Возвращение пощёчиной

             Иришка обожала момент, когда поезд наконец трогается. Все эти дорожные хлопоты — успеть на вокзал, заскочить в вагон с сумками, найти своё место, разложить постельное бельё — оставались позади. Проводник закрывал дверь, колёса начинали свой мерный стук: тук-тук, тук-тук... В купе повисала особая, доверительная атмосфера. Здесь ты встречаешь попутчиков на целые сутки, а в дороге, под чай в гранёных стаканах, всегда тянет на искренность. Иришка любила слушать приключения из жизни других людей. К её удовольствию, в купе она оказалась всего с одной попутчицей — женщиной лет шестидесяти.

            Они познакомились. Женщина какое-то время сидела тихо, задумавшись, а потом негромко сказала:
— Еду в поезде, новый вагон, кондиционер работает, хорошо, прохладно... А почему-то вспомнила свою юность и Самарканд. Конец мая. Жара там в это время стояла уже знатная, удушливая.
Она помолчала, глядя на то, как в стакане Иришки покачивается от движения поезда темный чайный настой, и добавила с тихой, едва заметной улыбкой:
— Знаете, парадокс. Сижу в комфорте, а память подсовывает ту духоту. Наверное, тело помнит не комфорт, а моменты, когда ему было по-настоящему тяжело. Или не тело...
Иришка придвинула к себе стакан, чувствуя, как за окном сгущаются первые вечерние сумерки. Тема её зацепила.
— А что же тогда, если не тело? — мягко спросила она, приглашая попутчицу к откровению.

           Женщина перевела взгляд с окна на Иришку. Глаза у неё были удивительные — глубокие, спокойные, какие бывают у людей, которые не только много читали, а сами   много пережили.
— Знаете, — попутчица вздохнула, словно решаясь на сложный шаг. — Людям ведь свойственно всё объяснять логикой. Биологией, физикой, химическими процессами в мозгу. Нам так безопаснее. Кажется, что если мы дали явлению название, то мы его приручили. А я вот с возрастом стала думать: а что, если наше тело — это просто… ну, скажем, скафандр? Или инструмент? Вот как этот поезд для нас сейчас. Мы в нём едем, но мы — это не вагон.
— Вы имеете в виду Душу? — Иришка интуитивно озвучила то слово, которое повисло в воздухе купе. Она сама не раз ловила себя на подобных мыслях, но вслух об этом заговаривали редко — слишком странной, слишком «ненаучной» казалась эта тема в обычной жизни.
— Именно её, — кивнула женщина, и её голос стал ещё тише, почти заговорщицким. — Только не в том смысле, как об этом благостно пишут в книгах. А как о чём-то очень реальном, осязаемом, у чего есть своя воля. Вы замечали, как иногда внутри словно включается чужой, высший режиссер? Разум кричит одно, а ноги сами несут тебя в другую сторону, и только спустя годы ты понимаешь: это Душа спасала себя.
Она сделала глоток, и тепло гранёного стакана словно передалось её голосу:
— Я ведь почему Самарканд вспомнила… Именно там, в том удушливом мае, со мной случилось кое-что, о чём я тридцать лет молчала. Боялась, что за сумасшедшую примут. Не каждому ведь расскажешь — люди не знают, как реагировать на то, что не вписывается в их картину мира. А сегодня почему-то хочется рассказать. Вам.
Иришка затаила дыхание, боясь нарушить это хрупкое купейное доверие.

              Женщина поставила стакан на столик и начала свой рассказ:
— Я тогда училась в институте. Вот представьте: душный автобус, до дома езды целый час. Оставалось ещё три остановки, но мне вдруг стало совсем не по себе. Все окна были распахнуты настежь, но это не спасало: воздух казался густым и обжигающим. Я решила выйти. Ещё не знала, смогу ли пройти оставшийся путь пешком или пересяду на трамвай — в тот момент мне нужно было просто глотнуть воздуха. Тошнило ужасно.
Выйдя на улицу, я на автомате зашла в ближайший гастроном. Там увидела небольшую очередь за пищевой содой в картонных коробочках. Она мне была без надобности, но я механически пристроилась в хвост. И вот стою я, как вдруг звуки магазина начали отдаляться, стали глухими, словно я оказалась под водой.
Вдруг откуда-то издалека я услышала встревоженные возгласы:
— Девушке плохо!
— Придержи её! Разобьётся!
— Да не держи, положи на пол!
«Ну что это ещё такое? Мне так нехорошо, а тут ещё кто-то падает», — неприязненно подумала я
Легко обернувшись, я увидела метрах в десяти от себя круг из людей. Они смотрели куда-то вниз. Мне стало любопытно. Без всяких усилий, невесомая, как выдох, я приблизилась к ним и заглянула в центр этого круга сверху вниз. Я видела затылки людей, а на мраморном полу лежала бледная молоденькая девушка. Рядом на коленях стоял мужчина — видимо, тот, кто успел поймать её при падении. Лицо девушки показалось мне знакомым.
«Ой, это я, что ли?!» — промелькнуло в голове.

В этот же миг мужчина наклонился и наотмашь ударил лежащую девушку ладонью по щеке. И я мгновенно увидела ту же самую картину, но уже снизу вверх: испуганные, искажённые лица людей над собой. Щека горела.
Мне помогли подняться, начали расспрашивать о самочувствии, предлагали проводить. Кое-как я отказалась от помощи — мне совсем не хотелось что-то объяснять, да и вообще разговаривать. Медленно вышла из магазина. Проходя мимо поликлиники, решила зайти. Пожилой терапевт после осмотра лишь устало вздохнула:
— Какое солнце, деточка? Ты же прозрачная вся, до ручки себя диетами довела! В организме ни капли сил не осталось, вот он и бунтует, отключается.
Дома я честно сказала, что упала в магазине, и пересказала слова врача. Мама только охнула: дочка совсем ничего не ест, надо срочно откармливать непутёвую студентку.

              О том, что я видела, думала и передвигалась без тела, о том, как смотрела на себя со стороны и узнала собственное лицо, а потом вернулась назад, я не сказала никому. Более того — я и самой себе в этом не призналась. Этот опыт лежал далеко за пределами моего тогдашнего понимания мира. Лишь спустя тридцать лет, после увлечения суфизмом, астрологией и теориями о природе Души, моё мировоззрение расширилось. Вытесненное воспоминание наконец обрело форму и было осознано.
И вот, спустя эти тридцать лет, мы сидели с мамой за обеденным столом. Солнце так же заливало комнату, но зной больше не пугал.
— Мам, помнишь, я студенткой упала в обморок в гастрономе? — тихо спросила я, впервые за долгие годы начиная разговор на эту тему.
— Да, конечно, — улыбнулась мама. — Ты тогда пришла бледная как смерть, а доктор ругала твои диеты.
— Я тебе тогда кое-чего не рассказала... Да и сама принять не могла, пока не повзрослела. Знаешь, мам, когда я падала, я ведь не просто отключилась. Я вышла из собственного тела. Стояла в толпе и смотрела на себя со стороны, пока меня не вернули пощёчиной.

           Мама замерла с поднятой ложкой, внимательно вглядываясь в моё лицо. В комнате стало слышно, как настойчиво бьётся о стекло залетевшая в окно бабочка. Я ждала любой реакции: удивления, недоверия, возможно, мягкой маминой иронии — мол, начиталась ты, дочка, своих эзотерических книг. Но мама молчала. Она смотрела в окно, туда, где за стеклом шумела зелёная листва, словно улетая мыслями в тот самый далёкий самарканский май.
— Надо же… — тихо, почти шёпотом произнесла мама, и на её глаза вдруг навернулись слёзы. — Значит, не показалось.
— Мам, ты о чём? — я удивлённо приподняла брови.
Мама повернулась ко мне, вздохнула и накрыла своей тёплой, немного дрожащей ладонью мою руку.
— Доченька, я ведь тебе тоже тогда кое-что не договорила. За тридцать лет так и не решилась. Побоялась, что ты подумаешь, будто у матери от страха за тебя рассудок помутился.
Она обхватила пальцами пиалу с остывающим чаем, собираясь с духом, и продолжила:
— В тот день у меня на душе стало так тяжело, словно каменная плита легла. Места себе не находила, ходила по комнате из угла в угол. И вдруг… воздух в комнате стал холодным. В самый пик самаркандской жары! И в этом холоде я чётко, как тебя сейчас, увидела: ты лежишь на каком-то сером полу, а вокруг колыхаются тёмные силуэты. И такое отчаяние меня взяло, такой дикий страх, что я закричала на всю квартиру: «Господи, верни её! Рано ещё! Верни!» И в ту же секунду меня отпустило. Холод исчез. А вскоре и ты пришла — бледная, замученная, со своим рассказом про строгую докторшу.

          Я слушала маму, и по моей коже бежали мурашки. Пазл, который я собирала тридцать лет по крупицам через суфийские трактаты, внезапно замкнулся. Вспышка боли от пощёчины незнакомца в гастрономе, которая так бесцеремонно швырнула мою Душу обратно в измождённое тело, не была случайностью. Это был ответ. Сила материнской любви и её отчаянный зов сработали как невидимый канат, который удержал меня на самом краю и потянул назад, в земную жизнь.
Я обняла маму. За окном точно так же, как тридцать лет назад, сияло солнце. Но теперь мир вокруг не казался мне просто набором случайных совпадений.

         Попутчица замолчала, переведя взгляд на окно поезда, где проносились вечерние пейзажи, и тихо добавила, обращаясь уже к Иришке:
— Я вот всё с тех пор думаю: если я чувствовала, передвигалась, думала и видела без тела, которое лежало на полу в магазине... То кто же я на самом деле? Тело или Душа? Кому принадлежит наш Мир смертным телам или бессмертным Душам?
Иришка слушала и понимала, что женщина просто хотела выговориться. И она, скорее всего, ничего не придумала — ведь и до сих пор у неё не было рационального объяснения случившемуся, несмотря на все человеческие теории.

31 октября 2026