Талантливая мать
Никто не станет спорить с тем, что одаренные дети, преуспевающие в каком-либо виде искусства, приносят радость своим родителям. Точно так же хорошие дети, как правило, наслаждаются славой своих благоразумных родителей, если только злонамеренная амбиция не заставит их пойти по тому же пути и добиться большего успеха. Но даже самой завистливой душе порой бывает неприятно ходить в тени, отбрасываемой ближайшим источником света, вопреки своему естественному праву, — это могли испытать все, кто несколько зим назад в Риме познакомился с очаровательной женщиной и ее прекрасной юной дочерью.
В последние недели октября, которые придают римскому пейзажу его несравненное очарование и окутывают Кампанию этим блаженно мягким золотистым оттенком, который невозможно воспроизвести ни одной палитре, ежедневно на самых известных смотровых площадках, в садах вилл, на пустынных улицах перед воротами и везде, где можно было найти материал для зарисовки, можно было встретить очаровательную пару: невысокую блондинку с ладной, хотя и несколько полноватой, фигурой и очень милым лицом, чьи розовые тона и наивные ямочки выдавали ее возраст — тридцать шесть лет, и едва восемнадцатилетнюю девушку с каштановыми волосами и темными глазами, которая была на целую голову выше своей матери.
В остальном, не было ни малейшего сходства между ребенком с серьезными чертами лица, который двигался несколько вяло и мечтательно, и постоянно взволнованной, беспокойной и весело поглядывающей матерью, так же как они не могли быть более разными по темпераменту и характеру. Тем не менее, они казались неразлучными не только по необходимости, как два чужих человека, зависящих друг от друга, но и потому, что они горячо любили друг друга и не могли обойтись друг без друга; только, конечно, более энергичной матери часто приходилось одной нести расходы на развлечения, в то время как ее ребенок молча смотрел вдаль своими задумчивыми юными глазами или устремлял взгляд в землю. Было также странно, что девочку ни разу не видели смеющейся, она лишь слегка улыбалась, в то время как мать по малейшему поводу спешила сверкнуть своими красивыми белыми зубами и позволяла ямочкам на щеках играть рядом с ними, без всякого кокетства, просто следуя естественной склонности своего жизнерадостного характера. У нее, безусловно, были все основания считать жизнь веселой игрой, в которой она могла от всего сердца сохранять жизнерадостность. Правда, она была вдовой уже шесть лет, потеряв любимого мужа. Но в качестве утешения после его утраты, свобода, которую она обрела, благодаря новому положению, позволила ей с еще большим рвением возобновить увлечение всеми прекрасными искусствами, которыми она занималась в юности и которыми была вынуждена пренебречь, будучи женой лесника. Из своего тихого дома в Шварцвальде она переехала в столицу Баден и вскоре обрела множество друзей и поклонников в художественных кругах, которые с радостью помогали ей развивать таланты в рисовании, живописи и пении. Ее единственная дочь, как две капли воды похожая на отца, не была обделена вниманием, но, как ни странно, никак не реагировала на попытки любящей матери оградить ее от мира искусства, хотя она не только прилагала большие усилия к учебе, но и с удовольствием воспользовалась бы талантами матери. Однако её игра на фортепиано оставалась очень небрежной, а попытки рисовать цветы — робкими, к большому отчаянию учителя. Ведь так же быстро и уверенно, как и она сама, её дочь подходила к своим попыткам с обдуманностью и тщательностью. Затем она извинялась, говоря, что видит модели гораздо более красивыми и яркими, чем когда-либо осмеливалась изобразить их сама. И любой, кто наблюдал за ней, когда она слушала музыку, прогуливалась по художественной галерее или сидела в театре, вероятно, не заподозрил бы, что её душу покинули все музы, хотя ей и не хватало того живого трудолюбия и удовлетворенности, которые помогают большинству дилетантов преодолевать множество трудностей, поскольку Бог прощает им, потому что они не ведают, что творят. Но Мета, находившая истинное счастье в своих многочисленных творческих занятиях, не спешила делиться этими радостями со своей дочерью. Как только Мартина закончила учёбу, она решила отправиться в Италию, чтобы провести несколько лет в этой обетованной земле своей мечты, дав дочери необходимый импульс для развития её талантов. Она была богата и в остальном совершенно независима, и, проведя жаркие летние месяцы частично на Ломбардских озёрах, частично в Сорренто и других летних курортах близ Неаполя, она, наконец, обосновалась в Риме на зиму и начала наслаждаться искусством и природой, заполняя свои портфолио и альбомы для эскизов зарисовками людей и предметов всех видов. Таким образом, мать и дочь могли ежедневно, часто с первыми лучами рассвета, бродить по улицам Рима в нарядах, которые вызвали бы смех, если бы грация этих двух фигур не помешала отнести их к той же категории, что и карикатуры английских акварелистов, которые в самых эпатажных костюмах бредут по тропинкам к знаменитым окрестностям Рима. Мать несла на ремне складной стул, белый холст с ширмой и большой портфель под мышкой; дочь несла свой ящик с красками, клетчатое одеяло и свой собственный складной стул, не говоря уже о книге и простом завтраке в жестяной коробке. Таким образом, экипированные и не обращая внимания на изумленные взгляды прохожих, они смело преодолели самые большие расстояния, пока не достигли выбранного места и не расположились там как можно удобнее. Фрау Мета под своим брезентовым навесом немедленно приступила к наброскам водопровода, молотильного поля, сосен и руин древнего храма; в этих навыках она преуспела с течением времени, будь то просто набросок карандашом на большом листе бумаги или кропотливая передача цветовых эффектов. При ближайшем рассмотрении это был довольно механический процесс, основанный на простой и недорогой формуле. Однако то, что было достигнуто, выглядело чисто и приятно, особенно учитывая, что это не претендовало на решение какой-либо более глубокой художественной проблемы. В ходе этих усердных занятий у маленькой Мартины было много времени, чтобы развить свое чувство цвета и формы, если оно у нее вообще было, под руководством своей матери-художницы, которая никогда не скупилась на поучительные советы.
Конечно, со временем, по мере того как росло её трудолюбие, обучение постепенно сошло на нет. Дочь, как обычно, молча сидела на своём маленьком стуле и поначалу пыталась изучать привезённую с собой книгу — обычно это была итальянская грамматика. Но вскоре ей это надоедало, и поскольку царящая вокруг тишина и палящее солнце манили её ко всевозможным мечтам, она предавалась безделью, которое, надо признать, приобрело особый оттенок из-за скрытой меланхолии. За этими выжженными, бесплодными просторами Кампаньи её взгляд устремлялся вдаль на север, на зелёную лесистую долину, где когда-то стоял дом её отца и где остались все игровые площадки её детства. Затем из тени елового леса появилась человеческая фигура, которая показалась ей гораздо интереснее, чем бурый пастух на маленькой, потрепанной лошади или женщина из Чочаре, которая, держа корзину под рукой, жутко пронзительным голосом пронзительно пела меланхоличную риторнелло, проходя мимо по старинной дороге. Но она никому об этом не сказала, и уж тем более матери, которая дала ей понять, что она на верном пути к тому, чтобы забыть все свои романтические воспоминания о Шварцвальде среди этих живописных пейзажей. Но, когда яркие дневные часы проходили таким образом, многогранные таланты этой невысокой женщины отнюдь этим не исчерпывались. Несколько часов после обеда она посвящала оживленной переписке, поскольку обладала особым даром записывать свои мелкие и крупные переживания, впечатления от путешествий и наблюдения за страной и ее жителями в непринужденном и занимательном стиле, а также иллюстрировать этот дневник, посвященный ее друзьям из родного дома, очаровательными зарисовками персонажей или остроумными рисунками на полях, иногда даже вплетая в него восхитительные рифмованные стихи, которые, в стиле балладной певицы, увековечивали забавные приключения во время путешествий. После выполнения этой ежедневной обязанности в ее просторной гостиной, которую она сделала невероятно уютной, благодаря букетам полевых цветов, украшениям из лавра и тростника и оживленному огню в камине, собиралась колоритная компания. Это были почти исключительно новые знакомые, очарованные обаятельной женщиной, которая, в соответствии с неформальным римским обычаем, не искала в них ничего, кроме возможности поболтать, угощая бокалом вина или апельсинами. Сначала между ними переплетались три или четыре языка, которыми фрау Мета владела с легкостью, и которыми маленькая Мартина, несмотря на превосходное образование, никак не могла овладеть. Однако она не стеснялась, и даже гости, не знавшие немецкого, с удовольствием смотрели в ее задумчивые, загадочные глаза. Затем, однако, ей приходилось садиться за пианино и аккомпанировать пению матери, чего та долго не могла выносить, так как темп никогда не совпадал. После первых нескольких песен фрау Мета отталкивала ребенка от инструмента и начинала аккомпанировать себе сама; это ей очень шло, ведь ее маленькие ручки с кольцами мерцали в свете свечей, а живые движения делали ее еще моложе обычного. У нее был богатый репертуар народных песен всех народов, и, поскольку она пела своим ярким сопрано без фальши, хотя и без глубокого артистизма, она всегда вызывала искренний восторг, так что часто компания расходилась только к полуночи. Дочь несколько раз заставали в полусонном состоянии в темном углу у камина. Конечно, все эти песни она знала годами; ее собственные мысли блуждали где-то в другом месте, и день был долгим и трудным, обремененным множеством художественных наслаждений. К счастью, однако, восторженные аплодисменты всегда вовремя будили ее, и она могла проводить уходящих гостей со своей обычной тихой дружелюбностью. Затем, вероятно, на улице начиналась оживленная беседа о том, как странно, что ни один из многочисленных талантов матери не передался дочери, и уж тем более тот, в котором фрау Мета достигла виртуозности: талант к общению. Мудрые женщины качали головами и жалели девушку, которая таким образом была полностью в тени матери и лишена всех поклонников, на которых она могла бы рассчитывать, учитывая ее прекрасные глаза. У нее был не сильный, но глубокий и чистый голос, и музыкальный слух, услышавший его, мог бы больше восхититься ее простой песней, которая, казалось, журчала из самых потаенных глубин ее души, чем всеми серебристыми каскадами, которые ее мать заставляла сверкать и журчать на пианино по вечерам. Но здесь все затихало; лишь птицы ненадолго умолкали. Это еще больше встревожило ее, и теперь она пела третий куплет более приглушенным тоном. Естественно, это тоже стало известно и широко обсуждалось в римской иностранной колонии, жители которой в Вечном городе склонны к провинциальным сплетням, но обычно это лишь способствовало увеличению числа поклонников этой невысокой женщины. Завистливых недоброжелателей и критиков, безусловно, было предостаточно, и один из самых злобных языков дал этой неутомимой женщине, которая, по словам насмешника, практиковала семь свободных искусств в поте лица, прозвище Мета Суданс*, которое могли понять только те, кто знаком с Римом. Услышав об этом, женщина тут же набралась юмора и создала рисунок, который быстро распространился в определенных кругах города. На рисунке она была изображена со всем своим художественным инвентарем в виде статуи на старом каменном конусе в конце сарая, носящего это имя, что вызвало у нее смех. Она продолжала заниматься всеми своими хобби, невозмутимо, за исключением того, что с приближением суровых месяцев она оставила пленэрные этюды и вместо этого обустроила свою импровизированную мастерскую в церквях и галереях, копируя здесь одну из своих любимых картин, зарисовывая там хор или записывая фрагмент процессии в свою книгу; в то время как ее дочь, по старинке, выполняла свои обязанности помощницы и, попутно, погружалась в чтение «Обрученных». Таким образом, зима прошла так же полезно, как и приятно, хотя, честно говоря, две жизненные задачи маленькой женщины особо не продвинулись. Мартинхен оставалась практически такой же, как и прежде, за исключением нескольких заметок о римских императорах, картинах и статуях, информацию о которых вряд ли можно было отнести к серьезному расширению ее образования, а акварели ее матери в начале новой весны выглядели почти так же, как и в начале осени. Однако, чтобы смягчить остроту своего прозвища, она выбрала другой способ для своих прогулок. Каждый день после обеда перед ее домом останавливался небольшой экипаж, которым управлял мальчик, однажды привлекший ее внимание своей кудрявой шевелюрой над красивым низким лбом, так что она не могла устоять перед искушением сделать с него зарисовку. Поскольку его отец был владельцем экипажа, Бенедетто приходилось ежедневно забирать двух дам и отвозить их в довольно отдаленные места за городскими воротами, которые теперь были включены в маршрут, после того как все интересные места в непосредственной близости уже были запечатлены. Принадлежности для живописи, одеяла и пальто аккуратно упакованные укладывали на полу кареты, и легкая повозка, запряженная пятнистой лошадью, мчалась вместе с пассажирами по заказанному адресу, в то время как между маленьким кучером и бойкой фрау Метой постоянно происходил обмен вопросами, а маленькая Мартинхен, укутанная в свое пальто, задумчиво смотрела вдаль. Однако, если пункт назначения находился ближе, Бенедетто появлялся в обычное время без кареты, чтобы помочь донести складные стулья, зонтики и ящики с красками, поскольку иначе ветер сирокко или раннее апрельское солнце наверняка оправдали бы имя Мета Суданс. Недовольные наблюдатели утверждали, что это новый кокетливый ход Меты, чтобы приблизить красавца, поскольку его темное бронзовое лицо с иссиня-черными кудрявыми волосами служило прекрасным фоном для ее прекрасного цвета лица. Ей, естественно, тоже об этом сообщили, но это не могло омрачить ее радость по поводу нового положения дел.
------------------------------------------------
Однажды в воскресенье днем она решила сделать набросок фрагмента древней каменной кладки задней части Палатинского холма, где сквозь огромные арочные проемы из красного кирпича можно, было разглядеть изящный силуэт Авентинского холма с его колокольнями и монастырскими крышами, залитыми благоухающей светотенью на фоне серебристого весеннего неба. Она отправилась в путь позже обычного, чтобы переждать неблагоприятный полуденный свет, и теперь сидела на выбранном месте, прислонившись спиной к могучей стене старого императорского дворца, перед которой открывалась фантастическая аркада, довольно хорошо сохранившаяся под тысячелетними обломками. Мальчик растянулся на траве рядом с их маленькими стульями и, когда болтовня стихла, мирно заснул, не потревоженный редким потоком людей, воспользовавшихся бесплатным воскресным входом. Художница тоже давно уже привыкла к любопытным зевакам и мимолетным, в основном, лестным, комментариям. Место Мартинхен рядом с ее собственным было пустым. Девочке явно надоели взгляды прохожих, которые тоже на нее смотрели, и она начала самостоятельно бродить по лабиринтам дорожек, лестниц и темных проходов. Она довольно далеко отошла от места, где сидела ее мать, и достигла территории старого стадиона, овальное основание которого, аккуратно выкопанное, все еще носило явные следы своего прежнего назначения: ступени вокруг, колонн и основания вокруг них, были разбросаны в живописном беспорядке по бескрайнему пространству. Как оказалось, это место было совершенно пустынным. Лишь птицы, громко крича, населяли это место, а между каменными блоками и трещинами в стенах прорастали сильно пахнущие весенние травы, которые одинокая девушка тут же начала срывать и собирать в большой букет.
Медленно идя вперед, уткнувшись носом в кустик тимьяна, который напоминал ей все лесные ароматы родины, ее юное сердце наполнялось все большей меланхолией, но в то же время становилось все тише и теплее, одновременно приятным и печальным, как это обычно бывает от тоски по дому или по тайной любви. И, чувствуя некоторую тревогу в своем одиночестве среди странных руин, она, наконец, чтобы укрепить свою смелость, тихо начала старую народную песню, которую часто пела на своих покрытых елями холмах Бадена:
Я как страж у любимой моей
Здесь стою у закрытых дверей,
По своим руслам реки текут,
Я один позаброшенный тут.
Сколько раз я к вершинам шагал,
Сколько падал и сколько вставал!
Пусть я буду покоя лишен,
Лишь бы было тебе хорошо.
Ее голос был не сильным, но глубоким и чистым, и музыкальное ухо, услышавшее его, могло бы получить больше удовольствия от ее простой песни, которая звучала, словно родник из самой сокровенной души, чем от всех серебряных каскадов, которые ее мать заставляла сверкать и журчать на пианино по вечерам. Но здесь было тихо; даже птицы на мгновение затаили дыхание. Это еще больше усилило ее беспокойство, и теперь она пропела третий куплет более приглушенным тоном:
«Я так часто и так много давала звучать арфе
и струнным инструментам.
Если вам хорошо, подумайте обо мне;
если вам плохо, это меня огорчает».
Но едва затихло последнее слово, как в этой зловещей пустыне раздалось эхо, которое сначала пропело следующие куплеты очень тихо, но в конце концов – со всей силой:
Замирают звуки флейты,
всколыхнув тоску в душе,
но далекий образ чей-то
стерся в памяти уже.
Звуки арфы многострунной
Разливались тишине,
Усыпляя мир подлунный?
Растравляя память мне.
Но как только замерло последнее слово, в этой ужасающей пустоши возникло эхо, которое поначалу очень тихим голосом пропело следующие куплеты, но, наконец, в полную силу:
Солнце, месяц, небо, звезды!
Вас в свидетели беру,
Только бы не слишком поздно,
А иначе я умру.»
Ужас, словно призрак появился перед ней посреди солнечного света, охватил одинокую девочку. Она смертельно побледнела, букет выпал из ее руки незаметно, и широко раскрытыми глазами она уставилась в сторону беговой дорожки стадиона, откуда доносился голос. Голос был позади нее; эхо последовало за ней. Там – за этой проекцией на стене – вот откуда это доносилось, и это не было иллюзией; прекрасная старинная мелодия звучала полно и нежно, и голос, который её пел – нет, не так часто, как прежде, теперь она слышала его только внутри себя; теперь он исходил из полной, живой груди, теперь певец вышел из тени старых руин, в натуральную величину – раздался крик, затихший в следующее мгновение в объятьях стройного молодого человека, который действительно не был похож ни на какое призрачное явление.
«Тише, дитя! Тише!» прошептал голос почти потерявшей сознание девушке. «Иди! Там, на старой улице. «Тише, дитя! Замри!» — прошептал он испуганной девочке. «Иди сюда! Туда, на тот старый каменный блок! Как ты дрожишь, бедная певчая птичка! Я так сильно тебя напугал? Прости меня! А как иначе я мог это сделать? Три дня я слежу за тобой, тщетно ломая голову, пытаясь придумать, как тайно встретиться с тобой. Вы двое так неразлучны, но скажи хоть слово! Скажи, что ты на меня не сердишься — нет, просто дай мне услышать твой голос в полной тишине». «Дитя мое! Что я пережил, как я жаждал этого момента! Скоро исполнится целый год!!»
"Олаф!» — прошептала она. — «Ты? Неужели это возможно!» Она поспешно вырвалась из его бурных объятий и испуганно огляделась. Лишь несколько англичан карабкались взад и вперед по верхнему краю обломков, но, похоже, не осмеливались спускаться вглубь.
«Пойдемте!» — сказал он, улыбаясь. «Хотя мать и стала безобидной из-за своего творческого настроения, а эти странные лица нас не касаются, все же кажется разумнее зайти в тот прохладный грот. Кто знает, не удалялся ли туда сам Его Величество император Август восемнадцать веков назад, чтобы освежиться, когда чувствовал усталость? И признаюсь, мое бедное сердце очень жаждет всего сладкого. Как долго ему пришлось поститься!»
Он втащил девушку, все еще дрожащую от радостного ужаса, в одно из глубоких боковых, помещений, выступавшего из-под обломков, словно черная пещера, и теперь, прежде чем появятся какие-либо новые проходы, он больше всего хотел взять ее голову в свои руки и осыпать поцелуями ее любимое лицо. Но она сопротивлялась ему изо всех сил.
«О нет! — взмолилась она. — Только не сейчас, и только не здесь! Если бы ты знал, как сильно бьется мое сердце… — Это неправильно, Олаф! Ты торжественно поклялся, и все же»…
«Что я обещал?» — воскликнул он, в его голосе смешались гнев и смех. — «Не писать тебе два года. Разве поцелуй — это письмо? Красное на красном и чёрное на белом — разве это не так же отличается, как день и ночь? И ты хочешь наказать меня, как лжесвидетеля, самым суровым наказанием, какое только можно придумать? Если только этот год не затянулся настолько, чтобы ты забыла». «О!» — раздался ее крик, и с яростью, словно невидимая связь, которая сначала ее сдерживала, внезапно разорвалась, она бросилась ему в объятия. Когда они снова заговорили, он сказал: «Я не мог этого вынести, и даже небесные силы, которые иногда бывают благосклонны, казалось, потеряли терпение. Твоя мудрая мать думала, что это было сделано для того, чтобы запретить нам переписываться. Она рассудила, что у молодого инженера, которому еще предстояло сделать карьеру, нет ни времени, ни денег, чтобы гоняться за своей возлюбленной, которую ему не позволят видеть и которую увозят от него в дальние края. А два года — это долго; юношеский роман легко может угаснуть, если не разжечь новые чувства. И как прекрасно звучал предлог: ее единственная дочь, ее любимица, не должна связывать себя узами брака слишком рано! Она сама… нет, не смотри на меня так неодобрительно! Я не хочу говорить о ней ничего плохого; ты знаешь, что я искренне восхищаюсь ею; она такая по-настоящему прекрасная, очаровательная женщина, и, к сожалению, у нее так много талантов, что она ничего не может с этим поделать? Несчастьем для нее было еще и то, что она слишком рано стала женой человека, который так же мало интересовался ее художественным талантом, как и твой дорогой папа. Если бы она какое-то время продолжала рисовать в юности, да. Если бы она сочиняла песни и стихи, то через несколько лет она бы обнаружила, что эта тонкая и приятная рутина никоим образом не способна по-настоящему осчастливить ее сердце, и что сердце просто отдалось бы ее простому жизненному счастью без всяких сожалений и тоски-притворства. Теперь смиренный детский энтузиазм к искусству снова прорвался, и она верит, что испытает вторую молодость, если теперь проявит свои подавленные таланты, которые, к сожалению, никогда уже не смогут «втиснуться в ее детские башмачки».
Она быстро прикрыла ему рот рукой. «Ты злой,» — сказала она, — «и ты знаешь, что я не выношу таких грубых слов, не только потому, что дочери не подобает слушать разговоры о своей матери, но и потому, что это действительно обидно и, более того, неправда. Здесь, в Италии, мама добилась больших успехов. Все с этим согласны, и даже, если бы это было не так, я бы не позволила никому высмеивать то, что действительно делает эту любящую мать счастливой».
«Значит, я ей за это завидую?» — воскликнул он более оживлённым тоном, слегка нахмурившись. «Но если она обретёт счастье, то, следовательно, должна будет нарушить наше, и разве она не может позволить своей дочери, которая, слава Богу, не обладает никакими талантами, обрести спасение своим собственным путём? Более того, если она говорит, что твоя натура ещё не пришла в себя, что твои дарования ещё не успели раскрыться, и что даже, если в тебе разовьётся высшее чувство, ты можешь позже обнаружить, что тебе слишком тесно в скромном доме рядом с таким прозаическим человеком, как я, то, при всём уважении к этой прекрасной женщине, это был бы всего лишь шаткий предлог. Истинная причина, о которой теперь можешь знать только ты, заключалась в её задетом художественном самолюбии. Моё неуважительное замечание по поводу её пейзажных этюдов на прошлой выставке потрясло её до глубины души. Ты знаешь, как легко такие безобидные слова искажаются и распространяются. Только тогда она увидела во мне прозаического монстра, лишённого всякой художественной чувствительности и идеализма, который неизбежно потянет её детище к его собственному плоскому, обыденному существованию. И затем, перед лицом неминуемой опасности, она похитила тебя, надеясь никогда больше не видеть лица ненавистного человека, который отмахнулся от её самого священного достояния. Но Бог жалеет невинно преследуемых; он даровал мне профессорскую должность в Политехническом институте в Д., и таким образом, дал возможность наслаждаться счастьем во время этих каникул. Дитя, дорогая Тинеле, будущий профессор, эта радостная новость заслуживала поцелуя, а поскольку поцелуи — единственный талант, развитие которого я высоко ценю в тебе… Она не дала ему договорить, а тут же отстранилась. «Это чудесно!» — воскликнула она, — «и все же… боюсь, все это нам все равно не поможет. Какой бы дорогой и доброй ни была мама, и как бы она ни была рада подарить мне луну, в этом вопросе ее невозможно переубедить, и в том, что ей когда-то казалось правильным и хорошим, она останется непреклонной. Должно быть, то, что ей сказали о тебе, было очень злонамеренным, потому что во всем остальном она совсем не так чутка; но на тебя она настолько глубоко обижена, что даже не хочет слышать твоего имени». И то, что ты, прежде чем истекло два года, пришел к нам лично и хочешь силой добиться того, в чем она так настойчиво тебе отказывала, о, Олаф, боюсь, что, если она хоть немного заподозрит, что ты здесь, все будет кончено, и исправить ситуацию будет гораздо сложнее, чем, если бы ты терпеливо подчинился ее воле!»
Он рассмеялся с самоуверенным триумфальным тоном. «Не волнуйся, моя дорогая», — сказал он, зарываясь руками в ее мягкие каштановые локоны. «Я торжественно поклялся себе, я вижу это насквозь. Я не уйду домой без тебя. Я не займу свою профессорскую должность без моего маленького профессора. И если мама будет упрямой — у меня настоящее бычье упрямство — если она останется непоколебимой, я устрою небольшое землетрясение, чтобы заставить ее одуматься. Просто оставайся верной мне и не позволяй мне обмануться, думая, что ты тоже поблагодаришь меня, если я сокращу нашу разлуку вдвое». «Олаф, — ответила она очень серьезно, — ты же знаешь, что я не потерплю ничего, что могло бы расстроить мою дорогую маму. Я очень тебя люблю; как сильно, только сейчас, в этой разлуке, это стало мне по-настоящему ясно! Но, если ты сделаешь что-нибудь, что может оскорбить маму, не приведи Бог!» - воскликнулa онa со смехом.
«Думаешь, мне настолько не хватает чуткости или изобретательности, чтобы ожидать от тебя неуклюжего похищения или какого-нибудь другого государственного переворота? Нет, всё должно быть сделано как следует. С тех пор, как тот неосторожный момент причинил мне такой серьёзный вред, я стал настолько осторожен, что, как я уже сказал, три дня кружил вокруг тебя, не снимая шапки-невидимки, пока наконец не смог выпустить это очаровательное аббоккаменто*. Ведь я твердо намеревался сдержать свое слово и не писать тебе. Но позволь мне продолжить; в моей голове роятся самые удивительные замыслы; и поскольку у меня еще целых две недели и отличный союзник…
- Кто он?
- Кто? Да, ты, любопытная особа, это, собственно, и есть мой секрет. Но, если ты будешь хорошо себя вести и пообещаешь ни словом, ни жестом не выдать это своей матери, или хотя бы оставаться совершенно нейтральной: мой союзник — будущий муж твоей матери!»
«Моя мать? Ты шутишь, Олаф. Моя мать не хочет снова выходить замуж».
«Хочет! Но что, если захочет? Что, если мы сможем заставить её захотеть этого добровольно? И очевидно, что она с большей готовностью расстанется с тобой, если сама вступит в другой искренний брак. Не отрицаю, Мартинучча, задача сложная. Средства и методы, которые помогут нам её решить, пока ещё лишь смутно представляются мне. Но поскольку мы оба полны решимости пойти на крайние меры…»
«Как его зовут?»
«Сначала немного предыстории о том, как я с ним познакомился. Это произошло в Перудже. Я путешествовал день и ночь, мне казалось, что пройдет целая тысяча лет, прежде чем я снова увижу эти карие глаза. Тем не менее, ради друга, которому нужны были заметки для искусствоведческой работы, мне пришлось остановиться в Перудже, чему я, конечно же, не очень обрадовался. Пока я неспешно прогуливался по любопытному старому городу до отправления следующего поезда, выполнив свое поручение (я уже знал это из своей первой поездки в Италию в юности) — мой взгляд случайно упал на антикварный магазин. В дверях стоял высокий, элегантный мужчина средних лет. Он держал в руках старинный кувшин с ручкой, который торговец пытался выдать за подлинный этрусский, хотя достаточно опытный глаз мог бы заметить подделку за десять шагов. Этот господин был моим соотечественником, о чем свидетельствовал его итальянский, и, хотя я обычно, не вмешиваюсь в дела торговцев, на этот раз внутренний голос заставил меня шагнуть вперед и, кивнув, предупредить ничего не подозревающего любителя- энтузиаста, что его хотят обмануть. К счастью, я, будучи уверен в своей осведомленности в этих вопросах, посоветовал ему сделать еще одну покупку, так что ни он, ни антиквар не расстроились, а поскольку мой новый знакомый тоже ехал в Рим следующим поездом, было вполне естественно, что мы, сидя друг напротив друга, стали лучшими друзьями. Я узнал, что имею дело с богатым человеком из Гамбурга, который оставил свой сенаторский пост, чтобы жить в Италии и предаваться своей страсти к антиквариату.
«Господин Матиас!» — воскликнула Мартинхен.
«Верно! Тот самый господин Матиас, который этой зимой предложил твоей матери руку и сердце, но получил в ответ дружеский отказ». О том, насколько я покорил сердце этого замечательного человека, ты можешь судить по тому факту, что уже через час он посвятил меня в историю своей Страсти, и я без колебаний рассказал ему о цели своей поездки в Рим. И поскольку он больше всего на свете желал бы зятя, столь же опытного в области древностей, как я, и поскольку я с радостью принял бы даже самого эксцентричного охотника за сокровищами в качестве тестя, если бы он только помог мне забрать мои собственные сокровища, я внес свой вклад, чтобы разжечь пламя, укрепить высокое уважение, которое он проявлял не только к твоей матери как к личности, но и к ее талантам, посредством щедрых похвал, и, наконец, заключить с ним союз. Между нами говоря, моя дорогая, этот человек немного чокнутый. Он скорее походил на англичанина, настолько упрямы и однобоки его страсти. Ничто в искусстве его не интересует, кроме того, что предшествовало рождению Христа, в то время как все мелочи твоей дорогой матери он с полным, слепым энтузиазмом считает совершенными шедеврами. А поскольку он еще и порядочный человек, вполне респектабельный, бодрый и энергичный мужчина лет сорока с небольшим, скажи мне сама, разве не следует предположить, что этот союз был заключен на небесах, и что каждый должен внести свой вклад в его исполнение и на земле?
Красивая девушка молча, почти испуганно, смотрела перед собой. «Ты поймешь, Олаф," — сказала она спустя некоторое время, — "что я не хочу говорить о таких серьезных вещах твоим легкомысленным тоном. Господин Матиас, безусловно, очень уважаемый человек, и я видела, как трогательно он предан моей матери после того, как она отвергла его. И все же, нет, давай не будем больше это обсуждать. Я лишь хочу предупредить тебя, если ты всерьез ожидаешь от него какой-либо помощи…»
«О помощи и содействии всех четырнадцати святых помощников и одиннадцати тысяч святых дев, среди которых, надеюсь, моя возлюбленная высоко ценится за все свои добродетели! Нет, сердце мое, отбрось свою трагическую мину и будь радостным, как я, и помоги мне надеяться! Я ничего не прошу у тебя, кроме того, чтобы ты оставил меня в покое, чтобы ты не препятствовал моим тайным планам и спокойно ожидал того, что должно произойти. У меня пока нет определенного плана; в конце концов, я нахожусь рядом с тобой всего два дня и едва успел разведать местность. «Скажи мне, что бы ты сказала, если бы однажды я...?»
«Тише! — сказала девочка и шагнула к выходу из пещеры, окруженной стенами. Снаружи теперь доносился голос фрау Меты, которая мелодичным тоном звала дочь вниз, из глубины ущелья. «Я должна идти!» прошептала Мартина. — «Моя мама ищет меня; если я не отвечу, она спустится вниз — она знает, что я пошла в этом направлении — не останавливай меня, Олаф.
«Мартина! Дитя! Где ты?» — снова послышался голос…
«Здесь, мама! Иду, иду!» — ответила девушка, по-прежнему не показываясь. Затем, быстро повернувшись к своему возлюбленному: «Где тебя найти, на случай, если мне нужно будет тебе что-нибудь передать».
"Тебе будет трудно меня найти", — рассмеялся он. — "Я живу в старом домике за воротами," на Виа Аппиа*, где мой союзник купил заброшенный виноградник, чтобы продолжить раскопки на своей земле. Там же он хранит все свои сокровища. Но ты снова меня увидишь, и теперь…" Он быстро снова обнял ее и страстно поцеловал в сопротивляющиеся губы. Затем ему пришлось отпустить ее; она, словно стрела, вылетела на ипподром, над нижними подпорными стенами которого уже стелились вечерние тени. Олаф, спрятавшись в своей пещере, увидел, как она, пролетая мимо, сохранила присутствие духа, чтобы поднять букет с земли, затем вышла на свет, позвала и помахала рукой матери, стоявшей на вершине обломков, и мальчику рядом с ней, нагруженному с головы до ног всеми ее принадлежностями для рисования, маленькими стульями и пледами, в то время как маленькая женщина, охваченная сильным волнением, расхаживала взад и вперед, и разразилась радостным криком, увидев, когда ее потерянный ребенок невредимым вышел из жуткого мрака руин.
________________________________________
Вечером того памятного дня, на музыкальном вечере в доме римского посла, где Мета пользовалась большим успехом, ее маленькая дочь была поразительно бледной, молчаливой и рассеянной. Она давала такие бессвязные ответы на дружеские приветствия, что несколько сочувствующих людей подошли к матери, умоляя ее позаботиться о смене воздуха для ребенка, который, очевидно, страдал от римского климата. Приближался сезон лихорадки, и было бы целесообразно как можно скорее принять профилактические меры. Но, когда мать спросила ее об этом по дороге домой, Мартинхен отказалась признать что-либо из этого, настаивая вместо этого на том, что никогда не чувствовала себя лучше, и, что, если она была тише обычного, то только потому, что музыка сделала ее еще более замкнутой, чем обычно. Мать еще больше успокоилась после этого объяснения, поскольку у нее была своя весьма правдоподобная теория, объясняющая необычную тревогу и беспокойство девочки, теория, которую она, конечно же, не собиралась выносить на всеобщее обсуждение. Недавно французский художник ухаживал за её дочерью, красивый и остроумный молодой человек, чей облик в молодости представлял бы угрозу для фрау Меты. Однако теперь она понимала, что у её дочери слишком мало художественного чутья, чтобы её так легко возможно было заставить забыть о старой любви. Но этот новый образ не мог остаться совсем незамеченным, и беспокойство, возникшее в юной душе из-за конфликта между долгом и эмоциями, безусловно, было своего рода римской лихорадкой, которую вряд ли можно было вылечить поездкой в горы. Более того, фрау Мета не возражала, когда ее дочь боролась с невысказанными сердечными переживаниями. Поскольку она не питала симпатии к немецкому жениху, ей было бы вполне уместно, если бы чужак превзошел его по популярности. Однако, как же мало она знала о характере собственного ребенка! Пока Мартина давала элегантному молодому французу односложные ответы, в ее ушах постоянно звучал яркий и жизнерадостный голос Олафа, и она сравнивала покрасневшее, доверчиво дерзкое лицо своего возлюбленного, который действительно не принадлежал к числу «красавчиков», с бледной, похожей на красавца Адониса головой своего нового поклонника, который смотрел на нее огненно-черными глазами.
Ни малейшего намека на неуверенность не омрачало ее чистых чувств. Она была вся под впечатлением от их разговора на ипподроме, и глубокий страх, что ее импульсивный возлюбленный может все разрушить необдуманным поступком держал ее в напряжении. Затем, время от времени, яркое блаженство от его смелой любви, его радостная уверенность в победе их счастливой звезды, снова прорывались сквозь мелькающие воспоминания о встрече. И хотя она не могла уснуть ни на минуту, а лишь слушала, как медленно тянутся часы, ей казалось, что нет на свете более счастливого существа, чем она. И если бы Олаф сейчас подъехал к ее дому на своем горячем скакуне и, поднявшись в стременах, постучал в окно ее балкона, кто знает, смогла бы она, несмотря на всю свою детскую набожность, устоять перед искушением ускользнуть от спящей матери и убежать вдаль вместе своим возлюбленным. Когда яркий дневной свет разбудил её, всё это показалось ей безбожным сном, и на мгновение, словно в искупление за эти грешные мысли, она почувствовала искушение признаться матери во всём. Ей казалось, что ни одно сердце не сможет остаться равнодушным к такому явному доказательству самой нежной любви и преданности, которое Олаф проявил через своё тайное свидание. Но она вовремя вспомнила, что дала обет молчать, и со вздохом смирилась с необходимостью хранить все в тайне.
Она ждала, что же придумает этот порывистый человек, чтобы достичь своей цели. Однако, когда мать спросила, куда им следует отправиться на послеобеденную поездку, она не смогла удержаться и предложила из оставшихся в списке мест, которые можно было бы изобразить на картине, то, которое могло бы быть поближе к любимому. Не Порта Сурба к Понте Номентано со священной горой, со стороны которой так великолепно сияли заснеженные вершины далеких латинских гор, и не кипарисовый холм в стороне Понте Саларо, и не сосновые рощи на вилле Меллини — лишь небольшая часть программы исследования, которую запланировала неутомимая художница, — а именно роща у долины Эгерия, была выбрана в качестве наиболее подходящей для сегодняшнего пленэра. Небо совершенно чистое, вечером будет чудесно подсвечена гора и акведуки, а поскольку мама особенно интересуется закатом, им нужно максимально использовать этот ясный день, прежде чем сезон дождей помешает их любимому занятию. Читателю, незнакомому с Римом, следует знать, что, добравшись до той рощи Эгерия на знаменитой Виа Аппиа, до древнего некрополя, неподалеку от которого, как сообщил Олаф своей возлюбленной, находился разрушенный виноградник, где его союзник, некий Матиас, проводил раскопки. Послушный ребенок не счел неуместным встретиться с ним здесь. Конечно, было совершенно маловероятно, что два друга проведут этот прекрасный день в таком уединении, тем более что Олаф понятия не имел, что соседская нимфа пользовалась таким расположением его тещи. Однако, поскольку она была совершенно неспособна к какому-либо общению со своим возлюбленным, она хотела хотя бы ухватиться за тонкую нить, которая, в лучшем случае, могла бы сблизить ее с ним.
Поэтому, когда мальчик Бенедетто прибыл в тот день в своей маленькой повозке, ему сказали, что их конечная цель – долина Эгерии, и они отправились в путь с той головокружительной скоростью, которую предпочитали и маленький кучер, и его молодой, бодрый конь. Им предстояло пересечь весь город, пока они не достигли ворот Сан-Себастьяно, где начинается дорога к гробницам. Но как только они выехали за ворота, фрау Мета тут же начала наслаждаться прекрасными живописными мотивами справа и слева от себя, в то время как Мартинхен была как никогда не восприимчива к художественным видам, хотя и позволяла своим острым глазам блуждать по сторонам еще более беспокойно, чем ее мать. За каждой из этих низких стен, заборов и живых изгородей мог скрываться виноградник господина Матиаса; каждый из этих маленьких домиков, разбросанных среди полуразрушенных памятников, мог быть жилищем ее друга. Но в этой пустынной местности не было обнаружено ни малейшего следа обитаемого поселения, и разведчица все больше убеждалась, что Олаф имел в виду какую-то другую территорию. Когда проселочная дорога за небольшой круглой церковью, носящей название Domine, quo vadis, свернула налево, оставив позади Виа Аппиа, ее последний проблеск надежды полностью растворился в меланхоличном сумраке, и она обрадовалась, что тряска повозки по ухабистой дороге сделали любой разговор невозможным, поскольку она не была уверена, что, открыв рот, не разрыдается. Однако вскоре дорога стала лучше, и они весело ехали еще минут десять, мимо всевозможных пустынных садов и ферм, где кое-где маленькие домики сонно смотрели в сельскую местность с закрытыми ставнями или пустыми оконными проемами. Здесь, казалось, полностью прекратилась жизнь, и почти зловеще, посреди бесплодной, безмолвной пустыни, поднималась в безоблачный воздух темная роща с вечнозелеными дубами на холме, которую не оживляли взмахом крыльев птицы. В пятидесяти шагах от древнего храма Вакха, посвященного Святому Урбану с незапамятных времен, дорога спускается на луга Кампании, так что до святилищ нимфы, ее грота и дубовой рощи можно добраться только пешком. Повозка остановилась в тени высокого лаврового куста, который сильно наклонялся над дорогой из-за обветшалого садового забора. Дамы вышли и, поскольку юноша не хотел оставлять лошадь одну, погрузили свои вещи.
Затем они молча шли, (ибо торжественная красота этого места внушала благоговение даже разговорчивой матери), до последнего отрезка тропы к красноватому храмовому зданию, и некоторое время стояли там, завороженные чудесной перспективой. Вся прекрасно сформированная цепь Сабинских и Альбанских гор простиралась перед ними, окрашенная в нежно-фиолетово-голубой цвет под кристально чистым небом, на фоне которого некоторые вершины все еще были покрыты сверкающим снегом, а широкая равнина перед ними, затканная ослепительной зеленью, сквозь которую проглядывали длинные аркады акведуков, чье сияние в вечернем солнце пробудило живописное желание фрау Меты, теперь все еще проглядывали серыми силуэтами, словно «ходячие скелеты». Довольно глубокая долина, примыкающая к холму, на котором стоит небольшой храм, заросла высокой травой, благодаря влажному теплому дыханию скрытых источников. Слева находится грот-святилище, ныне заросший и заброшенный. Родник медленно журчит над разрушенной чашей, густо заросшей адиантумом, и образует зеленоватые лужицы у основания влажной земли. Но сегодня эти две странницы направлялись не сюда. Было пять часов. Какие бы художественные сокровища ни нужно было запечатлеть до захода солнца, за них нужно было взяться без промедления. Поэтому Мартинхен поставила два складных стула внизу в тенистое место, указанное матерью, и положила свой ящик с красками, палитру и альбом для эскизов на единственное сиденье, которое сама не собиралась занимать. Она была слишком обеспокоена тайными мыслями, чтобы открыть том Мандзони*, который привезла с собой. Сегодня терпение, с которым Санта-Лючия ждала исполнения заветных желаний своего сердца, казалось ей почти немыслимым, поскольку она сама, хотя в ее жилах и не текла пламенная итальянская кровь, как и у ее возлюбленного, после их воссоединения считала невозможным пережить еще один долгий год разлуки. Поэтому она расхаживала взад и вперед по зеленому склону, срывая цветы, упрямо отвернувшись от пейзажа, чьи краски и линии еще недавно так ее восхищали. Ее мать, художница, была напротив очень рада. Она сидела так же удобно, как в своей домашней мастерской, а перед ее глазами предстала желанная модель, которую, как ей казалось, можно было воспроизвести без особых трудностей. В центре полотна должна была возвышаться дубовая роща, слева – Кампанья с очаровательным горным массивом, между ними – акведук, а затем – прекрасные волнистые линии переднего плана. Это были простейшие оттенки цвета в чистейшем контрасте, и поскольку счастье дилетанта состоит в том, чтобы не подозревать, что самые простые вещи, которые предлагает природа, остаются самыми сложными, потому что средства, с помощью которых она достигает впечатления силы и изобилия, недоступны неумелой руке, фрау Мета сегодня, оглядываясь вокруг, намеревалась создать небольшой шедевр, тем более что она хорошо знала, какое огромное впечатление произвели на нее подобные мотивы в эскизах действительно выдающихся художников. Поэтому она быстро принялась набрасывать контуры будущей картины, что ей довольно великолепно удалось. Ничто не тревожило ее: ни душный весенний воздух, ощущавшийся в этой тишине, ни резкое стрекотание бесчисленных сверчков вокруг, ни широко раскрытые взгляды крестьян Кампании, которые, возвращаясь в свои хижины из одной из питейных заведений за воротами, или сбились с прямой дороги. Она никогда прежде не испытывала страха, потому что была не одна, и в случае необходимости можно было позвать мальчика. И хотя в течение нескольких недель в газетах печатали всякие тревожные вещи о незащищенности наиболее изолированных районов за пределами города, ни одну женщину ни разу не останавливали и не грабили, и в большинстве случаев движущей силой изнасилования, по-видимому, была ревность. Тем не менее, поскольку она захотела начать работу красками, она заметила, что в ее наборе красок не хватает некоторых самых важных цветов, она позвала Мартинхен и поручила ей принести ей оловянные капсулы с нейтральными чернилами и кадмием, которые, должно быть, выпали из коробки, когда повозка тряслась на проселочной дороге. Дочь тут же поспешила обратно на луговой склон, а затем бросилась к маленькой тележке, которая спокойно стояла на своем обычном месте. Добравшись до нее, ей пришлось разбудить мальчика, который убрал кожаный чехол зонта и лениво разлегся на полу тележки, чтобы поспать, не подозревая, что лежит на маленьких капсулах с красками. Однако он сразу понял, что происходит, и, найдя пропавшие вещи, предложил сбегать отнести краски матери вместо юной девушки, так как всегда с нетерпением жаждал посмотреть на то, как она рисует.
Мартинхен не возражала. Чем чаще она была одна, тем комфортнее себя чувствовала. Поэтому она отпустила мальчика, пообещав присмотреть за лошадью, а поскольку темный салон предлагал ей прохладное и мягкое сиденье, она забралась внутрь и удобно устроилась в углу, ожидая возвращения маленького кучера.
Некоторое время она задерживала взгляд на богато окрашенном изображении, обрамленном черной кромкой кожаного зонта: слева — небольшой храм с кустами; в центре — темные верхушки деревьев рощи; а справа — бескрайняя зеленая гладь, казалось бы, лишенная всякого порядка, но в прекрасной волнообразной последовательности подъемов и спадов, словно древняя песня в свободных ритмах. Вскоре, однако, ее мысли вернулись внутрь, и, тоскливо размышляя о том, где сейчас может быть ее друг и как ей безопаснее всего встретиться с ним снова, она сначала погрузилась в задумчивое созерцание светотени, затем в тупой полусон, пока глубокая тишина вокруг и аромат цветущих изгородей не убаюкали ее юные глаза, едва закрывавшиеся прошлой ночью, погрузив их в глубокий, безмятежный сон.
Весь этот, пусть и незначительный, инцидент имел самые важные последствия. Там, где заканчивался обветшалый забор, у которого остановился Бенедетто, примерно в тридцати шагах назад по проселочной дороге к Аппиевой, начиналась не менее заброшенная каменная стена, которая тянулась на несколько локтей вдоль пустынного виноградника до небольшого одноэтажного дома с низкой черепичной крышей и пыльными ставнями на четырех окнах, выходящих на дорогу. Однако запертая дверь посередине стены была сделана из совершенно новых, прочных досок; в остальном же не было никаких признаков того, что этот одинокий домик был обитаем. И ни одна из ставней не была открыта раньше, когда подъехала маленькая карета с дамами, хотя в таком пустынном месте обычно все глядят из окон на проезжающих мимо. И всё же, любой, кто присмотрелся бы внимательнее, мог заметить, что щель между деревом и стеной у одного из верхних окон расширилась на ширину пальца, и из тёмной комнаты выглянул глаз. То же самое повторилось, когда Мартинхен побежала обратно к повозке и заняла место мальчика внутри. Щель ещё немного расширилась, и наконец ставень осторожно, но полностью открылся. Из-за него высунулась голова бородатого мужчины, словно проверяя, нет ли опасности. Из-за неё вырвался тихий кашель, но, не найдя эха, снова затих. Ещё один, несколько старше, безбородый, с чёрными волосами, прижался к первому, и между ними завязался негромкий разговор. Но как только пасущийся пятнистый конь решил взлететь на высоту противоположного поля, шпионящие лица в оконной раме внезапно исчезли. Сразу же после этого дверь в стене открылась, и стройные фигуры инженера и профессора, хорошо нам знакомых, быстро вышли на пустынную дорогу. На мгновение он остановился и пристально посмотрел на Храм Вакха, единственное место, где могла таиться опасность. Затем, оглянувшись внутрь с самым радостным выражением торжествующего юмора и жестом приказав другу оставить его в покое, он быстро пересёк дорогу и поднялся по небольшому склону позади медленно движущейся кареты, из салона которой не доносилось ни звука. Теперь, осторожно присев, он осмелился подойти к креслу возничего и удобно устроился под ящиком. Но как только он оседлал шест, он схватил ослабевшие вожжи, слегка дернул и как можно тише цокнул языком. Добродушный пегий конь, неловко потревоженный во время выпаса, несколько раз встряхнул ушами, словно протестуя против необходимости двигаться. Но рывок за поводья повторился с большей силой, легкий удар хлыстом, который невидимый всадник тоже нанес, показал непослушному животному, что, несмотря на всю свою дружелюбность, это было сказано всерьез, и поэтому ничего не оставалось, как перейти на легкую рысь, которая на мягкой земле прошла совершенно без усилий. Женщина, спавшая в карете, не пошевелилась. Легкое покачивание лишь еще глубже погружало ее в сон. Так, карета, катясь все быстрее, удалялась все дальше от своего первоначального места остановки, и вскоре вершина храма Вакха и верхушки деревьев рощи полностью исчезли из поля зрения возничего, который время от времени оглядывался назад.
Тем временем мальчик Бенедетто уже давно доставил недостающие две краски нетерпеливой художнице и сообщил ей, что юная фройляйн устроилась в карете со своей книгой. Сам он присел на корточки рядом с маленьким стулом фрау Меты, вытянул шею и прижал свою кудрявую голову к левой руке художницы; его большие черные трастеверинские глаза время от времени поблескивали, когда кисть выдавала яркий цвет. Он был благодарным и терпеливым зрителем, и выражение благоговейного удивления на его смуглом лице могло бы польстить даже более великому мастеру. Но вдруг он спросил: «Извините, синьора, зачем вы все это рисуете?» Художница посмотрела на него с тревогой. «Почему я это пишу? Потому что это красиво; потому что мне это нравится.»
"Но это уже есть; и никогда нельзя сделать это таким же большим и красивым, каким оно уже есть».
Он, безобидный критик, понятия не имел, какой смертельный удар он наносит современному реализму этими словами. Но фрау Мета ничуть не обиделась. «Ты прав, мой мальчик," — сказала она, улыбаясь. — "Но то, что я делаю, лишь помогает мне помнить о природе. И мне нравится практиковаться. Хочешь тоже этому научиться?»
Мальчик отреагировал безмолвным жестом, оставив неясным, предпочел ли он избавить себя от хлопот из уважения или из презрения.
«Если бы я мог рисовать», — сказал он после долгой паузы, — «я бы не рисовал ничего из того, что уже существует, а только то, что я себе представляю: рыцарей и ангелов, драконов и львов, и все очень больших и в самых красивых цветах. А потом прекрасные женщины сидели бы под высокими деревьями, лакомились апельсинами, а голенькие маленькие дети въезжали бы на белых лошадях, и били бы фонтаны, как на площади Святого Петра, а в облаках летал бы орел или лебедь — или несколько голубей».
«Разве голуби, орлы, фонтаны, женщины, дети и всё остальное, что Вы захотите изобразить, уже не на месте?»
«Да, но не всё в одном месте, и не как рай, где всё первозданно и прекрасно. Но я всегда буду видеть всё это только внутри себя и никогда не смогу это изобразить, потому что я беден и не могу учиться искусству». Он молчал и внимательно наблюдал, как ловко маленькая кисточка двигалась взад и вперёд по зелёному лугу, приводя в движение несколько печатников, затем добавляя маленькие точки тени к красным линиям бумаги, а потом снова добавляя мазки по верхушкам дубов. Казалось, он все больше восхищался мастерством, но при этом все больше принижал его результат. Внезапно он вскочил, возможно, на мгновение потеряв терпение, или, может быть, его охватило непреодолимое желание погладить свою пеструю лошадь. Он побежал вверх по склону, сначала обойдя вокруг храма Вакха, чтобы вырезать из кустов небольшой прут, а затем вернулся на тропу. Но ни лошади, ни повозки не было видно, как и следа молодой женщины, которая обещала присмотреть за ними. В первом же приступе шока его лицо исказилось от слез. Но тут же в глазах вспыхнул яркий луч надежды. Он заметил след от повозки, ведущий через насыпь на зеленое поле. Тотчас же он побежал по следу, время от времени рассматривая полосы на траве, время от времени всматриваясь вдаль, пытаясь разглядеть беглецов. Нигде, насколько хватало глаз, на ярком горизонте не было тени, напоминающей ему о его любимой пегой лошади. Он бежал и бежал, все дальше и дальше, тревога нарастала, пот лился со лба. Он кричал, выл, звал лошадь по имени все более грубым голосом, пока, достигнув места, где широкая дорога, пересекающая Кампанию, не перерезала и не уничтожила следы телег, его не охватила мысль, что он заблудился и всякое преследование бесполезно. Посреди пустынного поля он бросился на траву и разрыдался.
Тем временем его покровительница спокойно продолжала рисовать, забыв обо всем на свете. У нее выдался такой прекрасный день; всевозможные маленькие приемы, которые ей вчера показал английский акварелист, оказались такими эффективными, и поскольку она не собиралась сюда приезжать еще раз, что бы ни случилось, это должно было случиться сегодня или никогда. Так она с полной отдачей закончила свою картину, и лишь, когда солнце зашло и последний отблеск акведуков погас, она поняла, что пора домой. Однако здесь еще оставалось место, которое нужно было закрасить, и тень, которую нужно было усилить, ибо в сумерках, где полутона были более выражены, общий эффект этюда выделялся еще более поразительно. Только, когда она сама перестала различать свой сочный зеленый цвет от берлинского синего, она вздохнула, встала, упаковала незаконченную картину, собрала краски и кисти и, нагруженная всеми своими вещами, быстро поднялась по склону.
Обладая столь многими талантами, она была лишена дара ориентироваться в незнакомых местах. Сначала она не осознавала, что не может сразу заметить повозку. Она громко звала дочь, затем мальчика. Поскольку никто не ответил, она сначала свернула не туда, за храм, но вскоре повернула обратно, так как тропа вела в болотистую низину. Теперь она поспешила по правильной тропе, постоянно выкрикивая «Мартинхен!» и «Бенедетто!». Ответом была мертвая тишина. Несмотря на всю её храбрость, её всё равно не покидала тревога. Куда вдруг исчезла вся её свита? Не было видно ни одной фермы, куда мальчик мог бы отвести своё животное на водопой или накормить его. Окружающая местность стояла в вечернем свете, неподвижно; ни дуновение ветра не шевелило молодые ветви, растущие повсюду. Лишь вдалеке лаяла собака, а сверчки здесь, наверху, замолчали. Фрау Мета, вероятно, прошла сто шагов от намеченного пути; её сердце билось всё тяжелее и тревожнее. Она больше не кричала, а взбиралась на каждый холм, каждую невысокую стену, чтобы расширить обзор местности — всё тщетно.
Наконец, она решила вернуться в храм. Она слышала, что войти туда можно только в присутствии стражника. В тот день она его не видела; возможно, однако, он спал внутри и выйдет на ее стук, чтобы утешить ее в горе и одиночестве. Но, как только она обернулась, ворота в старой виноградной стене открылись, и оттуда вышел её близкий знакомый, который в тот момент предстал перед ней как небесный ангел. Внешность ее друга также сильно изменилась к лучшему. Если раньше сенатор представлялся ей несколько невежественным лишь на светских мероприятиях или прогулках и в безупречном черном смокинге с ослепительно белой льняной сорочкой, в отполированной до зеркального блеска шляпе, то на этот раз он появился в легком, ярком летнем костюме и соломенной шляпе с синей лентой, что делало его хорошо сложенное лицо и величественную фигуру гораздо моложе. Фрау Мета была приятно удивлена, встретив своего галантного поклонника, господина Матиаса, будучи сама в таком затруднительном положении, но он тоже был совершенно поражен, увидев уважаемую художницу в это время, в этом месте и без всякого сопровождения. Даже после того, как она вкратце объяснила, как всё взаимосвязано, он всё ещё недоуменно качал головой. Он сказал, что сидел в своём музее, но не слышал ни приезда, ни отъезда повозки. С большим интересом он попросил её показать ему место, где они остановились под лавровым кустом, а затем успокоил свою взволнованную подругу, показав ей дорогу, ведущую прямо оттуда в сельскую местность. Несомненно, дочери молодой леди наскучило сидеть неподвижно в карете, и поэтому она приказала мальчику немного прогуляться, пока мать была занята чем-то другим. Поэтому было совершенно понятно, почему она позволила себе увлечься одним прекрасным видом за другим. Однако, учитывая рассудительность Мартинхен и знание местности мальчиком, управлявшим повозкой, было само собой разумеющимся, что они благополучно вернутся. Благодаря этому ободряющему слову, маленькая женщина почувствовала, как исчезли все ее тревоги, и, поскольку господин Матиас тут же завязал очень интересную беседу, сравнив формы и окраску Кампании и северных болот, она в полной мере насладилась великолепной панорамой в мягко угасающем свете вечернего неба.
Ей, конечно же, пришлось показать ему свой лист бумаги из рощи Нимф, и похвала, которую господин Матиас выразил с энтузиазмом и знанием дела, очень ее порадовала. Как она могла отказать другу в возможности ненадолго зайти внутрь, осмотреть его вещи и коллекцию, а также место новых раскопок! Они невольно услышали возвращающуюся телегу, и если дочь и почувствовала хоть какое-то беспокойство по поводу того, что могло случиться с ее матерью, то она, безусловно, заслужила порицание, прогуливаясь по окрестностям по собственной инициативе.
Итак, они вышли на пустынный участок земли, где были видны лишь следы прежних посадок. Здесь же прежний владелец заявил, что нашел красивый, хорошо сохранившийся горшок, богато украшенный фигурками, и предложил сенатору его купить. Где такое сокровище, там наверняка найдутся и другие, поэтому господин Матиас быстро воспользовался возможностью, когда владелец, слишком бедный или слишком ленивый, чтобы обрабатывать землю, согласился продать ее. Однако в течение трех месяцев все раскопки нового владельца оставались безрезультатными. Но даже, если бы этот бесплодный клочок земли больше не приносил урожая, цена покупки, как сказал Матиас, была бы щедро вознаграждена великими удовольствиями, которые жизнь здесь, на краю Кампании, рядом с Нимфами, даровала бы любителю античности и природы. Особенно, добавил он с тихим вздохом, поскольку ему пришлось отказаться от самой прекрасной и последней надежды на счастье, которую он лелеял, эта келья была для него словно гавань, безопасное убежище, где он мог бы пришвартовать свой потерпевший кораблекрушение корабль жизни. Очаровательная женщина, которая до этого момента проявляла живой интерес к каждому комку земли в этом старом винограднике и к каждой его крупинке, отвернулась от своего поклонника после этих многозначительных слов, явно недовольная, и потребовала вернуться к воротам, надеясь найти там карету. Но по-прежнему не было слышно ни щелчка кнута Бенедетто, ни ржания пестрой лошади.
Навстречу им пришел только слуга господина Матиаса, который в тот день ушел в город за покупками и старательно открыл дверь, ведущую в нижние комнаты. В своем смятении и растерянности, не зная, что и думать или делать, госпожа Мета приняла приглашение друга войти в его дом, тем более что из верхних окон открывался более удобный вид на всю равнину, а возвращающихся уже можно было увидеть издали.
Стемнело так сильно, что слуга зажег медную лампу, чтобы осветить путь. Но господин Матиас забрал ее у него и сам провел свою гостью через две нижние комнаты, одна из которых раньше служила кухней, а слуга, у которого там стояла кровать, просто готовил завтрак на маленькой плитке. Господин Матиас обставил соседнюю большую комнату как спальню, а две верхние комнаты отвел исключительно под свои коллекции. Затем он повел фрау Мету вверх по узкой каменной лестнице и направил свой фонарик вперед, в небольшой антикварный зал, где, хотя ей и не хотелось туда идти, она невольно любовалась разнообразными терракотовыми изделиями, бронзовыми предметами, фрагментами мраморных фигур, урнами для праха и монетами. Она почти не слышала, что говорил ее проводник; ее слух был сосредоточен на бескрайнем пейзаже за окном, тихие звуки которого доносились через открытые окна. Только, когда господин Матиас повел ее во вторую комнату, ее мысли наконец вернулись к окружающей обстановке. В этой небольшой комнате в нескольких шкафах хранились всевозможные изящные и драгоценные мелочи: кольца и застежки, ожерелья и браслеты, в основном золотые, богато украшенные драгоценными камнями и настолько хорошо сохранившиеся, что только прекрасная женщина могла бы украсить ими себя. И всё же, всё это не было тем самым магнитом, который привлёк внимание госпожи Меты. У главной стены стоял небольшой диван, обитый красной кожей, над которым в красиво вырезанных тёмных деревянных рамах висели три акварели с изображением римских руин, видов и пейзажей. Эти картины были выставлены господином Матиасом в его святилище, хотя и совсем недавно. Конечно же, это была работа никого иного, как нашей трудолюбивой художницы, которая выставила их на благотворительном базаре и теперь сильно покраснела, обнаружив в неизвестном покупателе, заплатившем вдвое больше запрашиваемой цены, своего старого поклонника и отвергнутого жениха. Однако она старалась ни в малейшей степени не выдать своих эмоций при встрече со своими детищами, а скорее быстро проходила мимо них, притворяясь, что восхищается золотыми сокровищами за стеклянными панелями. Счастливый владелец, который на время удовлетворился ее румянцем от его тайного поклонения, поставил лампу на подоконник, открыл шкафы и достал одну за другой свои самые ценные вещи, испытывая немалую гордость и счастье от того, что любимая им женщина, казалось, разделяла его страсть и проявляла живой интерес к каждой застежке, булавочной головке, даже к мельчайшему фрагменту. Её особенно очаровали крошечные серьги, имитирующие маленькие золотые кувшинчики. Она взвесила эти вещицы в руке и заметила, какими лёгкими они должны быть.
«Если бы Вы всегда не сопротивлялась даже самым незначительным подаркам от меня, дорогой друг," — небрежно заметил он, — "я бы сказал, как испанцы: „Я к Вашим услугам! “. Теперь Вы должны хотя бы сделать мне приятное и примерить их на минутку; мне бы так хотелось посмотреть, как это двухтысячелетнее украшение подойдёт ушам озорной маленькой женщины».
«Я не могу Вам отказать», — ответила госпожа Мета и тут же сменила свои гораздо более массивные мозаичные серьги на маленькие этрусские. Господин Матиас настаивал, что ничего более очаровательного и не придумаешь; она сама должна была полюбоваться собой в этих украшениях. Ему нужно было только принести зеркало, так как его старинных серебряных зеркал было недостаточно. И он поспешно вышел. Но едва художница осталась одна, как не смогла больше сопротивляться зову сердца и поспешно подошла к небольшому дивану, чтобы созерцать свои три акварели. Она испытывала огромное удовлетворение от того, что они по-прежнему радовали ее даже в этой обстановке и нисколько не затмевались изысканными рамами.
Как ловко и со вкусом покупатель разместил их здесь, сколько белой бумаги он оставил вокруг маленьких листочков! Он был поистине редким другом, и то, что он даже сейчас не претендовал на нее в этом тайном акте любви — как же он чуток! Она быстро взглянула на свой альбом для эскизов и подумала, что, вероятно, должна скопировать страницу, которую она сегодня нарисовала, и оставить ее ему на память. Но она уже услышала, как он поднимается по лестнице, и быстро отступила к золотым предметам. Затем он принес ей зеркало, и она не могла не признаться, что очень красива в нем. Раз уж она так увлеклась, ей захотелось еще примерить одно из ожерелий и вставить в свои мягкие светлые волосы искусно вырезанный гребень. «Теперь меня можно было бы похоронить, как древнюю этруску!» — пошутила она.
«Тогда ей нужно кольцо на палец!» — воскликнул он со смехом, доставая из коробочки самое изящное и, хотя она несколько замешкалась, надев его на безымянный палец правой руки, на котором еще не было кольца, ведь на левой руке она носила кольцо вдовы рядом с маленьким бриллиантовым кольцом.
«Как влитое!» — воскликнул он, крепко сжимая её руку. «О, мой друг, как Вы жестоки. Знаете ли Вы, что делаете все мои сокровища невыносимыми и бесполезными! С тех пор как я понял, что только жизнь наделяет их истинным очарованием, они кажутся мне мёртвыми и странными, когда я снова увижу их лежащими в шкафу, словно в гробнице. Здесь, в этих четырёх стенах, я провёл свои лучшие часы, сколько мне ещё было отведено. А теперь, когда Вас больше нет, и в своём одиночестве я могу лишь воссоздавать Ваш образ в своём сознании, как сон…»
«Господин Матиас», — оживлённо перебила она его, пытаясь свободной рукой снять цепочку с шеи, — «это неправильно с Вашей стороны. Вы же мне обещали…».
«То, что было вне моих сил — то, чего я никогда не должен был обещать! Да, я даже обманывал себя, думая, что к Вам можно испытывать только дружеские чувства. Я хотел укрепить себя, заставляя себя думать о Вас реже; я даже отправился в Умбрию, чтобы попрактиковаться в лишениях и научиться забывать"
«Прежде всего, чтобы собрать новые сокровища!» — вмешалась она, краснея, но не злобно.
«Конечно!» — ответил он с мрачной улыбкой. «Я думал, что смогу компенсировать упущенную возможность, накопив вокруг себя другие ценные вещи, борясь с одной несчастной страстью с помощью другой, менее опасной для жизни. Должен был признать, что всё это было напрасно. Все мои самые прекрасные и редкие находки, которые когда-то радовали меня и всё ещё были бы мне дороги, если бы я мог положить их к ногам моей любимой женщины, теперь я рассматриваю с совершенно затуманенным умом и занимаюсь старым хобби лишь по привычке. У Вас много тягот на душе из-за неумолимой холодности сердца, мой дорогой друг, нет, ведь что Вы можете сделать с тем, что ничего ко мне не чувствуете? Если бы я был таким же любезным, как Вы, Вас можно было бы упрекнуть и счесть неестественным то, что Вы не отвечаете мне взаимностью на такую верную привязанность. Но так уж получилось…» Он запнулся; казалось, он намеренно давал ей время сказать что-нибудь, что оправдало бы дальнейшее давление. И действительно, она поступила неосторожно.
«Мой дорогой друг,» — сказала она серьезно и приглушенным голосом, — «если бы Вы только приняли доводы разума и уважили мои доводы, которые я Вам уже объясняла».
«Я — разум?» — воскликнул он более настойчиво, всё ещё крепко держа её руку в своей. «Поистине, Ваши причины отказа были совершенно неразумными. Вы боялись, что новый союз собьёт вас с пути истинного и отведёт от вашего искусства. Как будто не моя главная забота — взращивать и развивать Ваш талант! Если бы Вы захотели писать во внутренних районах Африки или на берегах Северного Ледовитого океана, я бы с радостью взял с собой Ваш зонт и складной стул, папку и коробку с красками, и был бы доволен, если бы Вы лишь изредка поглядывали на меня, отрываясь от работы. А что касается Вашей обязанности завершить образование Вашей дорогой дочери…»
Он с тайной радостью заметил, что его слова воздействуют: ее опущенные глаза слегка дрожали, рука, которую он сжимал, стала влажной и холодной, а сердце явно бешено колотилось в груди. Но неосторожное слово о дочери все испортило.
«Дитя моё! Моя Мартина!» — закричала она, внезапно вырвавшись из его объятий. «Я, злая, нерадивая мать! Я слушаю Ваши бессмысленные разговоры, как будто на моём сердце нет ни малейшего беспокойства! Боже, наступила кромешная тьма, дитя моё, заберите свои драгоценности, и если Вы можете проявить ко мне хоть немного дружелюбия…» Она сорвала с шеи ожерелье, поспешно сняла гребень и серьги, и едва успела закончить, как снаружи раздался жалобный крик и вой, за которыми тут же последовал отчётливо слышимый крик ужаса мальчика: «Синьора! О синьора! Помогите! Ради Бога! Помогите!» Она бросилась к окну.
«Бенедетто!» — закричала она в ночь.
«О, синьора!» — последовал ответ. «Они ушли, лошадь, карета и синьорина исчезли! Пропали! Все потеряно. Мой отец убьет меня! Иезус Мария и все святые! Я должен умереть!»
Он бросился на землю и прижался рыдающим лицом к лужайке, не слыша ничего из того, что что кричала испуганная женщина из окна. Затем она быстро повернулась к своему другу.
«Пойдем», — прошептала она сдавленным голосом. «Помоги мне увидеть, как содрогнутся небеса и земля, чтобы найти моего ребенка. Твой слуга должен обратиться к соседям; мы прочешем всю округу. Это невозможно — о, это ужасно! И я… пока ее похищали, пока она плакала и рыдала, я могла…»
«Мой дорогой друг», — заверил он ее, — «не волнуйтесь понапрасну. Учтите, что банды разбойников, подобных тем, которые занимаются похищениями ради выкупа на Сицилии, в этом мирном месте не существуют. Хуже всего было бы то, что, поскольку мальчика не было с ней, Мартина могла бы отправиться на прогулку одна и не смогла бы удержать неугомонное животное. Поэтому оно могло бы убежать дальше в сельскую местность, чем ей хотелось бы. Но в конце концов, оно удовлетворит свою прихоть и соизволит снова пойти пешком. И, если мы сможем выдержать еще десять минут этой, безусловно, неловкой неопределенности…
Он объяснял ей все это, пока она, дрожа от волнения, спешила по комнатам к лестнице. На полпути она сделала неверный шаг и ей пришлось держаться за него, чтобы не упасть. На мгновение она посмотрела ему в лицо, которое, хотя и было спокойным сердцем, тем не менее выдавало искреннее сострадание к душевным страданиям бедной матери и беспокойство по поводу того, что от нее, возможно, не потребовали слишком многого.
«Верните мне моего ребенка целым и невредимым», — прошептала она, — «и я сделаю все, что Вы хотите!»
Затем она вырвалась из его рук, спустилась по лестнице и, словно сумасшедшая, выбежала из дома на луг, где Бенедетто все еще лежал на земле в отчаянии и сколько его ни трясли, ни расспрашивали, не мог дать внятного объяснения тому, что с ним произошло. Возничий регулярно издавал тот странный естественный звук, которым итальянские возничие подгоняют своих лошадей, а длинный шнур кнута разминал шею проворного животного. Вокруг царила возвышенная тишина римской ночи, а глубокое, широкое небо сияло звездами, которые иногда вспыхивали, словно развевающиеся языки пламени, а затем снова безмолвно гасли.
Внезапно возница повернулся на полпути к молчаливой фигуре и сказал: «Осталось всего пять минут! Дорогая, было бы хорошо, если бы ты взяла себя в руки и вытерла слезы. Если я верну тебя маме в таком состоянии, она будет в ужасе и подумает, что ее ждет сюрприз, гадая, что с тобой случилось». И я сомневаюсь, что это покажется столь же ужасающим строгой матери, как её совестливой дочери, когда та позже узнает, кто украл её ребёнка. Не то чтобы я держал на тебя обиду! Лучше немного переборщить с совестью, чем «недоборщить». Но тебе, безусловно, следует переложить всё бремя вины на меня и не думать обо мне слишком плохо, если это не поставит меня на колени. Возможно, добрая мать испытала небольшой страх, даже несмотря на то, что ей предложили утешение. Но она всё ещё легко отделалась, и подумайте вот о чём: ни одна операция не обходится без насильственного вмешательства в хрупкий организм. Разлука дочери с матерью всегда сопровождается большой душевной болью и множеством слёз. Когда им обеим, наконец, помогают…
«Больше ни слова!» — раздался слабый ответ из угла повозки. «Я знаю всё, что ты можешь мне рассказать, Олаф. Я уже простила тебя; но это меня не утешает, потому что мама, должно быть, чуть не умерла от страха, а я не настаивала, как только пришла в себя, чтобы мы вернулись». «О, Олаф, это всё, что ты смог придумать? Неужели нельзя было поступить мягче?»
«Эй! Эй!» — воскликнул молодой человек, цокнув языком, а затем снова заговорил в карете: «О чём ты говоришь, выдумка? Всё это было чистым божественным вмешательством; путь Провидения на этот раз привёл тебя в долину Эгерии, а затем прямо в Кампанию. Разве я не говорил тебе, что в своём недоумении я почти решил во время твоей следующей авантюрной поездки по пустыне устроить тебе засаду нескольких честных бандитов, которым я заплатил, чтобы с помощью моего старика мы могли устроить грандиозную комедию спасения и таким образом убедить маму в нашей правоте? Конечно, это было только на крайний случай, что более мягкого пути к нашей цели не было, ибо это напугало бы тебя совсем иначе, чем сегодняшняя уловка».
«Когда я увидел, как ты катишься сегодня днем, что это, если это не перст Божий! — сказал я своему сообщнику. — И разве ты сама не признавала, дорогая, что твой собственный тонкий палец сделал все возможное, ведь он подчеркнул Эгерию в программе исследования? Так что, если ты хочешь быть хоть немного прекрасной и, хотя бы наполовину такой же нежной невестой, какой нежной дочерью ты являешься.»
Он не смог договорить. Внезапно издалека раздался громкий крик: «Экколи!* Вот они идут. Слава Богу!», а затем более бодрый голос: «Мартинхен! Дитя! Это действительно ты?» Олаф быстро обернулся и увидел три темные фигуры с факелами: мать невесты, господина Матиаса и слугу, которые спешили к ним. Еще пять секунд, и дочь лежала на руках у матери, обе были так переполнены радостью, что долго не могли говорить, рыдая и всхлипывая.
Олаф спрыгнул с лошади, бросил вожжи ошеломленному мальчику, который смотрел на него, а затем обменялся многозначительным взглядом со своим союзником. Однако почтенный сенатор был так тронут радостью момента, что не смог просто пожать руку, а тепло обнял своего юного друга и прошептал ему на ухо: «Поздравляю!» — так же тихо ответил Олаф. «Теперь моя очередь. Не подведи меня, если станет опасно».
Затем, с абсолютно непринужденным выражением лица, он подошел к двум дамам, которые все еще обнимались и прижимались друг к другу, словно боясь посмотреть друг другу в глаза, и сказал самым веселым тоном: «Милостивая госпожа, Вы будете удивлены, обнаружив меня здесь, в этой ночной глуши, совершенно неожиданно. Особенно в качестве недавно назначенного профессора политехнического института, как я имею честь представиться, кажется странным бродить по римской Кампании и загонять заблудившихся лошадей обратно к месту их службы. Однако дело довольно простое. Мой друг, сенатор Матиас, нанял меня в качестве технического консультанта для руководства раскопками на его земле».
«Вы, господа, знакомы друг с другом?» — воскликнула фрау Мета, взглянув на своего друга, в котором зарождался целый мир взаимопонимания. Но Олаф заговорил первым, опередив своего смущенного сообщника, который подбирал слова.
«Знакомый путешественник!» — небрежно заметил он. «Я познакомился с господином Матиасом во время учебной поездки по Умбрии и не смог устоять перед его дружеским предложением поехать с ним в Рим, чтобы представить отчет о его поездках. Сегодня, поскольку был выходной, мы отмечали праздник, и я хотел использовать свободное время для прогулки по Кампании. Представьте мое удивление, когда я вдруг увидел лошадь, тянущую телегу, в которой крепко спала молодая женщина. Подозрительно выглядящий мужчина забрался под сиденье возницы и изо всех сил хлестал бедное животное кнутом. Очевидно, он планировал похищение».
«О, уважаемая госпожа, оставлять прекрасных юных девушек на произвол судьбы в этой очаровательной пустыне небезопасно. Если бы вы видели, как ликовал разбойник после успешного нападения, как он скривил лицо, решив не успокаиваться, пока не доставит свою спящую добычу в безопасное место! Но вдруг в карете поднялась суматоха. И, когда я услышал ужасные вопли и крики о помощи — голос был мне не совсем незнаком — поистине, мадам, я хотел бы передать этого негодяя в самый строгий суд, даже в ваш собственный, за его гнусное деяние.»
«Но ваша дочь сама умоляла его помочь, и тогда я проявил милосердие, остановил мчащуюся на большой скорости повозку, резко дернув за вожжи, и направил ее обратно домой. И вот мы здесь, дорогая мама, совершенно целые и невредимые, если не считать пережитого испуга, и я надеюсь, что эта история ограбления останется в Вашей памяти лишь как забавное приключение. Позвольте мне, в награду за мой спасительный поступок, поцеловать Вам руку.»
Не дожидаясь ответа, он схватил руку фрау Меты и почтительно поднёс её к губам. Мартинхен отвернулась, чтобы вытереть слёзы, а господин Матиас был занят пестрым конём. Ни один из них не произнёс ни слова. Но, когда Бенедетто снова сел на козлы, и взял кнут и вожжи, мать, которая не проявляла ни малейшего интереса к рассказу о захватывающей истории похищения, сказала довольно резким тоном: «Мы хотим, как можно скорее вернуться домой, дитя. К сожалению, я не могу предложить профессору место в карете. И, полагаю, у тебя ещё есть дела здесь. Так что, до свидания!»
Олаф поднял дам на руки и Мартинхен, незаметно пожал руку. «Мои каникулы заканчиваются через восемь дней, после чего мне нужно начинать свою профессорскую деятельность», — спокойно сказал он. «Поскольку я нужен здесь, я не буду беспокоить дам; только завтра утром я хотел бы позволить себе спросить, как у вас дела. Надеюсь, вы будете крепко спать после этого небольшого эмоционального потрясения…»
Он снял шляпу, подошел к козлам и пожал мальчику руку. «Давай, парень, — весело крикнул он, — и доставь дам так же благополучно, как и я! Felice notte!»* Маленькая лошадка рванулась рысью, и вскоре пробежала по проселочной дороге и свернула на Аппиеву дорогу. Затем мальчик на мгновение обернулся, подмигнул дамам и сказал: «Прекрасный господин, этот незнакомец! Смотрите! Вот что он мне дал!» И он разжал свой маленький коричневый кулачок, в котором сжимал блестящую золотую монету.
______________________________________
Двое, которые так радостно и со слезами на глазах радовались воссоединению, завершили долгий путь через город в глубоком молчании. Дома они обнаружили свою обычно уютную гостиную темной и неприветливой. Несколько гостей, пришедших вечером, уже ушли, а дамы так и не появились. На столе стоял небольшой ужин, к которому никто не притронулся. Мартинхен съела лишь немного хлеба и пригубила вина, а мать отказалась и от этого, пожаловавшись на сильную головную боль, и сразу же легла спать. Когда дочь последовала за ней, она обнаружила, что мать уже крепко спит, поэтому поспешила раздеться и, как можно тише, выключив свет, забралась в кровать, которая, отделенная лишь узкой щелью, стояла рядом с кроватью матери.
Она не успела полежать и десяти минут, как услышала, как мать выпрямилась и со вздохом сказала: «Если он придет завтра, можешь принять его наедине, дитя, и сказать ему, что считаешь правильным. Признаюсь, я не могу простить его так скоро за то, что он навязал мне новый подход на год раньше, чем я хотела, несмотря на его торжественное обещание. Между тем, я вижу, что ничего нельзя поделать; мои благие намерения оказываются напрасными, молодость не может быть добродетельной, и полагается только на Бога. Если у вас ничего не получится, я yмываю руки. После этих материнских слов, строгих по форме, но от этого глубочайших по содержанию, наступила короткая тишина. Внезапно, однако, фрау Мета почувствовала, как задрожала ее кровать. Мартинхен вскочила с кровати, села на мамину кровать и, обняв ее обеими руками и прижавшись лицом к ее лицу, осыпая ее губы и щеки нежнейшими поцелуями. «Мамулечка!» — воскликнула она, и лишь в самые торжественные часы с ее губ сорвалась знакомая фраза: «Ты самая лучшая, самая драгоценная мама на свете!» «Нет, я не могу с этим смириться; я знаю, что тебе больно, что тебе тяжело, что ты рассчитывала на то, что мы останемся вместе еще на год, и ты могла бы заниматься своим ремеслом и при этом учить меня всяким полезным вещам для моей упрямой головы. А теперь ты хочешь от всего этого отказаться. Мама, твоя небесная доброта, если бы ты только знала, как тяжело она давит на мое сердце, ведь я заслуживаю ее меньше, чем когда-либо! Но теперь ты все узнаешь, и даже если тогда ты не будешь на него сердиться, и все равно согласишься…»
«Дитя мое», — прервала мать бурное признание, — «больше ничего не говори. Я ничего не хочу знать, ничего, кроме того, что уже могу сама собрать воедино. Думаешь, я поверила хоть слову из всей истории с ограблением или из-за причастности к раскопкам? Я бы точно никогда не подумала, что господин Матиас способен на такие хитрые уловки; он слишком открыт и честен для этого, и давно перерос юношеские глупости; и все же…»
Она замолчала. Мартинхен тоже молчала. Она не знала, нужно ли против воли рассказывать матери обо всем случившемся. В конце концов, она уже значительно успокоила свою совесть. Поэтому она выбрала срединный путь, взяла руку доброй женщины и осыпала ее поцелуями. Хотя свет был выключен, и в комнату проникал лишь слабый свет уличного фонаря, она вдруг заметила на этой руке странное широкое золотое кольцо, которого раньше никогда не видела.
«Мама!» — вдруг сказала она более спокойным тоном. — «Что это за кольцо на тебе? Я никогда раньше такого не видела». Мать отдернула руку и отвернула лицо. «Давай теперь спать!» — сказала она. «Завтра я расскажу тебе, как до этого дошло. Сегодня я слишком устала. Спокойной ночи, дитя!» Мартинхен еще раз поцеловала ее и послушно скользнула обратно в постель, молча удивляясь этой странной тайне. Но едва она успела снова устроиться, как услышала, как мать снова села.
«В конце концов, все к лучшему», — тихо и нерешительно сказала она, — «ты сегодня все поймешь. Да-да, молодость не знает добродетели, но и возраст не защищает от глупости: сегодня вечером я обручилась с господином Матиасом!»
С радостным криком дочь во второй раз вскочила с постели, бросилась к матери и, опустившись на колени рядом с ней, сжала её руку и страстно прижала её к губам. «Мама!» — воскликнула она. — «Теперь всё хорошо, теперь я могу наслаждаться собственным счастьем, и ты должна простить моего Олафа за то, что он причинил тебе столько слёз». Можно ли злиться на разбойника, который возвращает украденное и даже дарит тебе сокровище?»
Примечания переводчика
• Meta Sudans — известная историческая достопримечательность в Риме (монументальный античный фонтан у Колизея). Название переводится с латыни как «потеющий конус» или «источающий воду столб» (вода сочилась по его поверхности).
• Abboccamento - (итал.) свидание
• Аппиева дорога» - одна из древнейших улиц Рима.
• Domine, quo vadis? – Куда идешь, Господи ( из Библии)
• Eccoli (итал.) Вот они
• В VI веке Церковь была посвящена Святому Урбану, епископу и мученику (его следует отличать от одноимённого папы, который также умер мученической смертью в 230 году). ... Внутренний вид церкви Сант-Урбано (храма Вакха) в Риме на Форуме.
• Растение, которое в народе называют «Волосы Венеры», или Адиантум (лат. Adiantum capillus-Veneris).
• А.Мандзони – итальянский писатель (1785—1873)
• A la disposicion de Usted.(исп.) – В вашем распоряжении)
• Felice notte! (итал.) - Доброй ночи!
Пауль Хейзе Талантливая мать
© Copyright: Ирина Назарова 2, 2026
Свидетельство о публикации №226103101705
Свидетельство о публикации №226103101705
Рецензии