Бес-масса

(Тетрадь в тринадцати узлах)

Эту тетрадь можно читать подряд, как ведёт дорога. Можно против солнца — с конца к началу. Можно по узлам: свяжите куски, где звучит число, с теми, где входит женщина, — получится петля; станьте внутрь неё и начинайте откуда угодно. Каждый способ врёт на свой лад. Мне ближе третий, потому что я сам уже не помню, что было в каком порядке. От этой записи останется то, что от неё останется. Смело вырывайте.

I
Уголь нашёл подбородок сам. Я тогда понял это по звуку — штрих в темноте шуршал увереннее, чем днём при окне. Три часа рисовал, не видя собственных пальцев, и к рассвету на листе было больше лица, чем удалось когда-либо при свече. Глядеть пришлось в щель между занавесками: там сидел человек, составленный из нескольких людей, и все они ссорились. Утром К. сказала, что лицо красивое и что она его знает. Знать она его не могла. Его не существовало ещё вчера в час, когда легли.

II
В омнибусе ехал полный салон приятелей моего знакомца — так мне показалось по усмешкам. Морщины разъезжались и никак не совпадали с лицами. Позади меня толстяк откинулся, и затылок его стал маской смерти, через которую просвечивал кто-то весёлый. Я достал клочок билета и принялся их списывать, и всякий раз, когда поднимал глаза, черты менялись местами, как карты в колоде, которую тасуют втроём. Проводник сказал: «Вам, господин, не угодишь — вы доедете в четвёртый раз». Я ехал первый.

III
У станции «Боро» сидела женщина, тонкая и прямая. Она не пила; она перебирала номера прошлого как чётки: даты, суммы, номера без номеров. Когда она называла число, в комнате, как при порыве сквозняка, поднималась пыль, встававшая облаком из давно заколоченного флигеля во дворе. Никто ничего не замечал, только один пьянчужка вежливо отодвигался вместе со стулом. Я спросил, чего она хочет. Она ответила жестом: рукой — описала сферу и сжала её в кулак, мол, целиком, всё. Мне стало ясно, что её дом у нас в головах, а крыша у этого дома давно уехала в сторону моря. Она была вольна настолько, насколько вольны мёртвые, и по этой причине держала всю палату за горло, вернее — за середину места, где вместо горла стояла бы теплая лампочка.

IV
Г. рассказывал, как заблудился в снегу и мёрз до отчаяния, когда впереди проступил коттедж и в нём — пожилой человек в костюме вековой давности, который налил ему вина и показал дорогу. Наутро они с товарищем вернулись туда за благодарностью: занесённая снегом делянка, ни фундамента, ни тропы, лишь следы двуколки и лошадиный навоз, остывший часов двенадцать назад. Г. с тех пор утверждает: благодарность, оставленная без адресата, гниёт, как и все долги, — и в ней есть свой болотный вкус. Я спросил, чем он расплатился. Он сказал: «Остался далёк от неё». Это был единственный разговор, после которого я всю неделю рисовал не трогаясь с места.

V
В пабе с глубоким вырезом у буфетчицы — с высокой температурой праздничного пара — он вспомнил отца Иосифа, итальянца-ломовика: тот выкладывал свои испражнения в мешки по строкам и говорил сыну: «Придёт день, когда всё это станет золотом». Иосиф умер под Рождество; мешки вскрыли — внутри, по весу, больше тысячи фунтов стерлингов. Всё было бы прекрасно, если бы сын однажды тайно не подсыпал туда своего. Оно вспыхнуло золотом в ту же ночь, сын сошёл с ума, и с тех пор по Брикстону ходит человек, который заливает, что всё, вынутое из человека, кончается где-нибудь на чьём-нибудь счёту — с процентами.

VI
К. вырезала из бруса такой подсвечник: покуда глаз бегал поперёк, мелькали ручки, витки, полированные углы — простая вещь. А стоило отступить к двери, начиналась женщина. Потом Г. другой свечой обнаружил в той же вещи быка; ещё кто-то — стог. Теперь вещь стоит в углу, и мы не зажигаем её два года, потому что боимся: какой бы силуэт ни вышел наружу последним, тот нас сожжёт вместе с комнатой. Есть формы, от которых требуется только одно: смотреть дольше всех соседей. Кто выдержит взгляд вещи, на том вещь останется.

VII
Г. носил на пиджаке маленький череп, которому давно нашлось место: над затылком — слово, под подбородком — перекрещенные ключи. Он снимал этот значок дважды: в день, когда Ш. сказала ей «нет», и в день, когда умерла. Оба раза значок терялся и возвращался в петлицу сам. Я спросил: «Ключи от чего?» Он ответил: «От обеих сторон одной двери. Дверь одна, сторон две; ключи разные; не перепутай». Я перепутал. С той поры мне снятся комнаты, в которые я вхожу с изнанки.

VIII
Формула монет. Он чертил знак углем на обратной стороне счетов, давал ему истечь в забвение — и деньги приходили оттуда, откуда их не ждали: долг возвращался после семи лет молчания, покупатель находил картину, о которой никому не было рассказано. Секрет, говорил он, в полном принятии: чем глубже согласие с тем, что хочешь, тем дешевле цена. «Всем воздаётся полная вера, только фигуранты меняются». Потом он уточнил, и здесь я записал дословно: «Вера — это тоже узел. Когда развязываешь его, узел остается внутри верёвки, но уже со стороны назад». Спросить, со стороны чего, я не решился.

IX
Кошмар об алтарной росписи на автобусной стене. Босс подвёл новенького к стене, за которой находился весь бульвар: вещи уверенно становились теми, кого он вспоминал, — до утра, пока держится память. Дальше начиналось пекло течения: каждая частица лица имела собственную жизнь, отдельный кредит, отдельную молитву. Целое держалось тем, что части его ненавидели друг друга с той уравновешенностью, которой рынок ненавидит рынок. Внутри каждого человека — соты; в каждой ячейке — рой, считающий себя единственным; в общем пчельнике есть тот, кто спит. Пока спящий спит, мы считаем, что мы — это мы. Знакомец мой называл это словом «фавеола» и смеялся, как над клеткой, в которой вырос.

X
«Тьма меня не обижает, — сказал Г., когда мы вышли под самый конец грозы. — Тьма — это степень света, а свет — степень тьмы. Обе измеряемы числом оборотов угля по бумаге». Он медленно шёл впереди меня. Начался дождь, и мы не спрятались; он молчал долго и сказал потом: «Я столько же успеваю нарисовать во сне, сколько наяву; видимость меня не кормит». Из его карманов выпала та самая заметка о мёртвой вазе. В ней описывалась простая японская ваза за три шиллинга, создающая всасывание, способное вздуть плоть до уродства. «Увы! — добавлял он. — Все уловки ненужны, кроме тех, чья необходимость уже изъяснена жадной верой». Я эту записку так и не вернул.

XI
В одном городе на юге — здесь название излишне и не указано умышленно — луна стояла так низко, что над ней было тесно от звёзд: звёзды подходили ближе, чем в любом каталоге, и были неубедительны из-за величины. Под луной в саду стояла чёрная статуя зверя, давно не имеющая ни народа, ни молитвы. «Мне показалось, — рассказывал Г., — что из неё смотрит моё прежнее царство, из тех царств, где я ещё ходил на четырёх. Мы поменялись приветствиями. С тех пор двери моей комнаты открываю веником». Я заметил, что это противоречит его теории двери с двух сторон. «Так и есть, — ответил он. — Противоречие и есть ключ» (см. VII).

XII
Птица вошла к нам в комнату через будуар — то есть её уже принесли, когда она входила. Тонкая и прямая, она запирала дверь рукой, в которой было на четыре пальца меньше, чем положено рукам, и больше, чем перьев. В этом доме у всех съехала крыша, моя комната не была исключением, она лишь дольше всех выдавала себя за укрытие. Между нами установился порядок: я ходил из угла в угол по её следам, она думала за двоих и изрекала невнятное, бросая свои слова на доски, и они там лежали, тяжёлые, как угли; вздымала облака в комнату, и облака открывались на крышном свидании с небом. Все взмахи её были свободны, потому что были безуспешны. Умереть при ней было нельзя: смерть стояла снаружи и ждала уступки. Через годы мне стало ясно, назначение всей этой музыки: впустить света столько, чтобы в конце концов с могилы поднялась первая на свете звезда — не первая по счёту, а та, что была зажжена прежде остальных.

XIII
Список. Сто семь полотен, которые я переписал любовно, шрифтом, каким пишут завещания. Потом перечитал и понял, что за этим списком находится лишь обещание: раз уж всё названо, то и пережито, то значит — утраченная часть. Всё, что названо, выходит из танца. У нас с Г. был спор: он говорил, имя — это узел, держащий вещь в тебе. Может быть. Я всё-таки отнёс список в ванну и сжёг его вместе с куском мыла, по одной записи за раз, и пламя было ровным, и мыла было мало. Наутро Г. прислал открытку: «Не против ли вы прийти в четверг — мне нужно сто семь новых названий?». Я пришёл. Он подал мне крест-на-крест сложенный лист, на котором были только четыре слова, написанные его неуверенным почерком: тем, кто остановился, отмена. В чём именно — он так и не уточнил. Я взял череп с пиджака, молча, и отнёс к реке, и опустил в воду вместе с ключами. Ключи к двери плыли сами по себе, под водой, не теряясь в ней. Двери никто не видел. Мне полагается теперь каждый вечер открывать дверь с изнанки; остаюсь я в этом доме или нет — рассказывать не стану даже списку, который, быть может, всё ещё пишется сам.

Читать снова, иначе, под косой угол света.