. На канатах, разделенных на синий и красный цвета, виднелись немного стертые, но читаемые надписи бренда-изготовителя: «Бойко». Рядом лежали бинты выцветшего красного цвета. О, как же они воняли! Будто проезжаешь мимо птицефабрики, а там запах тухлятины сочится в машину, даже если окна закрыты наглухо.
  Зачем все это было нужно? Должна же быть какая-то весомая причина, и ответ являлся сам собой. Тяжелой поступью в конце зала зашел тренер. Одно плечо ниже другого — видимо, сколиоз виновник косой спины. Медленными шагами он подошел к красному углу нашего ринга. Шустрым и пронзительным взглядом окинул каждого. Все полудряхлые валялись на синем канвасе, лишь некоторые сидели. Наконец громким голосом он объявил составленный список. В нем оказалась и моя фамилия.
— Так! Джигитер, завтра взвешивание, смотрим, кто сколько должен сгонять, и чтобы все прошли. Все поняли? — после его слов все молчали.
— Идите все домой, шапки чтобы надели, не дай бог завтра увижу кого-то больным.
  Его последние слова висели надо мной тяжелой гирей, которая вот-вот упадет.
  Под ногами хлюпала сплошная смесь снега и грязи. На улице было очень тепло. Уже немного темнело, потихоньку появлялся запах сырости. Медленными шагами я пошел к синей калитке школы. Секция бокса находилась во втором здании и имела огромный зал со всеми грушами, гирями, штангами и, конечно, рингом.
Я вышел за калитку. Вдруг сзади кто-то резко ухватился за плечо. Это был знакомый из секции: ростом ниже меня, упитанный, с тусклыми блондинистыми волосами. Вечно улыбчивый и дружелюбный — порой он казался мне навязчивым. Из-за полумрака я угодил в лужу, и мы долго смеялись над этим. После пары историй он спросил:
— Жарыс;а ;атысасынба? («Будешь ли ты участвовать в соревнованиях?»)
Я ответил утвердительно, кивая и бормоча по-казахски: «Ия, ия, ;атысам».
  После моих слов он ободрился и заговорил, что мы можем выйти друг против друга — вес-то одинаковый. Я сомневался, поэтому лучшим ответом считал молчание. Мне казалось, что мать — властная женщина, закаленная невзгодами жизни, — запретит участвовать в областных соревнованиях. Ведь я был ее единственной причиной жить, а отца у нас не было.
  Дойдя вдвоем до светофора, друг свернул направо и попрощался. Я стоял, смотрел на красный свет и обдумывал все возможные ответы матери. А вдруг разрешит? Но внутренне чувствовал: будет твердое «нет».
  Загорелся зеленый.
  Придя домой, я сразу направился в душ. За ужином начинать разговор о соревнованиях было страшно. Мама приготовила куриные котлеты с пастой в сметанной подливке. Я долго смотрел на еду — как же она аппетитно пахла! Взяв первую попавшуюся пластиковую чашку, переложил блюдо и убрал в холодильник, а сам, как ни в чем не бывало, прихватил три яблока. Увидев это, мать на удивление не стала ругать. Перед ее фигурой я чувствовал себя маленьким человеком из «Станционного смотрителя».
  Я ушел в комнату. Лежа на кровати, бездумно листал ленту соцсетей. В голове было пусто. Посмотрев на рюкзак с прикрепленным шлемом, с неохотой вспомнил, что содержимое нужно достать, отнести на лоджию и разложить для сушки. Одна мысль об этом утомляла. По пути через зал я завязал с мамой обычный бытовой разговор: о прошедшем дне, тренировках, оценках. Вдруг, когда я размотал вонючий бинт, она спросила:
— Балам, неге пісірген тама;ымды жеген жо;сы;? Д;мсіз шы;;ан жо; па? («Сынок, почему ты не поел приготовленную еду? Получилось невкусно?»)
— Жо;, мама, менде ерте; жарыс, — ответил я твердо. («Нет, мама, у меня завтра соревнования».)
— Кетші ;зі;, еш;айда бармайсы;, — последовало не прошло и пяти секунд. («Иди ты, никуда не пойдешь».)
  Огорченный этим ответом, я вернулся к себе. Лежал, укутавшись в пропахшее лавандой одеяло, и думал, как объяснять тренеру создавшееся положение. Бросить год пота, кровотечений из носа, мозолей на костяшках и фингалов под глазами казалось равносильным самоубийству. Я не знал, что делать.
  Проснувшись утром, почувствовал сильный привкус во рту. Почистив зубы и съев приготовленный омлет, загляделся в окно. Вид открывался на гаражи, мусорные баки и дворовые сушилки, возле которых стояли две самодельные скамейки с сидевшими на них бабушками с тростями.
  Меня трясло. Идти или не идти? До взвешивания оставалось три часа. Я хотел написать тренеру, но не мог — от одного страха перед ним волосы вставали дыбом. Переспросив маму и получив окончательный отказ, я мучился вопросом: как донести эту ношу до тренера и не пролить ни капли?
  И тут я совершил глупость. Написал ему, что мы с мамой уехали копать картошку.
  Он молчал. Сообщение висело прочитанным, но ответа не было. Прошел час, три, семь — телефон молчал. С каждым часом я все сильнее жалел, что вообще пошел на бокс. Весь мой труд казался бессмысленным катанием камня на вершину горы, хотя случались и моменты, ради которых стоило стараться. Я помнил, как он встретил меня после долгого больничного: вышел из кабинета, увидел меня, а на мое вежливое «Ассалаума;алейкум» с улыбкой бросил в лицо: «Ты кто?»
  Где же ответ? Не дождавшись, я занялся своими делами. В тот же день, спустя несколько часов, начал писать стихи. Первые опыты были кривее спины тренера, но я просто радовался их существованию. Помню, одно начиналось так:
  «Если стало тяжело и неумолимо больно... то просто посмотри на небо»
  И вправду. Я всегда шел на бокс весь на нервах, а тогда вдруг решил поднять голову. С первого взгляда влюбился в этот лазурный оттенок. А облака — объемные, пушистые, будто исцарапанные тигром.
  Это первое стихотворение будто толкнуло маленький снежный шарик внутри. Каждое новое произведение наслаивалось, превращаясь в огромный снежный ком. Это было лишь фундаментом снеговика для последующих двух шаров поменьше.
  После я пошел в зал. Мамы не было дома, и я впервые от скуки взял в руки книгу. Для меня это было неизведанно и ново — какой-то неизвестный тренинг, черт пойми что за жанр. Название звучало громко: что-то вроде «10 заповедей успеха. Действуй!». Книгу дала тетя-профессор, и она меня пленила. Впервые в жизни я испытал подобное чувственное удивление, читая про чужие успехи и то, как люди к ним шли. Вечером я пересказал все матери, она меня похвалила, и я оказался в каком-то непонятном экстазе — кажется, меня даже трясло от радости.
  На следующую тренировку пришел уже в хорошем настроении. В раздевалке боксеры спрашивали, где я был на взвешивании; я соврал про срочные дела. Знакомый, звавший на соревнования, сам не явился — по крайней мере, так передавали другие.
  На построении все стояли по росту, самые высокие — в начале, и я оказался самым первым. Тренер объявил, что все красавчики и вес в норме, а затем перешел к отсутствующим:
— Вы так и будете ходить? Просто без причины? Если будете вот так отмазываться, что вы картошку едете копать... — после этих слов он на меня даже не посмотрел, видимо, не желая публично позорить. Меня это никак не задело.
  Сама тренировка ничем не отличалась от прочих: разминка, берпи, бой с тенью, хождение на руках с партнером и качка с гирями в конце. Возвращаясь домой после нее, я улыбался до ушей — будто кому-то назло сделал.
  И ныне я сижу дома, поневоле хватаясь за гирю, когда становится скучно. На ней видны глубокие царапины, лак отслаивается и опадает кусочками. Я ухаживал за ней, как за малым ребенком. На бокс я больше не хожу. У меня мечта совсем другая.