Надо ли бояться?

  Солнце с трудом пробивалось сквозь узкие окна царских палат. Воздух казался густым и плотным от запаха воска, старого дерева и золы. У каждой низкой двери неподвижно застыли стрельцы — в длинных кафтанах, с бердышами на плече. Их лица были похожи на каменные, будто вырезанные из тёмного дуба маски. Не моргали, не шевелились — только время от времени переступали и поводили взглядом по сторонам. Металл тихо звякал, напоминая, что здесь слово царя — закон, основанный на силе, и держится на остриях личной охраны и преданных бойцах.

  Иван Васильевич сидел на потемневшем от времени резном троне, пальцы его скользили по изящным костяным фигурам шахматной доски редкой красоты, стоявшей подле. Царь не любил суеты, не терпел лишних слов. Игра потому и увлекала его.
  Пред ним, стоя на коленях, склонились двое — Барма и Постник. (Для тех, кто не в курсе - зодчие). Их спины были согнуты так низко, что лбы касались пола. Они не поднимали глаз на царя, боясь, что он тут же увидит плескавшийся в них бездонный страх.

  — Встаньте! — голос царя прозвучал негромко, но от этой тишины по залу будто пробежал ледяной сквозняк. Бердыши стрельцов похолодели. — Говорят, вы хорошие, почти лучшие мастера. Говорят, можете  сотворить такое, что Москва станет дивом для всего света. А я не люблю див без пользы. Мне нужно чудо, которое будет стоять веками и напоминать всем, кто здесь хозяин.

  Мастера подняли головы — чуть-чуть, ровно настолько, чтобы видеть царские глаза, холодные и колючие, как осколки льда в свежей проруби. Барма судорожно-торопливо сглотнул, а у Постника непроизвольно сжались кулаки. Да так, что побелели костяшки.

  — Государь… — набравшись храбрости, начал Барма, и голос его дрогнул. — Страшно нам. Вдруг не выйдет диво, вдруг не угодим очам царским… Постник быстро  метнул на на товарища испуганный взгляд и ниже опустил глаза.

  Царь резко отодвинул доску, фигура белого короля упала и прокатилась по полу, звякнув о камень. Стрельцы у дверей синхронно шагнули вперёд и застыли в готовности, ожидая только знака. Зодчие вздрогнули.

  — Страх, — медленно и негромко произнёс Иван Васильевич, наклоняясь вперёд, — это тень: она всегда рядом, особенно когда солнце высоко. Но тени не строят города на века. Тени не возводят соборы. Они, ничтожные, только шепчут: «Не сможешь».  А ты, мастер,  ответ держи твёрдый: «Глаза пусть боятся, а руки делать будут». Запомни! Пусть твои глаза боятся — мне не жалко. Для царя главное, чтобы руки твои не знали страха. Всё!
  Царь неторопливо спустился с трона, поднял упавшую шахматную фигуру. Посмотрел на неё, будто видкл впервые, поставил на доску и усмехнулся чему-то.

  Мастера торопливо  переглянулись. В их взглядах было всё: и ужас перед царским гневом, и гордость от того, что им доверили такое дело, и тихая надежда, что их труд переживёт и этот холодный взгляд, и эти тяжёлые бердыши у дверей. Они выдохнули с надеждой и задышали ровнее.

  — Так и будет, государь, — решился на ответное слово Постник, подняв голову. — Глаза пусть боятся. А  руки  - сделают.

  — Вот и славно, сделайте лепно! — кивнул царь, снова беря в руки шахматную фигуру и задумчиво крутя её между пальцами. — Если руки у вас дрогнут — я найду тех, у кого не дрогнут. Но если глаза у вас перестанут видеть… — он не закончил фразу, но тишина в зале стала такой плотной, что её можно было резать ножом.

  И всё же, как ни страшны были эти слова, легенда о том, что царь приказал ослепить мастеров, чтобы они не повторили такую красоту, — не более чем яркий, но исторически недостоверный миф, который прочно вошёл в культуру благодаря стихотворению Дмитрия Кедрина «Зодчие». Нет ни одного документального свидетельства, что Барма и Постник были ослеплены. Напротив, источники говорят, что Постник продолжал трудиться и после возведения Покровского собора — участвовал в строительстве Казанского кремля, ставил стены, клал кирпич, доказывая, что мастерство не гаснет от угроз.

Но в ту пору, когда страх был такой же привычной вещью, как хлеб на столе, а каждый царский взгляд мог стать приговором, достаточно было одного намёка, одной недоговорённой фразы, чтобы молва разнесла историю по всей Руси. И потому, когда над Москвой поднялся пёстрый, словно сказочный, собор — Покровский, — люди шептались: «Видно, царь велел ослепить мастеров… иначе как бы он удержал такую красоту только для себя?»

А мастера, стоя у подножия своего творения, только переглядывались да тихо улыбались — не зло, а устало, по-человечески. Они-то знали: красота не удерживается страхом. Она держится руками. И если глаза боятся — руки всё равно должны делать. Так и пошла по свету поговорка, родившаяся не из жестокости, а из труда, не из приказа, а из тихого упрямства тех, кто, несмотря ни на что, продолжал класть камень к камню, пока над Москвой не встал собор, который и сегодня заставляет замирать от восхищения.