24. Недотрога-кошка и ее тихое да

Ира часто рассказывала Бусе про Найду — не потому, что боялась забыть, а чтобы не дать воспоминаниям поблекнуть.

И вот сегодня, глядя в окно на листопад, она вдруг вспомнила, как Найда обожала осень. Для неё это было время, когда весь двор превращался в огромную шуршащую подушку. Листья падали, кружились, ложились под лапы — и каждый раз Найда думала: «Вот сейчас я соберу их все в одну кучу, а потом прыгну сверху и сделаю самый громкий „плюх“ в мире!»

Но в тот день листья будто не хотели собираться. Они разлетались, кружились и словно смеялись над её планом. Найда уже начала немного грустить, когда рядом появилась Ира.

— Ты чего нос повесила? — спросила Ира.
— Да вот… хотела кучу собрать, а они не слушаются, — вздохнула Найда.
— А может, не надо их заставлять? Пусть просто кружатся, — предложила Ира. — Смотри: они как маленькие золотые самолётики. Каждый летит туда, куда хочет.

Найда посмотрела. И правда: листья не убегали — они танцевали. Тогда она перестала их гонять. Вместо этого побежала рядом с Ирой, подставляя нос ветру, и вдруг поняла: мечта не обязательно должна быть про кучу опавших листьев. Мечта может быть про то, чтобы бежать и чувствовать, как шуршит под лапами целый мир…

Окончив рассказ, Ира тихонько вздохнула — будто вместе с этими словами из груди ушло что-то тяжёлое, а вместо него осталось только тёплое шуршание осени. Она не стала ничего добавлять, просто посидела, глядя на ворох листьев у подъезда. Косой солнечный луч лёг на сухие листья, и они вспыхнули тёплым янтарём — будто сами хотели напомнить: здесь было счастье, и оно никуда не делось.

Буся не прыгнула к ней на колени и не замурчала громко. Она будто нарочно делала вид, что куда больше её интересует кусочек тени у двери. Но потом чуть повернула голову — словно прислушалась к чему-то невидимому — и тихо, одними усами, будто кивнула: «Да. Она тут была. Прямо вот тут стояла, собиралась прыгнуть в кучу».

Ира улыбнулась — не широко, а по-домашнему, как улыбаются, когда понимают: память не обязана быть грустной. Она может быть как этот вечер — прохладный, тихий, с запахом сухих листьев и мокрой коры, с тем чувством, когда знаешь, что ты не один, даже если рядом только недотрога-кошка, которая всё равно по-своему тебя бережёт.

— Знаешь, Буся, — тихо сказала Ира, — иногда достаточно просто помнить, что кто-то очень любил шуршать листьями.

И Буся, будто соглашаясь, чуть дёрнула ухом — и снова уставилась в тень. Но теперь уже не так строго, а будто там, в этой тени, ей было уютно сидеть и слушать, как Ира шепчет про Найду.

Для Буси ведь это не просто рассказ: она иногда видит то, что другим не видно, и может тихо шепнуть: «Она тут была. Прямо вот тут стояла». И от этого Ире становилось не грустно, а как-то спокойнее. Потому что Найда не исчезла совсем. Она осталась в этом шуршании, в этих словах, в том, как Буся кивает, будто подтверждает: да, всё так и было.