Названый гость

(По мотивам По)

Ah, distinctly I remember*
В тот год осенняя погода
Cтояла долго на дворе
Зимы ждала, ждала природа

Я отчетливо помню ту преддекабрьскую холодную бесснежную ночь. Как никогда уже не забуду и тот зловещий звук, и тот момент между явью и сном, когда неподъемная голова нависает над текстом и все ниже и ближе к нему с каждым кивком, когда при тусклом свете старомодной лампы усталые глаза то внезапно широко раскрываются, то медленно смыкают потяжелевшие веки, а в сочетании с очередным кивком головы, как бы одобряют явление Морфея, когда сознание погружается в туман то ли раздумий, то ли видений, снова и снова, … и сновидений…

        И вот я уже вижу себя как-будто со стороны - сижу, склоненный перед рукописью будущей книги, укутанный в теплый толстый халат поверх домашней одежды, обложившись справочниками, словарями и древнесоветскими ветхими фолиантами, чтобы в работе над текстом забыться от тягостных мыслей о своей недавней утрате. От воспоминаний о тех днях и ноч-ах, distinctly I remember, о том, как же в тот год все было. Было прекрасно! Но. Боль. Больше ее здесь нет и уже не будет. Никогда. Да, не будет той, которую звали Леонорой. Или Лео. Или Норой. Той, которая просила своих новых знакомых называть ее просто Леной, стесняясь нетривиальности своего имени, а иногда Лерой. Но боль-ше этого не будет. Ни-ко-гда…

Да, именно в этот переходный миг, разделяющий реальность и грезы, раздался какой-то странный и зловещий звук ли, стук ли у входной двери. Он то ли разбудил меня, то ли причудился в дурмане гнетущих воспоминаний о Лео, о Но..? Но нет! Нет же никакого странного звука! Как будто даже скрипучие сучья деревьев сегодня скорбно молчат. Лишь только изредка тоскливо-подвывающий ветер едва ли слышен за окном. О Но, о Лео, поющий о той, которой ну будет уж, нет… Как нет!? Вот же, снова! Словно кто-то уже скребется в дверь дачного дома, куда я убрался подальше ото всех и вся, чтобы больше не вспоминать ни о ней, ни о прошлом. Ни-ко-гда! Да! Кто-то определенно скребется в дверь! И так тихо постукивает, что еле слышно…

Надо бы сходить посмотреть. Вдруг, это какой-то странник заблудший, как и я сам в своих грезах-грозах, так деликатно тук-тук в дверь? Как когда-то умела аккуратно, интеллигентно так-тично она. Надо бы открыть. Хотя зачем, если, я и так знаю, что это не она!? Она больше так не постучится в мою дверь. Никогда! Нет, да, открыть все же нужно. Но как то и не хочется уже, лень? Или немного таки страшно (?) вставать и идти(-ть!) смотреть, кто там, иль что там? А, мм, вроде бы уже снова все стихло… Стихия, стих и я. Лишь одинокий ветер за окном снова заводит свою унылую песню скорого приближения неизбежной зимы. Мысленно вторю ему Winter is coming. Зима близко…

  Тук! Скряб-тук! Когда закончится этот стук, а, сука!? Уже, похоже, никогда! Тук-тук! Кого это там несет!? Кому там от меня чего..? Надо бы вести себя повежливее. Тук-тук — уже тише звук. Право, пора бы проявить гостеприимство. Пойти открыть заблудшему страннику, извиниться и сказать, что мне, дескать, даже как-то неудобно, что заставил ждать. Видите ли, заработался и не сразу расслышал, что стучат…

Поднял себя с кресла и, неспешно, покряхтывая, сделал первые, неровные после долгого сидения на одном месте (а на самом деле не совсем трезвые) шаги. Глянул мельком в зеркало на слегка помятое лицо с красными глазами и, закутываясь на ходу от холода в такой же помятый халат, пошел отворять, а там…Ни-ко-го, тва-ю мать! Конечно! Как я и думал. Мало ли что там могло скрестись и стучать: ветер, ветки, буря мглою… Померещилось!

  Осенний хамский ветер сразу же отрезвляет резко ударившим в лицо холодом. Дом втягивает меня обратно в еще теплое кресло у стола. Лампа вдруг тоже более теплым пригласительным светом ярче начинает гореть. Горе на время как бы растворяется само в себе, забирая с собою же похмельные остатки сонливости, сопливости… Стих! Не спать! Продолжать писать! Стих, на котором мысль меня было покинула, когда я чуть не провалился в сон, снова звучит в голове, пробираясь по рифам рифм. Нет, это же не в голове звучит-стучит! Shit! Что за дерьмо! More! Стук в окно!? Тщедушненькая рифма так, wtf, выплевывает себя наружу вместе с растущим возмущением, которое снова овладевает мною сейчас, ass!
Что это за игры!? Чо за приколы!? Чё за фигня!? А это точно в окно поскреблись? Может, все же снова в дверь? Нет, было больше похоже на окно. То, что в прихожей рядом с дверью. Снова слышу, что как будто стучат. Да точно, тук-тук-тук, уже по три раза! Оглядываюсь, нужно ли, можно ли что-то взять в руки, чтобы почувствовать себя воору-вереннее. Не находится ничего подходящего в поле зрения. На кухню за ножом не иду, а весь подходящий для момента инструмент уже давно вывезен в город или закрыт в сарае во дворе. Нет, определенно слышен там какой-то странный звук. Дверь решаю не открывать в этот раз — в окно в прихожей гляну сначала. Никого, ничего. Блин, конечно, ничего — там же ставни закрыты! Тогда открываю окно, толкаю наружу ставни и…
От неожиданности, аж отскакиваю на пару шагов назад, не понимая, что произошло!? Что-то большое и черное врывается внутрь, стремительно пролетает мимо меня в гостиную и испаряется из вида, издавая оттуда уже странные рассекающие воздух и скребущие пол звуки!

  Экстрасистолярное сердце после секунды оцепененного молчания так неистово забилось, что чуть не выскочило из груди, направляя потоки насыщенной адреналином и кортизолом крови прямиком в парализованный было испугом мозг. Тот успел воспрянуть и уже принялся вовсю перебирать варианты адекватной реакции, но пока никак не мог выбрать подходящий, к чему готовить своего носителя! Нашел! Распознал! Это же была птица! Ворон! Вот он! Большой! Страшно!? Поначалу было, но отлегло. Ложная тревога. Паника проходила, точнее даже не успела созреть, но колебания все еще оставались. Так, что делать? Вроде нет опасности от этого на первый взгляд страшного небесного создания? Ну, в смысле, не должно бы быть. А делать то что сейчас!?
  Тогда мозг включился на полную и все решил сам за меня, еще не до конца протрезвевшего в том числе и от стресса — делать вид, что сохраняешь спокойствие, и ничего пока не предпринимать. Просто дышать. Глубоко. Еще глубже. Удары сердца стали затихать — кровь снова потекла по осушенным от недавнего испуга капиллярам, наполняя клетки животворящей краской взамен холодного пота, которым успело покрыться вмиг оледеневшее тело. Тепло стало.

Явившая себя лицезреть великая, как глаза страха, чернокрылая и черноокая птица горделиво уселась сначала на дверь гостиной, а затем, почувствовав шаткость своего положения, перелетела пониже и статно угнездилась на бронзовом бюсте. Тот находился на круглом красно-коричневом лакированном столике, сантиметров двадцати пяти в диаметре, на высоких, больше метра, гнутых ножках, тоже «под вишню». И смотрелся бюст на этом столике как влитой. Они с сестрой после сорока дней, на которые она смогла в этот раз прилететь, не сразу нашли место, куда бы пристроить и бюст отца, и этот столик. Их, вместе с другими предметами мебели и множественными картинами домашней галлереи, решено было вывести из квартиры родителей. Там они все свое долгое время обитали раздельно, как и мама с папой в последние годы в разных комнатах — бюст у отца в спальной, столик в углу в зале. Так и жили бы порознь, пока однажды не обрели друг друга в одной композиции здесь, на даче. Слились воедино. Бронза и дерево. Как родители недавно снова стали неразделимы, ну, или хотя бы намного ближе друг к другу. Каждый в своей могиле за общей оградой. Переехали в однушку, даже скорее в студию на минус первом этаже, из трешки на девятом…

  Надо бы навестить родителей на кладбище, а то давно уже не ездил туда… Надеюсь, не разрослись сильно травы и сорняки на могилах после последней стрижки перед Троицей. Не зарастет к сему народно-семейная тропа!? Ограду чуть поправить — лопату взять, тогда не нашлось — и почистить. Ну, и памятник пора бы уже заказывать, как договаривались с сестрой. С большой плитой-основанием, как покрывалом над совместной уже могилой, и чтоб сорная трава не могла прорасти. С той самой свадебной фотографией родителей, где они такие молодые, скорее даже юные, чистые, счастливые… О Лео, Нора, Леонора-а-а… Нет, не нужно снова о ней думать! Не могу больше! А на ее покрытую цветами и венками еще свежую могилу ехать вовсе не хочется. От слова «совсем», как бы тупо это не звучало. Да и, все говорят, что не нужно, пока еще не прошло сорока дней. Сорока. Ворон! Так! Где он?!

Вот он — перелетел уже с бюста и так важно вышагивает на полке камина, в котором еле моргают темно-красным дотлевающие, как моя душа, угли. Надо еще добросить полено, пока не потухло, или уже хватит на сегодня — утром растоплю? Если подойду к камину и подброшу дров, куда полетит? Наверное испугается как я его поначалу? Лучше пока не делать резких движений. Присмотреться друг к другу. Смотрю на него, иссиня-черного, не двигаясь, оставаясь на безопасной для обоих дистанции. Он на меня, иссиня-все еще бледного, застыв на несколько секунд на деревянной каминной полке, за которую ему, похоже, удобнее цепляться закругленными мощными когтями. Да и фактура полки роднее и теплее бронзы бюста. Молчим оба. Кто-то из нас должен прервать это безмолвие. Я делаю первый шаг, буквально. Не произнося ни слова и стараясь не смотреть на него. Sans une parole, sans me regarder. Он в ответ, явно пристально глядя на меня, каркает предупредительным «ка’k!», едва раскрыв свой мощный черный клюв, ка-ак бы давая понять, что, пусть даже не по-французски, но, в случае чего, мне мало не покажется. Получается, что мы оба, чуть ли не одновременно, нарушили безмолвие и бездвижие застывшего на какое-то время пространства.

Подумалось, что будет сложно и почти невозможно буквами передать этот крик, если взяться описать его в тексте — нечто среднее между «каак», «карк» и «как-карк». Ну и тон, не знаю как можно было бы его описать  - то ли тревожный предупредительный, то ли безапелляционный требовательный, и явно не просящий, а нисходяще-утвердительный и совсем не восходяще-вопросительный. Тогда это я здесь буду задавать вопросы — сейчас же вспоминается анекдот, как однажды ночью в дверь к Штирлицу постучались. «Кто там?» - спросил штандартенфюрер. «Здесь мы задаем вопросы!» - послышался грозный ответ снаружи. «А-а, коучи!» - догадался Штирлиц. Почти что моя ситуация — ночью в дверь коуча постучались. Ха-Ха. Тотчас по инерции ассоциативной памяти уже второй анекдот накатывает — про то как однажды ночью постучали в дверь еврея и «хотели поговорить». Точно! А поговорить?

- Испугался? Не бойся. Здесь тебе ничего не угрожает, если только ты не вещун. Ты же не вещун?
- Ка-а’к!? (как будто появилась уже вопросительная интонация в ответе)
- Фа-а‘к! (передразниваю и продолжаю, то ли вслух, то ли про себя)  Ты вообще откуда тут? Ка-акими судьбами? Что тебя сюда привело, залетный? Голод, холод? Или же, как меня, безысходное одиночество?
- Та-а’к! (а в этот раз уже отчетливое «так» прозвучало в ответ на «безысходное» или на «одиночество», а не «ка’к?», как в прошлый раз)
- Понимаю тебя, дружище. He sought oblivion, так? Так все же, чем бы тебя угостить, незабвенный или уже забавный Ворон-Обливион? Есть хочешь? Или пить? Выпить хочешь!? А будешь?

Я невольно смотрю на стакан для виски и подонки янтарно-коричневой жидкости в бутылке кентуккского бурбона на столе. КенТакСкого, уточнили бы носители языка янки. Ского- с кого? С меня, ясен пень, следующая бутылка! Тем более вон она, стоит непочатая, посматривает с недоверием на меня, как Му-му на Герасима в другом моем любимом анекдоте про «что-то ты недоговариваешь»
Die, Джим, на счастье Биму мне!
Задумываюсь на секунду — это случаем не «белочка» со мной заговаривает? Вроде и выпил то немного, ну и недолго тут заливаю свое горе-чительными напитками. Да и сами эти напитки, вполне благо-чин-ные, не должны бы давать такого эффекта при таком количестве «про-чин-танного». Пересчитываю батарею-библиотеку пустых «пузырей-бубонов»: первый том, второй джим, третий бим, четвертый, пятый! Расчет закончен! Пять из шести возможных ДжинБимов— немного за неделю. Захотелось вдруг не чаю-аж кончаю, а почему-то вермута. Вероятно, в соответствии с мутным своим настроением. ЧинЧина? Нет, мелко. Чинзано, а лучше Мартишку! Да хотя бы и белого Букету Молдавии! — вспоминаются непритязательные и голодные до всего студенческие годы. Да где его сейчас взять, Букет этот?! A bucket of Букет! Да нее, не «белочка» это! Скорее тогда очередная «чернушечка» накатывает…

- Как звать-то тебя, Черныш? Фу, имя какое-то собачье, тебе не подходит. Черчиль! Будешь отныне у меня Черчилем, вот!
- Та-а’к!
- Да блин, как так!? Ты реально втыкаешь, что я говорю? Понимаешь меня, «мой бедный товарищ», хоть и не орел?
- Та’к!
- Кстати, ты знаешь, как по латыни будет «Ворон»? Corvus Corax! Кор-Корыч! Кар-Карыч! Корвус, кстати, тебе не пойдет- звучит почти как курва! Курвица. Курица.. Фу! Коракс лучше, благозвучнее. Я буду называть тебя Коракс Черчиль, Нет, лучше Черчиль Коракс, потому что Коракс больше на фамилию похоже, да?
- Та‘к!

Так мы с ним и проболтали, пробормотали всю ночь, пока меня не вырубило под действием очередного бубона бурбона. Я покентаккивал и нес какой-то бред, мой новый бедный кент подТакивал, требуя продолжения хлеба (кент таки поел!) и зрелищ! Bread-а и бреда, который, как мне казалось, помогал немного развеселиться и развеяться от навязчивых мыслей о том, почему бы, бл**ь, не отправиться вслед за Лео и оказаться навечно с ней рядом. ВозЛеожать, бл**ь! Только меня к ней не подхоронят, не подселят, блят! Так ведь? Не оформленные отношения, в браке не состояли, невозможно! Отказ, нах! Да и никто не будет заниматься этой суетовиной в этой ситуевине, ведь так?
- Та’к!

* * * *

Проснувшись рано,
В окно увидела Татьяна
Поутру побелевший двор,
Куртины, кровли и забор

Его тело обнаружили и забрали в морг лишь спустя девять дней после «наступления» смерти. Или же, точнее говоря, «отступления жизни». Никто не искал его все это время, немногих близких и друзей не взволновало нескольких-дневное отсутствие связи. Только сестра что-то почувствовала и решила позвонить. Никто не отвечал. Тогда она нашла контакты бывшей жены, попросила проведать, проверить по известному обеим адресу. Та пошла, сходила. Даже странно или скорее удивительно, что не отказалась. Там, на квартире, тоже никто не отвечал ни на звонки, ни на стук в дверь. Вскрывать не стали. Стали опрашивать соседей. Один сказал, что видел его пару недель назад, выглядел мрачноватым, перебросились парой фраз о том о сем и мол собирался вроде ехать писать на дачу. Решили тогда проверить и там. Нашли. Покрытую снегом машину. Холодный дом. ОкоНченевшее тело. Неокоченевшую рукопись с пометками на полях. Рядом какие-то черновые записи неровным нервным главГрачовым почерком в солидной тетради — попытки рифмовать на последних исписанных страницах:
Враньи враки,
Смех собаки
…
И-грай и в рай
И грех и край
…
Мы забыли зав-тра - Тра-вят
Мимо промелькну-ли - Ли-нии судьбы
…
Лео.Но.Ра. Бог солнца Ра.
Пора. Пара цет цвет мет мол…
C ними дядька Nevermore!
…
Аритмия рифмы
Атрофия смысла
Заскорузлость злости
Задержались гости
…
накаркал как/так кот наплакал
Коракс Черчил на судьбе на-черт-ил
…
Это были его последние слова на бумаге. Никаких следов насильственной смерти на «месте происшествия» специально обученные и вызванные туда сотрудники не обнаружили. Как и птичьих или чьих либо еще следов. Как и на земле возле дома, где было уже сказочно белым-бело от запоздалого первого снега — пришла таки «белочка»!…

* * * *

Кто-то все же подсуетился и порешал. Его мир оказался не без добрых и (почти все-)могущих людей. Похоронили в одной могиле с Лео. То есть рядом — в однушке с общей оградой. «В одной норе с Норой» мрачно пошутил бы он «в такой гробаной ситуации». Ну или как-то та-а’к!
Фа’к mineur.

________________

*Ссылки в тексте

Ah, distinctly I remember - из "The Raven", По-эма Эдгара Аллана По;
В тот год осенняя погода…, Проснувшись рано в окне увидела Татьяна… - из «Евгений Онегин» А.С. Пушкина;
Sans une parole, sans me regarder - из стихотворения "Dejeuner du matin" Жака Превера