Анархия мать порядка - роман
ПРОЛОГ
Человек, который хотел изменить мир
Париж. 1934 год.
За окном шёл дождь. Он был мелким, настойчивым и каким-то равнодушным, словно город не замечал, что в одной из его комнат медленно угасает человек, чьё имя когда-то произносили с восхищением, ненавистью и страхом.
Нестор Иванович Махно лежал неподвижно. Болезнь отнимала у него силы, но не могла лишить памяти. А память, как это нередко случается с людьми, прошедшими через войны и революции, была куда беспощаднее любой болезни.
Перед ним проходили лица. Одни возникали отчётливо, другие растворялись в тумане прожитых лет. Он вспоминал Гуляйполе, пыльные дороги, крестьянские дворы, молодые лица товарищей, тревожные ночи, бешеный галоп коней и грохот тачанок. Вспоминал людей, которые шли за ним, верили ему, спорили с ним, а иногда проклинали его.
Когда-то ему казалось, что достаточно уничтожить старую власть, чтобы люди наконец получили возможность жить по собственной воле. Он верил, что крестьянин должен распоряжаться землёй, рабочий — своим трудом, а человек — собственной судьбой. Он не хотел, чтобы над народом стояли новые хозяева, независимо от того, под какими знамёнами они выступали.
Но история оказалась значительно сложнее лозунгов.
Старый порядок рушился, а на его месте возникали новые армии, новые правительства, новые приказы и новые расправы. Вчерашние союзники становились противниками, вчерашние противники заключали союзы, а вчерашние друзья порой исчезали так бесследно, будто их никогда не существовало.
Махно слишком хорошо знал цену этим переменам.
Он вспомнил одну из дорог, по которой когда-то мчались его всадники. Ветер бил в лицо, земля уходила из-под копыт, а впереди, казалось, лежала бесконечная страна, в которой ещё можно было построить жизнь без господ и угнетателей.
Тогда он был молод. Тогда ему казалось, что будущее можно взять в собственные руки.
Теперь будущее принадлежало другим.
Он повернул голову к окну. За стеклом продолжал идти дождь.
— Вот ведь какая штука, — произнёс он едва слышно. — Всю жизнь искал свободу, а закончил там, где меня никто не знает.
Ответа не последовало.
В комнате было тихо.
И всё же история ещё не закончила свой разговор с Нестором Махно. Она оставила ему множество вопросов, на которые не смогли ответить ни победы, ни поражения, ни годы изгнания.
Кто был прав — тот, кто требовал порядка, или тот, кто не желал подчиняться?
Можно ли построить свободное общество, если каждый вооружённый человек считает собственную правду единственно верной?
И почему люди, поднимавшиеся на борьбу против насилия, так часто сами оказывались его участниками?
Чтобы попытаться ответить на эти вопросы, нужно было вернуться туда, откуда всё начиналось.
В маленькое украинское Гуляйполе.
В бедный крестьянский дом.
К мальчику, которому ещё предстояло узнать, насколько тяжёлой бывает цена свободы.
И звали этого мальчика Нестор.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ГУЛЯЙПОЛЕ
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Дом, в котором рос будущий Батька
Гуляйполе конца девятнадцатого столетия не было ни большим городом, ни совсем уж неприметным селением. Здесь жили крестьяне, ремесленники, торговцы, работные люди, и каждый день напоминал о том, что жизнь простого человека редко бывает лёгкой. Земля кормила, но требовала тяжёлого труда; скот давал необходимое хозяйству, но нуждался в постоянной заботе; а деньги, заработанные за долгий день, порой исчезали быстрее, чем успевали попасть в семейный кошелёк.
Степь вокруг казалась бескрайней. Летом она дышала жарой и сухой пылью, осенью темнела после дождей, а зимой становилась суровой и почти безлюдной. Ветер гулял по открытым пространствам, срывал солому с крыш, раскачивал деревья и проникал в плохо утеплённые жилища. Казалось, сама природа приучала местных жителей к терпению и выносливости.
Именно здесь, в крестьянской семье, появился на свет Нестор Махно.
Он был одним из пяти сыновей. Семья не принадлежала к состоятельным, и детство мальчика с самого начала было связано с повседневными заботами людей, которым приходилось рассчитывать прежде всего на собственные руки. Отец вскоре умер, оставив жену с детьми. Матери предстояло одной поднимать большую семью, а это означало, что каждый взрослевший сын рано или поздно должен был включаться в общий труд.
В таких домах дети довольно быстро узнавали разницу между желанием и возможностью. Можно было мечтать о новой одежде, но носить приходилось старую. Можно было хотеть учиться, но семейные обстоятельства требовали работать. Можно было рассчитывать на отдых, однако хозяйственные дела не спрашивали, устал ли ты.
Нестор рос среди людей, которые не привыкли жаловаться на судьбу. Они спорили, сердились, мирились, шутили и продолжали работать. В их разговорах редко звучали отвлечённые рассуждения о справедливости, зато сама жизнь ежедневно напоминала о том, насколько неодинаковыми бывают человеческие возможности.
Для одних земля была источником достатка, для других — бесконечной повинностью. Одни распоряжались чужим трудом, другие продавали собственные силы, чтобы прокормить семью. И хотя мальчик ещё не мог объяснить эту разницу словами, он видел её вокруг себя.
Впоследствии ему предстояло стать человеком, который будет говорить о свободе, равенстве и праве народа самому определять свою судьбу. Но тогда, в детские годы, эти понятия ещё не складывались в какую-либо политическую систему. Они существовали в более простом виде: в обиде за несправедливо обиженного, в нежелании мириться с унижением, в желании самому решать, как поступить.
Нельзя утверждать, что будущий революционер уже в детстве был готовым бунтарём. Подобные объяснения слишком удобны для красивой биографии, но редко соответствуют действительности. Человек не рождается с окончательно сформированными убеждениями. Они складываются постепенно, под воздействием семьи, окружения, обстоятельств и собственного опыта.
Нестор учился в местной школе. Однако образование не стало для него долгой и спокойной дорогой. Семейная нужда заставляла думать о заработке, и мальчику пришлось рано познакомиться с работой, которая требовала не рассуждений, а физической силы и выносливости.
В юности он трудился в хозяйствах и на предприятиях. Позже работал на заводе, где впервые в полной мере столкнулся с миром наёмного труда. Там существовали свои порядки, свои правила и своя иерархия. Рабочий должен был приходить вовремя, выполнять порученное дело и не особенно рассчитывать на то, что его личные обстоятельства кого-нибудь заинтересуют.
Заводская жизнь отличалась от сельской, но не избавляла человека от зависимости. Здесь тоже были хозяева и работники, распоряжения и подчинение, заработок и нужда. Разница заключалась лишь в том, что вместо крестьянского двора перед глазами теперь стояли цеха, станки, дым и люди, чьи руки день за днём производили то, чем распоряжались другие.
Возможно, именно сочетание сельского и рабочего опыта впоследствии помогло Махно понимать настроения разных слоёв населения. Он знал деревню не по рассказам городских политиков и представлял себе положение рабочего не только по прочитанным брошюрам.
Но до этого было ещё далеко.
Пока же он оставался молодым человеком, которому предстояло самому найти ответы на вопросы, возникшие задолго до того, как он научился формулировать их вслух.
В Гуляйполе он видел бедность, тяжёлый труд и неравенство. На заводе увидел, как устроена жизнь наёмного рабочего. А затем на его пути появились люди, которые предлагали не просто возмущаться существующим положением, а бороться за его изменение.
Так постепенно начиналась другая жизнь.
Жизнь, в которой прежних представлений о справедливости уже было недостаточно, а новые убеждения требовали не только слов, но и поступков.
Нестору Махно ещё предстояло пройти через подпольные собрания, аресты, судебный приговор и многолетнее заключение. Ему предстояло узнать цену товариществу, испытать власть убеждений и столкнуться с людьми, которые будут называть его то освободителем, то опасным мятежником.
Но пока над Гуляйполем вставало обычное утро, и никто из его жителей не мог знать, что судьба одного из местных мальчиков однажды окажется вписанной в историю целой страны.
А сама история уже приближалась к нему.
Она шла не с громом пушек и не под звуки военных маршей. Сначала она приходила в разговорах рабочих, в недовольстве крестьян, в спорах о земле и заработке, в маленьких человеческих обидах, которые со временем способны превращаться в большие общественные потрясения. И Нестор всё внимательнее прислушивался к этим разговорам.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Первые бунтари
Революция не всегда приходит в город под звуки выстрелов. Иногда она начинается с недовольного разговора у заводских ворот, с требования заплатить за лишний час работы, с отказа терпеть унижение, которое ещё вчера казалось неизбежным.
В 1905 году Российская империя переживала тяжёлый политический и общественный кризис. В городах проходили забастовки, крестьяне выступали против помещичьего землевладения, рабочие требовали улучшения условий труда, а по всей стране распространялись революционные настроения. События, начавшиеся в крупных промышленных центрах, постепенно проникали в провинцию, меняя привычные представления людей о власти и собственных правах.
Гуляйполе тоже не оставалось в стороне от происходившего.
Здесь, как и в других рабочих и крестьянских поселениях, люди всё чаще обсуждали то, о чём прежде предпочитали говорить вполголоса. Почему одни распоряжаются чужим трудом, а другие всю жизнь остаются зависимыми? Почему человек, который работает от рассвета до темноты, едва может прокормить семью? Почему закон, который должен защищать всех, на практике нередко оказывается гораздо благосклоннее к состоятельному и влиятельному человеку?
Эти вопросы не были новыми. Новым становилось другое: всё больше людей начинали считать, что ответы следует искать не только в терпении и смирении, но и в борьбе.
Нестор Махно был уже достаточно взрослым, чтобы замечать происходившие вокруг перемены. Его собственная жизнь не давала оснований относиться к разговорам о социальной справедливости как к отвлечённой философии. Он знал, что такое нужда, ранний труд и зависимость человека от чужой воли.
Однако одного личного недовольства было недостаточно, чтобы стать революционером. Для этого требовалось познакомиться с идеями, которые объясняли происхождение общественного неравенства и предлагали способы его преодоления.
В Гуляйполе существовали люди, которые уже пытались соединить крестьянское недовольство с революционной теорией. Среди них были сторонники анархизма — учения, отвергавшего государственное принуждение и выступавшего за общественную организацию на основе свободных объединений людей.
Особенно заметную роль в местном революционном кружке сыграл Вольдемар Антони. В 1905–1906 годах вокруг него формировалась группа молодых анархо-коммунистов, получившая известность под названием Крестьянской группы анархистов-коммунистов, или Союза вольных хлеборобов.
Нестор постепенно приблизился к этому кругу.
Его привлекала сама постановка вопроса: почему человек должен всю жизнь подчиняться порядкам, которые не выбирал? Почему власть одного человека над другим считается естественной, если она основана не на уважении и взаимном согласии, а на собственности, деньгах и силе?
Анархистская литература предлагала радикальные ответы. В ней говорилось о свободе личности, равенстве, солидарности и возможности общества без господствующей государственной власти. Для молодого человека, знакомого с тяжёлой жизнью крестьян и рабочих, подобные идеи могли звучать особенно убедительно.
Но революционная деятельность не ограничивалась чтением и разговорами.
Местная группа занималась распространением нелегальной литературы и прокламаций, участвовала в экспроприациях, а её деятельность постепенно приобретала всё более опасный характер. Под словом «экспроприация» революционеры понимали принудительное изъятие денег и имущества, которое оправдывали политическими целями. Однако для людей, становившихся жертвами подобных действий, это означало вполне конкретную угрозу, а иногда и гибель.
В этом уже проявлялось одно из противоречий, которое впоследствии станет центральным для всего нашего повествования.
Можно ли бороться за освобождение человека, отнимая у другого его имущество силой? Можно ли провозглашать свободу, одновременно лишая другого права на безопасность? И где проходит граница между революционным сопротивлением и преступлением?
Махно оказался внутри движения, в котором эти вопросы не всегда получали однозначные ответы.
В конце 1906 года он был впервые арестован, однако вскоре освобождён. В дальнейшем последовали новые задержания и обвинения, связанные с деятельностью местной анархистской группы. Некоторые обстоятельства этих дел остаются предметом исторических споров, поэтому мы не станем превращать каждое обвинение в установленный факт.
Время между тем не оставляло молодым революционерам возможности для спокойного размышления. Полиция усиливала наблюдение, нелегальные собрания становились опаснее, а участники движения всё чаще должны были выбирать между отступлением и дальнейшей борьбой.
Вокруг Махно складывался круг людей, для которых революция была уже не газетной новостью и не красивым словом. Она становилась повседневной реальностью, требовавшей решений, смелости и готовности отвечать за последствия.
Именно тогда в его жизни всё отчётливее обозначилась черта, которая впоследствии будет заметна и в годы гражданской войны: стремление не оставаться в стороне от событий, а участвовать в них самому.
Но юношеская решительность ещё не означала зрелости политического мышления. Молодому человеку предстояло узнать, насколько различаются убеждения, за которые легко бороться в теории, и поступки, за которые приходится отвечать перед живыми людьми.
Впереди были новые аресты, следствие и суд.
А пока Гуляйполе продолжало жить своей обычной жизнью. На улицах торговали, крестьяне возвращались с полей, рабочие шли на заводы, матери ждали сыновей, а в домах обсуждали цены, заработки и новости из далёких городов.
Только прежнее спокойствие уже не казалось таким надёжным.
В воздухе появилось ожидание перемен. Одни надеялись, что революция принесёт справедливость, другие боялись потерять последнее, третьи мечтали воспользоваться смутой ради собственной выгоды.
Нестор Махно сделал свой выбор.
Он вступил на дорогу, которая постепенно отдаляла его от обычной крестьянской жизни и вела к столкновению с властью. Ему ещё предстояло понять, что революция не бывает только идеей. Она всегда состоит из человеческих поступков, а каждый поступок оставляет последствия.
И порой эти последствия оказываются гораздо тяжелее тех надежд, с которыми человек начинал свой путь.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Круг сужается
В революционном движении существовало немало людей, которые были убеждены, что действуют ради будущего, в котором не будет угнетения, несправедливости и унижения человеческого достоинства. Однако дорога к этому будущему нередко начиналась с поступков, последствия которых оказывались страшнее первоначальных намерений.
Для гуляйпольских анархистов наступало время, когда подпольная деятельность становилась всё более опасной. Полицейское наблюдение усиливалось, сведения о нелегальных собраниях доходили до властей, а участники революционных групп всё чаще обнаруживали, что за ними следят.
Нестор Махно уже не был случайным посетителем собраний. Он принадлежал к кругу людей, которые связывали свои надежды с анархистским движением и считали допустимым вооружённое сопротивление существующему порядку. Вместе с товарищами он участвовал в деятельности группы, занимавшейся распространением революционных идей и экспроприациями.
Но подполье имело собственные законы. Здесь доверие становилось вопросом жизни и смерти, неосторожное слово могло привести к аресту, а подозрение в предательстве порой разрушало отношения быстрее, чем открытая вражда.
В августе 1908 года Махно был арестован. Вместе с ним под следствие попали другие участники гуляйпольской группы. Его доставили в Александровск, где начался долгий период тюремного заключения и судебного разбирательства.
Для молодого человека, привыкшего к движению, работе и общению с товарищами, тюремная камера стала совершенно иным миром. Здесь время измерялось не расстоянием между деревней и заводом, не продолжительностью рабочего дня и не сменой времён года. Оно измерялось ожиданием.
Ожиданием допроса, новых известий, решения следователя, судебного заседания. Иногда самым тяжёлым оказывалось даже не само заключение, а невозможность понять, что происходит за пределами тюремных стен и что ждёт людей, оставшихся на свободе.
Махно знал, что обвинения против участников группы были серьёзными. В материалах следствия фигурировали вооружённые нападения, убийства и экспроприации. Власти рассматривали деятельность анархистов не как обычное политическое несогласие, а как угрозу общественной безопасности.
Сам Нестор позднее вспоминал эти события уже с позиции человека, которому удалось пережить и тюрьму, и революцию, и гражданскую войну. Но тогда он ещё не знал, насколько долгим окажется его заключение и какую роль оно сыграет в формировании его взглядов.
В тюрьме особенно остро ощущалась разница между теми, кто обладал властью, и теми, кто находился в её распоряжении. Надзиратель мог открыть дверь камеры или оставить заключённого в одиночестве. Чиновник мог отложить рассмотрение дела. Судья мог вынести решение, от которого зависела вся дальнейшая жизнь человека.
Для будущего противника государственной власти это было тяжёлым испытанием. Однако мы не станем утверждать, будто именно в тюремной камере родились все его убеждения. Махно пришёл туда уже участником анархистского движения. Заключение стало следующим этапом его становления, а не началом политической биографии.
Судебное разбирательство состоялось в Екатеринославе в марте 1910 года. Дело рассматривал военный суд. Махно и другие подсудимые оказались перед обвинениями, за которыми стояли не только конкретные эпизоды вооружённой деятельности, но и общая атмосфера страха перед революционным подпольем.
Приговор оказался суровым. Нестора Махно приговорили к смертной казни через повешение.
Для человека, которому едва исполнился двадцать один год, эти слова означали конец всех планов, надежд и ожиданий. Ещё недавно перед ним лежала жизнь, в которой можно было спорить, работать, бороться, любить, ошибаться и начинать заново. Теперь всё могло закончиться на виселице.
О том, что происходило в его душе в те дни, мы можем судить лишь приблизительно. Достоверного дневника, позволяющего восстановить каждую мысль осуждённого, у нас нет. Но сама ситуация не нуждается в искусственном драматизме. Молодой человек, ожидающий исполнения смертного приговора, неизбежно оказывается перед вопросами, от которых прежде мог уклоняться.
Правильно ли он поступил? Не напрасно ли подверг опасности себя и других? Существовал ли иной путь? И что остаётся от убеждений, когда за них приходится платить собственной жизнью?
Особое место в этой истории заняла его мать. Евдокия Матвеевна не могла смириться с мыслью, что сына казнят. Она добивалась пересмотра его участи, обращалась с просьбами и искала любую возможность спасти его.
Материнская настойчивость стала одним из обстоятельств, сыгравших роль в смягчении приговора. С учётом возраста Махно смертная казнь была заменена пожизненной каторгой.
Вместо виселицы его ожидала Бутырская тюрьма в Москве.
Это было спасение, но едва ли его можно было назвать возвращением к жизни. Молодой человек, ещё недавно мечтавший о свободе, должен был провести долгие годы за решёткой.
Позади оставались Гуляйполе, знакомые улицы, товарищи, мать и прежняя жизнь. Впереди была Москва, которую он увидит не глазами свободного приезжего, а глазами каторжника.
И всё же в этой истории было нечто, чего не могли предусмотреть ни следователи, ни судьи.
Они отправляли в тюрьму молодого участника революционного движения. Но из тюрьмы однажды выйдет человек, чьё имя станет известно далеко за пределами родного края.
В Бутырках ему предстояло познакомиться с людьми, которые повлияют на его мировоззрение, прочитать книги, до которых прежде не доходили руки, и провести долгие годы в размышлениях о свободе, власти и человеческой природе.
Однако прежде ему предстояло пережить саму каторгу. И, пожалуй, именно здесь начиналась самая тяжёлая школа его жизни.
ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ
Бутырки. За стенами свободы
Москва встретила Нестора Махно совсем не так, как встречает большой город человека, приехавшего искать работу, учиться или начинать новую жизнь. Для него она стала местом заключения, куда привозили людей, чьи поступки государство считало опасными для существующего порядка.
Бутырская тюрьма имела дурную славу. Её стены помнили немало политических заключённых, революционеров, участников подпольных организаций и людей, чьи судьбы оказались перемолоты судебными решениями. Здесь действовали строгие правила, а жизнь заключённых подчинялась распорядку, который не оставлял почти никакого пространства для самостоятельности.
Когда Нестор впервые оказался за её стенами, ему было ещё очень мало лет для того, чтобы смириться с мыслью о долгом заключении. Он не привык к неподвижности, к однообразию дней и к необходимости ждать разрешения на каждый шаг. Воля, которая прежде помогала ему переносить трудности, теперь оборачивалась против него: тюремная дисциплина требовала подчинения, а он не умел принимать его без внутреннего сопротивления.
Заключение растянулось на годы.
Сначала Махно воспринимал тюремную жизнь как непрерывную борьбу с обстоятельствами. Он спорил с надзирателями, нарушал установленные правила, вступал в конфликты с администрацией. За неповиновение его наказывали, в том числе помещали в карцер и заковывали в кандалы. Подобное поведение не облегчало его положения, но и не делало его человеком, готовым покорно принять навязанный порядок.
Впоследствии он будет вспоминать Бутырки как тяжёлую школу, в которой получил образование, недоступное ему в юности. Но в те первые месяцы перед ним стояла другая задача — научиться жить в пространстве, где почти всё зависело от чужой воли.
Тюрьма меняла людей по-разному. Одни замыкались в себе, стараясь не привлекать внимания. Другие искали спасение в религии, третьи погружались в воспоминания. Политические заключённые нередко продолжали споры, начатые на свободе, только теперь их собеседниками становились люди, представлявшие самые разные революционные направления.
В Бутырках Махно познакомился с Петром Андреевичем Аршиновым.
Аршинов был старше Нестора, имел опыт революционной деятельности и к тому времени уже прошёл через собственные испытания. Он происходил из рабочей среды, занимался подпольной пропагандой, участвовал в революционном движении и был приговорён к каторжным работам. В отличие от молодого Махно, который обладал прежде всего практическим опытом борьбы, Аршинов имел более основательную подготовку в вопросах политической теории.
Их знакомство стало одним из важнейших событий тюремного периода Махно.
Можно представить, как постепенно менялись их разговоры. Сначала они, вероятно, обменивались сведениями о знакомых, обсуждали условия заключения, вспоминали товарищей и события, оставшиеся за пределами тюрьмы. Затем разговоры всё чаще переходили к вопросам, которые не теряли значения даже в камере: что такое революция, кому она принадлежит, ради чего человек должен рисковать жизнью и почему борьба за освобождение так часто приводит к новым формам подчинения.
Аршинов был человеком, способным не только говорить об идеях, но и объяснять их происхождение. Он помогал Махно знакомиться с анархистской литературой, обращал его внимание на труды Михаила Бакунина и Петра Кропоткина. Постепенно политические убеждения молодого заключённого приобретали более систематический характер.
Особенно важным для него стало знакомство с книгой Кропоткина «Взаимная помощь как фактор эволюции». В ней развивалась мысль о значении сотрудничества и взаимной поддержки в жизни общества и природы. Для Махно, выросшего среди крестьянского труда и знавшего цену коллективной взаимовыручке, подобные идеи могли иметь не только теоретический, но и личный смысл.
Он всё чаще задумывался о том, каким могло бы быть общество, если бы люди объединялись не под принуждением, а по собственной воле. Если бы труд и ответственность распределялись на основе взаимного соглашения, а не распоряжений сверху. Если бы общественная жизнь строилась на свободных объединениях, способных самостоятельно решать собственные вопросы.
Но тюремная действительность постоянно возвращала его к другой стороне проблемы.
Ведь и здесь существовало общество со своими правилами, обязанностями и распределением ролей. Только человек не мог выбирать, к какому сообществу принадлежать, не мог свободно покинуть его и почти не имел возможности оспорить решения тех, кто обладал властью.
Так возникало противоречие, которое Махно предстояло носить в себе всю жизнь: как организовать совместную жизнь людей, не создавая над ними новой системы господства?
Вместе с Аршиновым он обсуждал не только анархизм, но и историю революционных движений, социальные отношения, экономику, литературу. Читал книги из тюремной библиотеки, занимался русской грамматикой, математикой и историей. Его образование, начатое в тяжёлых условиях, постепенно становилось более широким и последовательным.
Нельзя сказать, что Махно превратился в кабинетного мыслителя. Напротив, его характер по-прежнему тяготел к практическому действию. Он не стремился стать человеком, который будет всю жизнь спорить о справедливом обществе, не пытаясь приблизить его создание. Но теперь за его прежней решительностью постепенно появлялось более основательное понимание политических идей.
Аршинов, судя по всему, сыграл в этом процессе значительную роль. Их дружба не ограничивалась обменом книгами и разговорами. Она продолжилась и после освобождения, а позднее Аршинов стал одним из важнейших историков махновского движения.
Однако годы заключения не были для Нестора временем спокойного интеллектуального развития.
Тяжёлые условия содержания, наказания и длительное пребывание в заключении подорвали его здоровье. Он переносил болезни, страдал от последствий тюремного режима, а позднее у него развился туберкулёз, который будет сопровождать его до конца жизни.
Иногда ему приходилось находиться в одиночестве, отрезанным от привычного общения. В такие периоды особенно остро ощущалась цена каждого человеческого контакта. Разговор, случайная встреча, возможность обменяться книгой или услышать новость с воли приобретали значение, которое свободный человек не всегда способен оценить.
Можно представить, как однажды вечером, после очередного конфликта с тюремной администрацией, Нестор и Аршинов снова заговорили о свободе. В нашем художественном представлении разговор мог бы выглядеть так.
— Ты всё ещё думаешь, что свободу можно отнять у человека только заперев его в камере? — спросил Аршинов.
Махно некоторое время молчал.
— А разве этого недостаточно? Попробуй прожить здесь хотя бы месяц и объяснить мне, что ты свободен.
— Я говорю не о свободе передвижения. Я говорю о свободе мысли.
— Мысль-то у меня пока никто не отнял. Но если я не могу выйти за дверь, не могу увидеть мать, не могу сделать того, что считаю необходимым, то какая же это свобода?
— Значит, нужно бороться за такое общество, в котором человеку не придётся просить разрешения быть человеком.
Махно усмехнулся.
— Хорошо сказано. Только кто же нам такое общество построит?
— Никто не построит его за нас. Люди должны научиться жить в нём сами.
Нестор посмотрел на товарища.
— Вот это уже труднее, чем свергнуть царя.
Аршинов улыбнулся.
— Возможно, именно поэтому после каждой революции появляются новые хозяева.
Эти слова, разумеется, являются нашей художественной реконструкцией, а не документально зафиксированным разговором. Но они выражают тот философский конфликт, который позднее станет одним из центральных в судьбе Махно.
Время шло. За стенами Бутырской тюрьмы менялась страна. Революционные организации продолжали действовать, власть сталкивалась с новыми трудностями, а Первая мировая война принесла миллионам людей страдания, голод и смерть.
До заключённых доходили новости, но далеко не всегда они могли понять весь масштаб происходящего. Война меняла привычные представления о государстве и обществе, а революционные настроения постепенно охватывали всё новые слои населения.
Нестор внимательно следил за этими известиями.
Он уже не был тем молодым человеком, который когда-то пришёл в революционную группу, руководствуясь прежде всего чувством протеста. Теперь за его убеждениями стояли годы чтения, споров, личных испытаний и наблюдений за человеческими характерами.
Но главное испытание ещё ожидало его.
В феврале 1917 года в России началась революция. Старая монархическая власть рухнула, а политические заключённые получили возможность выйти на свободу.
Весть об освобождении дошла и до Бутырок.
После долгих лет за решёткой двери тюрьмы наконец открывались перед человеком, который уже почти привык к их тяжёлому скрипу.
Нестор Махно покидал Бутырки не тем юношей, каким вошёл туда много лет назад. Он был физически ослаблен, но политически значительно более подготовлен. В его памяти остались годы заключения, товарищи, книги, конфликты и размышления о будущем.
Впереди его ждало Гуляйполе.
Он ещё не знал, что совсем скоро окажется в центре событий, которые изменят не только его собственную жизнь, но и судьбу миллионов людей.
Тюрьма закончилась, но история только начиналась.
Глава пятая. Возвращение домой
Весна 1917 года пришла в Россию не столько с теплом, сколько с тревогой. Снег ещё не везде успел сойти, дороги раскисли, реки набухли от талой воды, а в городах уже рушилось то, что совсем недавно казалось незыблемым. Империя, пережившая войны, восстания и революционные потрясения, вдруг обнаружила, что её огромная государственная машина больше не повинуется собственным приказам.
Февральская революция изменила судьбу миллионов людей. В Петрограде пала монархия, Николай II отрёкся от престола, а власть перешла к Временному правительству. Политические заключённые выходили из тюрем, ссыльные возвращались домой, старые запреты теряли силу. На улицах звучали слова, которые ещё недавно могли стоить человеку свободы или жизни: республика, равенство, народная власть, свобода собраний.
Для Нестора Махно эта революция началась с открытия тюремных ворот.
Второго марта 1917 года он вышел на свободу. За его плечами оставались годы арестов, суда, каторги и Бутырской тюрьмы. Он покидал её не тем юношей, каким когда-то вошёл за каменные стены. За время заключения он много читал, спорил, учился и постепенно выстраивал собственное представление о мире. Но никакие книги не могли заменить ему настоящей жизни. Теперь перед ним открывалась возможность проверить свои убеждения не в тюремной камере и не в споре с товарищами, а среди людей, которым предстояло жить с последствиями революции.
Некоторое время Махно провёл в Москве. Он встречался с анархистами, знакомился с новыми настроениями, обсуждал положение в стране. Москва кипела политическими разговорами. На улицах можно было встретить вчерашних заключённых, солдат, вернувшихся с фронта, рабочих, студентов, людей, которые ещё недавно не смели открыто говорить о своих убеждениях. Одни приветствовали революцию как начало новой эпохи, другие уже сомневались, что смена правительства сама по себе изменит жизнь простого народа.
Махно внимательно присматривался к происходящему. Он видел, что старые учреждения рушатся быстрее, чем возникают новые. Власть, казавшаяся вечной, исчезла, но вместе с ней не исчезли голод, бедность, земельный вопрос и привычка одних людей распоряжаться судьбами других.
Он хотел домой.
Ему было важно вернуться туда, где начиналась его собственная история, где жили его мать, братья, знакомые и те люди, с которыми когда-то он разделял первые революционные надежды. Москва могла предложить ему новые знакомства и политические возможности, но Гуляйполе было для него не просто точкой на карте. Это была земля, на которой он знал почти каждую дорогу, каждую улицу, каждый поворот судьбы.
В конце марта он отправился на юг. Дорога была долгой и беспокойной. Железнодорожные станции жили своей особой жизнью: эшелоны двигались с опозданиями, вагоны были переполнены, солдаты спорили о политике, пассажиры обменивались слухами. Никто уже не знал, кому следует подчиняться и чьи распоряжения завтра будут считаться законными.
В одном из вагонов ехали несколько солдат, возвращавшихся с фронта. Их шинели были потёрты, сапоги покрыты дорожной грязью, а лица выражали усталость людей, которые слишком долго жили среди опасности. Один из них, пожилой артиллерист с седыми усами, громко рассказывал соседям, как его батарея однажды потеряла лошадь, а вместе с ней и половину продовольственного запаса.
— Командир спрашивает: где лошадь? А я ему отвечаю: товарищ поручик, если бы я знал, где она, я бы уже давно сидел на ней верхом и домой ехал. А он мне: ты, мол, отвечать должен! Ну, я и ответил: так я же отвечаю, что не знаю!
Солдаты засмеялись. Смех был негромким, но искренним. В нём чувствовалось облегчение людей, которым наконец разрешили смеяться над тем, что ещё недавно казалось неизбежной частью их жизни.
Махно слушал молча. Он знал, что за солдатскими шутками скрывается не только усталость, но и глубокое недоверие к прежнему порядку. Армия, которая ещё вчера считалась опорой государства, теперь сама не понимала, ради чего должна продолжать воевать.
К концу марта поезд приблизился к родным местам. Махно смотрел в окно на степь, ещё не покрывшуюся густой зеленью. Земля казалась серой, местами чёрной от влаги, но уже чувствовалось приближение весны. Редкие деревья тянули к небу голые ветви, на полях темнели остатки прошлогодней стерни, а вдали медленно поднимался дым из крестьянских хат.
Он возвращался туда, откуда когда-то ушёл мальчишкой, а теперь приехал человеком, прошедшим через тюрьму и каторгу.
Двадцать четвёртого марта 1917 года Махно прибыл в Гуляйполе.
Весть о его возвращении быстро разошлась по местечку. Для многих он был не просто бывшим заключённым. Он стал человеком, который пережил годы каторги и вернулся после революции, когда прежние власти уже не могли ему ничего приказать. Встречали его знакомые, крестьяне, бывшие товарищи по революционному движению. Одни хотели расспросить о Москве, другие — о тюрьме, третьи просто желали увидеть того, о ком столько лет говорили шёпотом.
В этой встрече не было ничего похожего на торжественный приём государственного деятеля. Не играли оркестры, не стояли почётные караулы. Люди пришли потому, что знали его, помнили его семью и считали возвращение человека из каторги событием, которое касалось всего местечка.
Самым важным для Махно было увидеть мать.
Она постарела. Годы тревоги не прошли бесследно, и радость встречи не могла вернуть ей прежние силы. Но перед ней снова стоял сын, которого она когда-то проводила из дома и которого долгое время могла считать потерянным навсегда.
В этой встрече было больше, чем могли выразить слова. За плечами матери оставались годы ожидания, страх перед неизвестностью, надежды, которые то возникали, то угасали. Теперь Нестор был рядом. Он мог войти в родной дом, сесть за стол, услышать знакомые голоса и почувствовать запах простого домашнего хлеба.
Он вернулся не победителем и не человеком, получившим окончательные ответы на вопросы, мучившие его в юности. Он вернулся с убеждениями, которые предстояло проверить самой жизнью.
Гуляйполе встретило его не только родными лицами, но и совершенно новой политической обстановкой.
Местечко, как и вся страна, оказалось между старым порядком и неизвестным будущим. Помещичьи владения продолжали существовать, крестьяне требовали земли, рабочие — достойной оплаты и права участвовать в управлении предприятиями. Временное правительство провозглашало свободы, но не спешило решать вопрос о земле. Старые чиновники ещё пытались сохранять влияние, хотя их распоряжения всё чаще встречали открытое сопротивление.
Власть словно растворилась в воздухе, но её место уже стремились занять новые люди.
В местечке действовал общественный комитет, связанный с органами Временного правительства. Существовали различные политические группы, среди которых были социалисты-революционеры, социал-демократы и анархисты. Каждая предлагала собственный путь преобразования общества. Одни надеялись на Учредительное собрание, другие призывали к немедленной передаче земли крестьянам, третьи считали, что сама государственная власть должна быть уничтожена.
Махно вернулся с твёрдым намерением не ограничиваться разговорами.
Он понимал, что революция не станет настоящим переворотом в жизни крестьян, если люди останутся лишь зрителями политической борьбы. Можно сколько угодно произносить речи о свободе, но крестьянину всё равно придётся весной выходить в поле, кормить семью и платить за аренду земли. Его интересовало не только то, кто будет заседать в новом учреждении, но и то, изменится ли положение человека, который всю жизнь работал на чужой земле.
Первые встречи с бывшими товарищами по революционной группе оказались непростыми. За годы его отсутствия многие из них продолжали жить обычной жизнью, кто-то отошёл от политики, кто-то утратил прежнюю решимость. Они не сразу поняли, насколько изменился их товарищ и насколько решительно он намерен действовать.
Одни считали, что прежде всего необходимо распространять анархистские идеи, проводить собрания и убеждать людей. Махно полагал, что этого недостаточно. Он хотел создать организацию, которая могла бы объединить крестьян и рабочих, стать реальной силой в местной жизни.
Для него главным вопросом было не то, насколько красиво звучит революционный лозунг, а то, кто и как будет принимать решения.
Вскоре вокруг этой идеи началась практическая работа. В конце марта 1917 года в Гуляйполе был создан Крестьянский союз, председателем которого избрали Махно. Организация должна была объединить сельских жителей, защищать их интересы и дать им возможность влиять на решение земельных и общественных вопросов. Постепенно возникали профессиональные объединения рабочих и ремесленников, формировались новые органы местного самоуправления.
Махно всё чаще оказывался в центре происходящего.
Он посещал собрания, встречался с крестьянами, обсуждал положение рабочих, участвовал в заседаниях общественных организаций. Ему приходилось заниматься не только большими политическими вопросами, но и самыми обыкновенными делами: жалобами, спорами, распределением обязанностей, продовольствием, землёй и отношениями между местными учреждениями.
Революция, как выяснилось, состояла не только из громких выступлений. Она состояла из бесконечного множества мелких решений, каждое из которых могло вызвать недовольство одной стороны и надежду другой.
Именно здесь начиналось настоящее испытание его убеждений.
Однажды на собрании крестьяне долго спорили о земле. Одни требовали немедленно разделить помещичьи угодья, другие опасались, что поспешное решение приведёт к столкновениям. Кто-то напоминал о посевной, кто-то говорил, что ждать больше невозможно. В зале стоял гул голосов, и председательствующему приходилось несколько раз призывать присутствующих к порядку.
Среди выступавших был пожилой крестьянин, много лет работавший на чужом поле. Он говорил медленно, подбирая слова, словно каждое из них давалось ему с трудом.
— Мы не за то, чтобы у соседа последнее отнять. Мы за то, чтобы самим не ходить всю жизнь с протянутой рукой. Земля кормит всех, а распоряжаются ею немногие. Сколько ещё ждать, пока нам объяснят, что мы имеем право работать на своей земле?
Его слова вызвали одобрительный шум.
Махно слушал внимательно. Он понимал, что перед ним не отвлечённая политическая дискуссия. Люди требовали перемен, потому что их терпение подошло к пределу. И если новая власть снова предложит им ждать, она рискует потерять доверие быстрее, чем прежняя.
Однако и здесь возникал вопрос, который впоследствии станет одним из самых трудных в истории махновского движения: кто имеет право решать, как именно следует делить землю, и что делать с теми, кто не согласен с большинством?
Пока этот вопрос не имел окончательного ответа.
Махно был уверен, что народ должен сам распоряжаться своей жизнью. Но он уже начинал понимать, что организация народной воли требует дисциплины, согласованных действий и ответственности. Люди могут собраться на площади и единодушно потребовать справедливости, но когда наступает время распределять землю, воду, скот и инструменты, единодушие нередко исчезает.
Свобода должна была обрести практическую форму. И именно в этом заключалась её трудность.
В те месяцы Махно ещё не был тем легендарным Батькой, имя которого позднее будут произносить с восхищением, страхом или ненавистью. У него не было армии, знаменитой тачанки, большого штаба и власти над обширными территориями. Он был человеком, вернувшимся из тюрьмы в небольшое южное местечко, где его знали с детства и где теперь открывалась возможность начать всё заново.
Внешне его жизнь могла показаться почти обычной. Он снова работал, участвовал в собраниях, встречался с людьми, занимался организационными вопросами. Впоследствии исследователи отмечали, что в этот период Махно не только выступал как революционер, но и выполнял вполне будничную работу местного общественного деятеля.
Его путь ещё не был предопределён.
Впереди оставались месяцы политической борьбы, новые союзы и конфликты, попытки создать крестьянское самоуправление и столкновения с теми силами, которые стремились установить собственный порядок. Но пока Гуляйполе жило надеждой, что после падения монархии наступит время, когда человек наконец сможет распоряжаться плодами своего труда.
Вечерами на улицах становилось тише. Из открытых окон доносились голоса, где-то спорили о политике, где-то пели старые песни. На окраинах местечка крестьяне готовились к весенним работам, проверяли инвентарь, приводили в порядок упряжь. Жизнь продолжалась, хотя никто уже не мог сказать, какой она станет через несколько месяцев.
Махно часто задерживался после собраний. Ему хотелось разговаривать с людьми не только с трибуны, но и без свидетелей, слышать их сомнения, узнавать, чего они боятся и на что надеются. Он видел, что крестьяне не обязательно разделяют все положения анархистской теории. Многие вообще не интересовались философскими спорами. Им нужна была земля, возможность спокойно работать и уверенность, что завтра к ним не придут очередные хозяева с новыми приказами.
И всё же именно эти люди могли стать основой движения, о котором пока никто не имел ясного представления.
В одну из таких весенних ночей Махно возвращался домой после очередного собрания. Над местечком стояло прохладное звёздное небо. Ветер тянул с полей запах сырой земли. Где-то вдали лаяли собаки, а возле одной из хат ещё долго не гас свет.
Он остановился и посмотрел на дорогу, ведущую за околицу.
Когда-то эта дорога уводила его из родного края. Теперь она снова лежала перед ним, но уже не казалась дорогой бегства. Он вернулся, чтобы участвовать в жизни людей, среди которых вырос. И хотя впереди его ожидали события, о масштабе которых он ещё не мог догадываться, одно становилось очевидным: прежняя жизнь не вернётся.
Революция открыла перед ним дверь, но не дала готового ответа на вопрос, что делать дальше.
Махно верил, что человек не должен быть рабом другого человека. Он верил, что народ способен самостоятельно устраивать свою жизнь. Но теперь ему предстояло доказать, что эти убеждения могут существовать не только на страницах книг и в пламенных речах.
Гуляйполе становилось для него первой настоящей политической ареной.
И здесь, среди крестьянских дворов, рабочих мастерских, пыльных дорог и бесконечных разговоров о земле, начиналась история человека, которому вскоре предстояло столкнуться с куда более сильными противниками, чем тюремные надзиратели.
Пока же над южной степью поднималась весна 1917 года. Она обещала свободу, но ещё не знала, какой ценой людям придётся за неё заплатить.
Глава шестая. Земля не любит ожидания
К началу лета 1917 года Гуляйполе уже не походило на то местечко, в которое Нестор Махно вернулся после освобождения из Бутырской тюрьмы. Революция проникла в повседневную жизнь. Она звучала на базарной площади, в мастерских, на заводских дворах и в крестьянских хатах. Её обсуждали за обедом, по дороге на работу, у колодцев и даже во время коротких встреч соседей, которые прежде предпочитали не говорить о политике.
Слова изменились быстрее, чем сама жизнь.
Ещё недавно крестьянин снимал землю у помещика и старался не спорить с управляющим. Теперь он мог открыто заявить, что не намерен платить прежнюю арендную плату. Рабочий, привыкший получать назначенную хозяином заработную плату, требовал повышения и права участвовать в решении вопросов предприятия. Люди, которые всю жизнь исполняли чужие распоряжения, неожиданно обнаружили, что могут собраться вместе и потребовать объяснений.
Но свобода не означала, что все сразу научились договариваться.
В этом Махно убеждался почти ежедневно.
Его Крестьянский союз рос. На собрания приходили не только жители Гуляйполя, но и представители окрестных селений. Одни просили защитить их от произвола землевладельцев, другие требовали пересмотра арендных договоров, третьи хотели знать, когда наконец будет решён вопрос о земле. Нередко люди приходили с конкретными жалобами, а уходили, получив вместо готового решения приглашение участвовать в общем обсуждении.
Такой порядок нравился далеко не всем.
Некоторые крестьяне полагали, что после революции достаточно сменить начальников и выбрать новых людей, которые будут отдавать распоряжения уже от имени народа. Махно смотрел на это иначе. Он опасался, что новая власть очень скоро станет похожа на старую, если люди вновь передадут кому-то право решать за них всё, от земельного вопроса до порядка на улицах.
Он хотел, чтобы крестьяне сами участвовали в управлении.
Однако между желанием и действительностью лежала огромная дистанция. Одни умели говорить убедительно, другие стеснялись выступать. Кто-то обладал знаниями и опытом, а кто-то впервые в жизни оказался на собрании, где его мнение действительно имело значение. И далеко не каждый был готов тратить время на общественные дела, когда дома ждали поле, скот и семья.
Махно приходилось не только убеждать людей, но и учиться самому. Тюремная школа политических споров дала ему немало, однако она не могла подготовить к тому, что происходило теперь. Здесь не было возможности закрыть книгу и отложить решение до следующего дня. За каждым вопросом стояли реальные люди, их имущество, труд и надежды.
Особенно острым становился вопрос о земле.
Землевладельцы не желали добровольно расставаться с прежними правами. Крестьяне, напротив, считали, что после падения монархии больше нет оснований терпеть старую систему землепользования. Вокруг помещичьих владений возникали споры. В одних местах крестьяне отказывались выполнять распоряжения управляющих, в других требовали пересмотра арендных условий, а кое-где уже начинали самостоятельно распоряжаться угодьями.
Вопрос был не только экономическим. Земля означала независимость, достоинство и возможность прокормить детей. Для человека, который десятилетиями работал на чужом поле, разговор о справедливом распределении земли был разговором о всей его жизни.
Именно поэтому Махно всё настойчивее добивался того, чтобы крестьяне не оставались разрозненными. Он видел в их объединении основу будущих преобразований.
В этой обстановке постепенно складывался круг людей, которым предстояло пройти через события гораздо более страшные, чем споры на собраниях.
Андрей Левченко был одним из тех молодых крестьян, кто с особым вниманием прислушивался к новым разговорам. Ему исполнилось двадцать два года. Он вырос в бедной семье, рано узнал цену тяжёлому труду и не питал особого уважения к людям, которые привыкли судить о крестьянине по его одежде и происхождению.
Андрей был крепким, широкоплечим, немного угрюмым молодым человеком. Он не любил длинных речей и редко выступал первым. Зато, если уж принимал решение, изменить его было трудно. Он умел обращаться с лошадьми, знал полевые работы и мог починить почти любую нехитрую сельскую снасть. Его отец, человек осторожный и недоверчивый, считал, что политика редко приносит пользу простому крестьянину.
— Сынок, — говорил он, — ты смотри, чтобы за красивыми словами не пришлось потом расплачиваться собственной шкурой. Начальники меняются, а мужику всё равно землю пахать.
Андрей не спорил. Он понимал отца, но не мог согласиться с его выводом. Если каждый будет только пахать и молчать, рассуждал он, то ничего никогда не изменится.
На собраниях Андрей чаще стоял у стены, внимательно наблюдая за выступавшими. Особенно его интересовало, как Махно разговаривает с людьми. Тот не всегда был мягок, иногда перебивал, мог резко ответить на неосторожное замечание, но, в отличие от некоторых местных ораторов, не пытался скрывать сложность вопросов за красивыми обещаниями.
Андрей ещё не знал, что вскоре ему придётся сделать выбор, который изменит всю его жизнь.
Мария Черненко появилась в этой истории несколько иначе.
Она преподавала детям в местной школе и происходила из семьи, в которой образование считали не роскошью, а необходимостью. Её отец был человеком строгих взглядов, уважавшим порядок и закон. Мария же постепенно приходила к убеждению, что закон не всегда бывает справедливым, а порядок, построенный на страхе, не заслуживает уважения.
Она не принадлежала к анархистам и не собиралась становиться политическим деятелем. Её больше занимали дети, книги, положение женщин и возможность получить образование тем, кто прежде был лишён такой возможности. Но события вокруг неё становились слишком серьёзными, чтобы оставаться в стороне.
Мария не любила грубости, не доверяла людям, которые слишком легко говорили о насилии, и особенно настороженно относилась к тем, кто считал собственную правоту достаточным основанием для распоряжения чужими судьбами.
Однажды она услышала выступление Махно на собрании и после него сказала знакомой:
— Он говорит о свободе так, словно знает её цену. Но мне хотелось бы узнать, понимает ли он, что свобода должна быть и у тех, кто с ним не согласен.
Вопрос был гораздо глубже, чем могло показаться на первый взгляд. Именно он однажды станет одним из главных испытаний для людей, которые назовут себя сторонниками вольной жизни.
Тем временем в Гуляйполе происходили перемены и в рабочей среде.
На предприятиях росло недовольство заработной платой и условиями труда. Рабочие объединялись в профессиональные союзы, обсуждали требования к владельцам и пытались добиться права участвовать в управлении производством. Махно включился в эту работу, поддерживал создание рабочих организаций и вскоре оказался среди руководителей объединения металлистов и деревообделочников.
Летом развернулась борьба за повышение оплаты труда. Рабочие требовали значительного увеличения заработка, а переговоры с предпринимателями сопровождались напряжёнными собраниями и угрозой остановки производства.
Махно участвовал в организации забастовочного движения. Требования рабочих были удовлетворены, и это укрепило его влияние среди местных трудящихся.
Для него этот успех имел особое значение. Он видел, что организованное действие может приносить результаты без того, чтобы люди обязательно прибегали к оружию. Иногда достаточно было согласованного решения, настойчивости и готовности не уступать под давлением.
Но он также понимал, что подобные победы не решают всех противоречий. Предприниматель мог согласиться на повышение заработной платы, однако не обязательно отказывался от прежних представлений о власти и собственности. Рабочий мог получить больше денег, но всё ещё оставался зависимым от хозяина предприятия.
Семен Кравец, молодой мастер по ремонту повозок, наблюдал за происходящим с несколько иной точки зрения.
Он был человеком шумным, весёлым и необычайно изобретательным. Если где-нибудь ломалась телега, Семен мог починить её так, что хозяин ещё долго удивлялся, как она вообще продолжает ездить. Если же возникал спор, он первым предлагал закончить его за кружкой чая, а если спорщики не соглашались, мог придумать такое сравнение, что смеялись даже самые серьёзные участники собрания.
— Революция, братцы, штука хорошая, — говорил он, однажды слушая разговоры о будущем общественном устройстве. — Только я никак не пойму: если начальников больше не будет, кто будет отвечать за то, чтобы телега не развалилась?
— Сам народ, — отвечал кто-то.
— Вот это правильно! Только пусть народ сначала научится колёса смазывать, а то свободы у нас будет много, а ехать не на чем.
Его слова вызывали смех, но за шутками скрывалась вполне серьёзная мысль. Семен, как и многие простые работники, не желал возвращения прежнего порядка, однако опасался, что новые руководители могут оказаться такими же самоуверенными, как старые.
Он не любил, когда кто-нибудь начинал говорить от имени всего народа, не спросив самого народа.
В этом он неожиданно оказывался близок к тем положениям, которые проповедовали анархисты, хотя едва ли смог бы сформулировать их в виде политической программы.
Виктор Руднев, бывший офицер царской армии, придерживался совсем иных взглядов.
Он оказался в Гуляйполе после военных потрясений, оставивших его без прежней службы и определённого положения. Руднев был образован, умел держаться с достоинством и привык к армейской дисциплине. Он не был сторонником самодержавия во всём его прежнем виде, но считал, что общество не может существовать без определённых правил и ответственных руководителей.
К революционным собраниям он относился сдержанно. Его раздражали долгие споры, в которых каждый считал себя вправе перебивать другого, а принятые решения нередко оставались только на бумаге.
Однажды Руднев встретился с Махно после заседания местного общественного органа.
— Вы хотите, чтобы люди сами управляли своей жизнью, — заметил бывший офицер. — Допустим, это благородная цель. Но кто будет обеспечивать исполнение решений? Кто остановит человека, который решит, что свобода даёт ему право делать всё, что угодно?
Махно посмотрел на него внимательно.
— Если человек нарушает свободу другого, он уже не защищает свободу. Он её отнимает.
— Согласен. Но кто определит, где проходит эта граница?
— Сами люди. Через общее решение, через организацию, через ответственность перед теми, с кем живёшь.
— А если люди не договорятся?
— Тогда придётся искать способ договориться. Но нельзя заранее объявлять, что без начальника они не способны ни на что.
Руднев слегка усмехнулся.
— Вы слишком доверяете людям.
— А вы слишком привыкли им не доверять, — ответил Махно.
Они расстались без ссоры. Каждый остался при своём мнении, но оба поняли, что разговор этот ещё не окончен.
Виктор Руднев был вымышленным персонажем, однако его сомнения отражали вполне реальные споры той эпохи. Для многих людей, особенно военных и государственных служащих, идея самоуправления казалась опасной не потому, что они обязательно желали возвращения самодержавия, а потому, что видели в распаде прежней системы угрозу самому существованию общества.
Махно же считал, что нельзя путать порядок с подчинением.
Летом 1917 года эти противоречия всё чаще выходили за пределы отдельных разговоров.
На губернском уровне проходили съезды крестьянских и советских представителей. Махно участвовал в работе крестьянских организаций и представлял интересы Гуляйполя и окрестных селений. Он видел, что местные требования становятся частью более широкого движения. Земельный вопрос волновал уже не одно местечко, а огромные пространства Украины и всей бывшей империи.
Однако между решениями центральных органов и ожиданиями крестьян оставалась пропасть.
Временное правительство откладывало окончательное решение земельного вопроса до Учредительного собрания. Крестьяне же не хотели ждать. Для них каждый новый месяц означал продолжение прежней зависимости и опасность того, что революционные обещания останутся обещаниями.
Махно всё больше склонялся к мысли, что крестьяне должны сами брать на себя решение земельных вопросов, не ожидая указаний из столицы.
В августе политическое положение резко обострилось. Страна переживала кризис, связанный с выступлением генерала Корнилова. Попытка военного переворота усилила страх перед возвращением старого порядка и вызвала новую волну революционной активности.
Для Гуляйполя это означало, что прежние споры о земле и местном самоуправлении приобретают ещё более острый характер.
Махно и его сторонники начали добиваться создания органов, способных защитить революционные завоевания. В их представлении такие органы должны были не становиться новой постоянной властью, а выполнять конкретные задачи, определённые собраниями трудящихся.
Но уже тогда возникала опасность, которую невозможно было не заметить: временные полномочия имеют привычку становиться постоянными, особенно когда их обладатели получают в свои руки оружие.
Именно в эти месяцы вопрос о земле перешёл от разговоров к практическим действиям.
Вокруг помещичьих имений составлялись описи имущества и земельных угодий. Обсуждалось, какие земли должны перейти в распоряжение трудящихся, как учитывать скот и инвентарь, каким образом распределять хозяйственные постройки и урожай. Вопросы собственности становились предметом напряжённых переговоров, а порой и открытого противостояния.
Махно участвовал в этих процессах и поддерживал перераспределение крупных владений. Однако его позиция не сводилась к простому желанию отнять имущество у одних и передать другим. Он стремился обосновать новый порядок коллективным решением местных трудящихся.
На практике это было гораздо сложнее.
Представим себе большое имение, в котором находились пахотные земли, конюшни, амбары, мастерские и хозяйственные постройки. В нём работали десятки людей. Одни жили при имении, другие приходили на сезонные работы, третьи арендовали участки. Кто должен был распоряжаться всем этим хозяйством после изменения отношений собственности? Следовало ли делить землю на отдельные участки или сохранять единое хозяйство? Как учитывать труд тех, кто годами вкладывал силы в развитие имения? Что делать с людьми, которые не желали участвовать в новом порядке?
На эти вопросы нельзя было ответить одной революционной декларацией.
В Гуляйполе постепенно складывалась система местных органов, в которой всё большую роль играли представители крестьянства и рабочих. Крестьянский союз был преобразован в Совет крестьянских и солдатских депутатов, а Махно получил возможность влиять на его работу уже в качестве председателя.
Он добивался того, чтобы местные решения опирались на поддержку большинства трудящихся, а не на распоряжения чиновников, назначенных извне.
Но чем больше становилось его влияние, тем чаще он сталкивался с противниками, которые видели в нём опасного конкурента.
Для одних Махно был человеком, который сумел выразить требования крестьян. Для других — радикалом, способным разрушить привычные отношения и поставить под угрозу собственность. Для третьих он оставался убеждённым анархистом, которому нельзя доверять управление общественными учреждениями.
Сам Махно, вероятно, ещё не до конца осознавал, насколько далеко заведёт его начавшаяся борьба.
Андрей Левченко тем временем всё чаще участвовал в собраниях. Он видел, как вчерашние батраки и бедняки начинают говорить с землевладельцами на равных, и это производило на него сильное впечатление. Но одновременно он замечал, что некоторые из новых активистов быстро привыкают к своему влиянию и начинают говорить с другими таким же тоном, каким прежде говорили помещичьи управляющие.
Однажды он сказал об этом Марии.
— Получается, что мы прогнали одних хозяев, чтобы появились другие?
Мария посмотрела на него с неожиданной серьёзностью.
— А ты думал, что достаточно убрать старую власть и человек сразу перестанет желать власти над другими?
Андрей задумался.
— Тогда зачем всё это?
— Затем, чтобы хотя бы попытаться жить иначе. Но попытка ещё не означает победу.
Эти слова он запомнил.
Вечером того же дня Семен Кравец собрал возле мастерской нескольких знакомых. Он был в хорошем настроении и решил развлечь товарищей новой частушкой, которую сам сочинил на ходу:
На собрании кричали:
«Будем жить без господ!»
А потом друг другу стали
Назначать, кто в бой пойдёт.
Все засмеялись. Кто-то попросил повторить, а один пожилой крестьянин заметил, что частушка, пожалуй, опаснее длинной речи, потому что её запоминают быстрее.
Семен раскланялся.
— Вот видите, граждане! Народная мысль уже пошла в массы. Осталось только выяснить, кто за неё будет отвечать!
Смех снова прокатился по двору.
Но за этим смехом уже угадывалось беспокойство. Люди начинали понимать, что революция не закончится одним удачным собранием и не принесёт всем одинакового счастья. Впереди были новые решения, новые конфликты и новые испытания.
Осенью 1917 года Гуляйполе уже не могло оставаться в стороне от событий, которые потрясали всю страну.
Махно укреплял влияние местных советских и крестьянских организаций, участвовал в борьбе за перераспределение земли и всё чаще сталкивался с вопросом о защите революции. Его политическая деятельность приобретала более определённые очертания, а вместе с ней росла и ответственность за людей, которые ему доверяли.
Он всё ещё говорил о свободе.
Но теперь эта свобода требовала не только убеждений, но и конкретных действий. А действия неизбежно сталкивали его с людьми, которые понимали справедливость по-своему.
В один из прохладных осенних вечеров Махно задержался в помещении, где проходило очередное заседание. Большинство участников уже разошлись. На столе остались бумаги, списки, протоколы и несколько неубранных стаканов. За окном шумел ветер.
Он посмотрел на документы и задумался.
Ещё недавно он был заключённым, чья жизнь зависела от решений тюремного начальства. Теперь он сам участвовал в принятии решений, от которых зависели судьбы других людей.
Разница была огромной. Но именно она заставляла его особенно внимательно относиться к вопросу о власти.
Можно ли организовать общество, не создавая над людьми новую систему принуждения? Можно ли защитить свободу, не превратив защитников в новых хозяев? И что делать, когда те, кто вчера требовал справедливости, сегодня начинают требовать послушания от остальных?
Ответов пока не было.
За окном темнела степь. Вдали слышались редкие голоса, стук колёс и лай собак. В Гуляйполе готовились к очередному дню, не подозревая, что совсем скоро события выйдут далеко за пределы местных собраний и земельных споров.
Надвигалась новая эпоха.
И вместе с ней приближалось время, когда слова о свободе придётся защищать не только на собраниях.
Глава седьмая. Когда рухнула столица
Осень 1917 года выдалась тревожной. В Гуляйполе уже привыкли к политическим собраниям, спорам о земле и рабочим требованиям, но теперь разговоры приобретали всё более резкий характер. Из больших городов приходили вести о столкновениях, смене правительств, вооружённых выступлениях и новых распоряжениях, которые нередко отменяли прежние ещё до того, как те успевали дойти до уездных учреждений.
Россия стремительно теряла привычные очертания.
На фронте продолжалось разложение армии. Солдаты покидали позиции, возвращались домой, требовали мира и отказывались подчиняться офицерам. Железные дороги работали с перебоями, снабжение городов ухудшалось, а в деревнях всё чаще возникали конфликты вокруг помещичьих владений. Временное правительство обещало созвать Учредительное собрание, но его авторитет таял с каждым новым кризисом.
Люди устали ждать.
В начале октября Андрей Левченко возвращался с поля, когда у сельской управы увидел группу крестьян, окруживших человека с газетой. Тот громко читал последние известия из Петрограда. Слушатели перебивали его вопросами, требовали объяснить непонятные политические названия и спорили о том, кому теперь следует верить.
— Опять в столице что-то затеяли? — спросил Андрей.
— Да не просто затеяли, — ответил один из слушателей. — Говорят, большевики власть хотят брать.
— А кто такие большевики? — поинтересовался пожилой крестьянин.
— Да те, что обещают землю и мир.
— Землю? — переспросил старик. — Вот это я понимаю. Только пусть сначала покажут, где её взять и кому отдавать. А то обещать каждый умеет.
Андрей улыбнулся, но спорить не стал. Он уже понял, что для большинства людей названия политических партий значили гораздо меньше, чем обещание изменить их собственную жизнь.
Махно следил за происходящим внимательно. Он не был сторонником Временного правительства и не питал иллюзий относительно его способности решить земельный вопрос. Но и большевистская программа вызывала у него серьёзные сомнения. Он видел, что новая партия говорит от имени рабочих и крестьян, однако одновременно стремится установить собственную централизованную власть.
Для анархиста это противоречие было принципиальным.
Махно хотел, чтобы трудящиеся сами распоряжались своей жизнью, а не передавали это право очередному правительству, пусть даже называющему себя революционным. Но он также понимал, что политическая борьба не будет ждать, пока все участники договорятся о единой программе.
В октябре события в Петрограде развивались стремительно. Большевики, опираясь на Военно-революционный комитет, взяли под контроль важнейшие учреждения столицы и свергли Временное правительство. В ночь на 25 октября по старому стилю, или 7 ноября по новому, власть в столице перешла к Советам, возглавляемым большевиками.
В Гуляйполе известие об этом вызвало новые споры.
Одни приветствовали произошедшее, полагая, что наконец началось осуществление обещаний о земле и мире. Другие опасались, что вместо одного правительства появится другое, ещё более решительное в стремлении подчинить себе страну. Третьи вообще не понимали, почему судьба крестьян должна зависеть от того, кто победил в далёком Петрограде.
На очередном собрании Махно говорил о необходимости самостоятельной организации местных трудящихся. Он не призывал безоговорочно поддерживать большевиков, но и не собирался защищать прежнее правительство.
— Нас не должно интересовать, какое имя носит власть, если она собирается распоряжаться нами без нашего согласия, — примерно так формулировал он свою позицию в тех выступлениях. — Рабочий должен иметь право участвовать в управлении предприятием, крестьянин — распоряжаться землёй, а местное сообщество — решать собственные дела.
Точные слова этого разговора не сохранились; здесь передана художественная реконструкция взглядов Махно того времени.
После выступления один из молодых участников собрания спросил:
— А если новая власть действительно отдаст землю крестьянам?
— Тогда посмотрим, кто будет ею распоряжаться, — ответил Махно. — И не окажется ли так, что землю дадут сегодня, а завтра пришлют человека, который объяснит, как на ней работать и кому отдавать урожай.
В зале раздался смех, но вопрос остался.
Для многих крестьян большевистские обещания выглядели привлекательными. Они говорили о передаче земли трудящимся, о прекращении войны, о ликвидации прежних привилегий. Махно не мог игнорировать настроение людей, но считал, что революция не должна превращаться в простую замену одних руководителей другими.
Его собственная политическая позиция становилась всё более самостоятельной.
В Гуляйполе усиливались местные советы и общественные организации. Махно участвовал в их работе, поддерживал инициативы по перераспределению помещичьих земель и созданию крестьянских объединений. Он добивался того, чтобы решения принимались на местах и чтобы люди могли контролировать тех, кому поручали исполнение своих решений.
Но спокойная жизнь уже уходила.
В ноябре политический кризис охватил Украину. После падения Временного правительства Украинская Центральная рада, находившаяся в Киеве, провозгласила Украинскую Народную Республику. Её руководители стремились создать собственные государственные учреждения и вооружённые силы. Большевики, в свою очередь, не собирались отказываться от влияния на украинских рабочих и солдат.
Так возникло новое противостояние, в котором переплетались вопросы национального самоопределения, социальной революции и государственной власти.
Для жителей Гуляйполя это означало, что теперь им предстояло разбираться не только с земельными спорами и местными помещиками. Над степью нависала опасность большой войны.
Махно относился к украинскому национальному движению неоднозначно. Он признавал право народа на собственную жизнь и развитие, но не считал создание нового государства решением социальных проблем. Для него национальная независимость сама по себе не гарантировала освобождения крестьянина от эксплуатации и рабочего от подчинения хозяину.
Он опасался, что государственная власть, построенная под национальными лозунгами, может оказаться столь же далёкой от простого народа, как и прежняя имперская администрация.
Однако в его окружении не было полного единства. Некоторые сторонники считали, что анархистам следует поддерживать любые силы, выступающие против старого порядка. Другие полагали, что сотрудничество с большевиками неизбежно приведёт к подчинению их политической воле. Третьи выступали за сохранение местной самостоятельности и отказ от участия в чужих конфликтах.
Андрей Левченко впервые услышал разговор о предстоящей войне не на собрании, а дома.
Его отец сидел возле печи и чинил старую упряжь. В углу тихо потрескивали дрова, а за окном ветер гонял по двору сухие листья.
— Говорят, опять война будет, — сказал отец, не поднимая головы.
— Уже идёт, — ответил Андрей.
— Я не про ту, что на фронте. Там наши люди друг в друга стреляют. А теперь, выходит, и здесь начнут.
Андрей помолчал.
— Если ничего не делать, к нам всё равно придут и станут распоряжаться.
Отец отложил ремень и посмотрел на сына.
— Вот ты всё говоришь: придут, распоряжаться будут. А если ты сам возьмёшься распоряжаться, чем будешь лучше тех, кто приходил раньше?
Вопрос прозвучал спокойно, без упрёка. Но Андрей не нашёлся с ответом.
Он вышел во двор и долго стоял возле сарая. Впервые ему показалось, что революция может потребовать от него не только смелости, но и такой ответственности, к которой он ещё не готов.
Мария Черненко всё чаще слышала в школе разговоры о политике. Дети приносили вести из семей, пересказывали споры родителей, иногда повторяли услышанные лозунги, не понимая их значения.
Однажды мальчик лет десяти заявил, что теперь никаких начальников не будет.
— А кто же будет следить, чтобы вы уроки делали? — спросила Мария.
— Мы сами!
— Прекрасно. Тогда начнём с сегодняшнего дня. Каждый отвечает за собственную работу.
Дети засмеялись, но после урока Мария задумалась. Ей нравилась сама идея самостоятельности, однако она понимала, что свобода требует воспитания, знаний и внутренней дисциплины. Нельзя просто объявить человека свободным и считать, что все проблемы исчезли.
Вечером она встретилась с Андреем. Они шли по улице, где уже рано сгущались сумерки.
— Ты собираешься участвовать во всём этом? — спросила она.
— А ты думаешь, можно остаться в стороне?
— Я думаю, что не всякая борьба делает человека свободным.
Андрей посмотрел на неё.
— А если не бороться?
— Тогда другие решат за тебя.
— Получается, выхода нет?
Мария улыбнулась, хотя в её глазах оставалась тревога.
— Выход есть всегда. Только его не всегда видно с той стороны, где стоят вооружённые люди.
В это время Семён Кравец занимался совсем не философскими вопросами. Его мастерская была переполнена повозками, которые требовали ремонта. Лошади нервничали, заказчики торопили, а несколько молодых людей настойчиво просили изготовить для них специальные крепления на телеги.
— Что за крепления? — спросил Семён.
— Для пулемёта.
Семен посмотрел на них, потом на телегу.
— А вы уверены, что сначала нужно устанавливать пулемёт, а потом думать, куда на этой телеге ехать?
— Время такое, Семён.
— Время, значит, такое. А колёса всё равно круглые, и ломаются они по-прежнему. Хоть ты их революционными назови, хоть царскими.
Молодые люди засмеялись.
Однако Семён уже понимал, что прежняя работа постепенно меняется. Всё чаще к нему обращались не за обычным ремонтом, а за приспособлениями для вооружённых отрядов. Военные приготовления переставали быть чем-то далёким.
Виктор Руднев наблюдал за этим с тревогой. Он считал, что страна движется к распаду, а вооружённые формирования, не подчинённые единому командованию, неизбежно превратятся в источник беспорядка.
Однажды он встретил Махно возле здания местного совета.
— Вы всё ещё надеетесь, что крестьяне смогут сами защитить свои интересы? — спросил он.
— А кто должен их защищать?
— Организованная армия.
— Чья армия?
Руднев нахмурился.
— Армия, которая подчиняется законной власти.
Махно усмехнулся.
— Мы только что наблюдали, как одна законная власть исчезла, не сумев удержать страну. Теперь нам предлагают другую. Выходит, законность зависит от того, кто сегодня сидит в столице?
— Без общего командования не бывает армии.
— А без свободы не бывает народа.
Руднев хотел возразить, но промолчал. Он видел, что спорить с Махно о принципах бессмысленно. Тот не собирался отказываться от своих убеждений даже перед лицом очевидных трудностей.
В декабре положение становилось всё более напряжённым. На Украине происходили столкновения между сторонниками Центральной рады и большевистскими силами. В разных городах возникали вооружённые формирования, солдатские комитеты, революционные штабы. Старые военные структуры разрушались, а новые ещё не успели приобрести устойчивость.
Махно всё яснее понимал, что Гуляйполе не сможет бесконечно оставаться в стороне.
В конце года он отправился в Александровск, где участвовал в революционных событиях и оказался вовлечён в работу местных органов власти. Там политические противоречия были ещё острее, чем в Гуляйполе. В городе сталкивались интересы рабочих, солдат, большевиков, анархистов и сторонников украинского национального движения.
Именно здесь Махно получил возможность увидеть, насколько сложным становится вопрос о власти, когда приходится не только провозглашать принципы, но и принимать решения в условиях вооружённого противостояния.
Ему поручали участвовать в рассмотрении дел задержанных офицеров и военнослужащих, которых подозревали в поддержке контрреволюционных сил. Для человека, который сам провёл годы в тюрьме, это было испытанием особого рода.
Когда-то он зависел от чужого решения. Теперь от его участия могло зависеть, останется ли другой человек за решёткой или выйдет на свободу.
Он не мог не помнить собственный опыт.
Но революция не давала времени на долгие размышления. Вокруг требовали решительных действий, а каждая задержка могла быть истолкована как слабость или предательство.
В Александровске Махно столкнулся и с тем, что вооружённая сила всё чаще становилась главным аргументом в политическом споре. Там, где раньше спорили словами, теперь всё чаще появлялись винтовки.
Для него это было тревожным знаком.
Он не считал вооружённую борьбу целью революции. Но понимал, что без способности защитить местные преобразования они могут быть уничтожены любой силой, располагающей оружием и дисциплинированными отрядами.
Так постепенно в его мировоззрении возникало противоречие, которому предстояло стать центральным во всей его дальнейшей судьбе.
Он хотел общества, в котором никто не господствует над другими. Но для защиты такого общества требовалась организация. Для организации — дисциплина. Для дисциплины — люди, готовые подчиняться общему решению. А для защиты от вооружённых противников — оружие и командование.
Где же заканчивалась необходимая организация и начиналась новая власть?
В конце декабря Махно вернулся к своим товарищам с новым пониманием происходящего. Политическая борьба уже не ограничивалась Гуляйполем. Впереди маячила война, и её участниками становились люди, которые ещё недавно не помышляли о военной службе.
Андрей Левченко тоже сделал свой выбор. Он согласился участвовать в местном вооружённом отряде, хотя ещё не знал, что именно ему предстоит пережить. Мария не одобряла его решения, но и не пыталась удержать силой.
— Только обещай мне одно, — сказала она перед его уходом. — Не превращайся в человека, который считает, что оружие даёт ему право решать всё.
— Я не собираюсь становиться хозяином чужой жизни.
— Все так говорят вначале.
Андрей хотел ответить, но не нашёл подходящих слов.
Семен Кравец продолжал работать в мастерской. Однако теперь возле его двора всё чаще останавливались люди с винтовками, а разговоры о пулемётах и боеприпасах становились привычными. Он ещё не знал, что вскоре его мастерство окажется востребовано совсем в другом деле.
Виктор Руднев наблюдал за приближением вооружённого столкновения и всё больше убеждался, что без строгой дисциплины страна не выстоит. Он уважал решительность Махно, но не разделял его веры в возможность общества без централизованной власти.
А над всей Украиной сгущались тучи.
Старые учреждения рушились, новые правительства спорили о границах и полномочиях, вооружённые отряды собирались в городах и селениях. Каждый провозглашал защиту народа, но далеко не каждый спрашивал сам народ, чего тот хочет.
Нестор Махно стоял перед новой дорогой.
Впереди были столкновения, отступления, союзы и предательства. Ему предстояло встретиться с людьми, которые станут его товарищами, противниками и временами смертельными врагами. Ему предстояло научиться командовать, хотя он всю жизнь выступал против господства человека над человеком.
И, возможно, именно в этом заключалась самая трудная загадка его судьбы.
Человек, мечтавший уничтожить власть, постепенно приближался к моменту, когда сам должен был взять в руки её оружие.
Глава восьмая. Степь под чужими сапогами
Зима 1918 года уходила тяжело. В Гуляйполе уже не верили, что революция сама собой принесёт спокойствие. Ещё недавно крестьяне спорили о земле, рабочие требовали справедливой оплаты, а представители различных политических течений пытались убедить друг друга, каким должен быть новый общественный порядок. Теперь всё чаще говорили о другом: о вооружённых отрядах, приближении чужих войск и необходимости защищать родные места.
Мир, заключённый большевиками с Германией и её союзниками в Брест-Литовске, изменил положение Украины. По условиям договора Советская Россия выходила из войны, а германские и австро-венгерские войска получали возможность войти на украинскую территорию. Украинская Центральная рада рассчитывала с их помощью укрепить свою власть и восстановить хозяйственную жизнь. Однако для многих крестьян появление иностранных солдат означало совсем не то, чего они ожидали от революции.
В степные селения возвращались прежние владельцы и управляющие. Там, где крестьяне уже начали распоряжаться землёй, возникала угроза восстановления старых порядков. Люди, успевшие поверить, что помещичья власть осталась в прошлом, теперь видели, как к их дворам приближаются вооружённые подразделения, способные заставить их подчиниться.
В Гуляйполе новости встречали настороженно.
— Значит, опять будут хозяева? — спросил однажды на собрании пожилой крестьянин.
— Не обязательно прежние, — ответил кто-то из присутствующих.
— А мне всё равно, как их зовут. Если придут и скажут, что я должен отдать землю, значит, хозяева прежние, только сапоги другие.
В зале засмеялись, но смех быстро стих.
Махно понимал, что столкновение становится неизбежным. Он не собирался спокойно наблюдать, как результаты революционных преобразований уничтожаются военной силой. В начале апреля он организовал вооружённый отряд, чтобы противостоять наступлению германских войск.
Это был ещё не тот знаменитый повстанческий отряд, который позднее будут связывать с именем Батьки Махно. Не существовало ни устойчивой армии, ни единого штаба, ни той системы мобильных подразделений, которая впоследствии прославит махновцев. Перед ним находилась небольшая группа людей, решивших сопротивляться превосходящему противнику.
Среди них были крестьяне, рабочие, бывшие солдаты и революционные активисты. Многие не имели серьёзной военной подготовки. Одни умели обращаться с винтовкой, другие знали только основы строевой службы, третьи впервые держали оружие в руках.
Но у всех было одно общее чувство: они не хотели возвращения прежних хозяев.
Андрей Левченко оказался среди тех, кто присоединился к отряду. Для него это уже не было продолжением политических собраний. Он понимал, что теперь каждое решение может иметь последствия, которые невозможно будет исправить новым голосованием.
Перед уходом он зашёл к Марии.
Она сидела у окна и разбирала школьные тетради. Услышав о его решении, отложила карандаш.
— Значит, всё-таки идёшь?
— Да.
— Ты знаешь, против кого?
— Против тех, кто придёт отнимать землю.
Мария некоторое время молчала.
— А если среди них окажутся люди, которые тоже считают себя защитниками народа?
Андрей пожал плечами.
— Тогда разберёмся.
— Вот этого я и боюсь. Когда люди начинают разбираться с оружием в руках, они часто уже не слышат друг друга.
Он подошёл к столу и осторожно коснулся её руки.
— Я вернусь.
Мария не стала просить его остаться. Она только посмотрела на него так, словно хотела запомнить каждую черту его лица.
— Возвращайся не только живым, Андрей. Постарайся вернуться человеком.
Он хотел улыбнуться, но не смог.
Вскоре вооружённые столкновения стали частью повседневной жизни. Однако сопротивление не могло долго удерживать наступление организованных германских и австро-венгерских частей. У них были регулярные подразделения, артиллерия, снабжение и опытные командиры. У местных отрядов — знание местности, решимость и поддержка части населения.
Этого было недостаточно для длительного противостояния.
Махно видел, что продолжать борьбу в прежнем виде бессмысленно. Если отряд будет уничтожен, его участники не смогут помочь ни Гуляйполю, ни другим селениям. Нужно было сохранить людей и найти способ продолжить борьбу в новых условиях.
Но отступление всегда даётся тяжелее, чем кажется со стороны. Люди, которые вчера шли рядом, сегодня могли оказаться в разных местах. Одни отказывались покидать родные дома, другие пытались укрыть семьи, третьи искали возможность перейти в безопасный район.
Семен Кравец оказался в особенно трудном положении. Его мастерская перестала работать в обычном режиме. Несколько повозок, которые он ремонтировал, были реквизированы или брошены хозяевами. Лошади исчезали из дворов, а дороги заполнялись людьми, спасавшими имущество и близких.
— Вот тебе и новая жизнь, — ворчал он, осматривая сломанную телегу. — Только научились жить без старых начальников, как явились новые. И каждый норовит объяснить, куда ехать, что везти и кому кланяться.
Он попытался пошутить, но на этот раз никто не засмеялся.
В конце апреля положение стало особенно тяжёлым. В Гуляйполе и окрестностях усилились преследования революционных активистов. Люди исчезали, подвергались арестам, некоторые погибали. Весть о происходящем распространялась быстрее, чем официальные сообщения.
В это время Махно оказался перед выбором: оставаться на родной земле и рисковать попасть в руки оккупационных властей или временно покинуть Украину, чтобы сохранить возможность продолжить борьбу.
Он выбрал второе.
В конце апреля он распустил свой небольшой вооружённый отряд и отправился на встречу анархистов в Таганрог. Там собирались люди, которые пытались понять, как действовать после поражения революционных организаций на местах и установления новой власти при поддержке иностранных войск.
Таганрог стал одним из пунктов, где обсуждались судьбы анархистского движения на юге. Участники встречали друг друга с тревогой. Одни приехали из селений, занятых оккупационными войсками, другие спасались от преследований, третьи пытались восстановить связи между разрозненными группами.
Разговоры были тяжёлыми.
Некоторые настаивали на немедленном вооружённом сопротивлении. Другие считали, что сначала необходимо восстановить организационные связи и подготовить людей. Третьи говорили о необходимости искать союзников среди большевиков, хотя далеко не все анархисты были готовы доверять новой советской власти.
Махно внимательно слушал выступавших. Он понимал, что прежняя деятельность уже невозможна. Теперь речь шла не о том, как убедить крестьян поддержать революционные преобразования, а о том, как сохранить само движение в условиях военной оккупации.
Но в Таганроге не было единого ответа.
Среди участников встреч встречались люди, которые считали, что анархистская организация должна сохранять полную независимость от любых политических партий. Другие полагали, что без временного союза с большевиками невозможно противостоять германским войскам и поддерживаемому ими гетманскому режиму.
Махно не хотел становиться чьим-либо подчинённым. Но он также не собирался отказываться от практического сотрудничества, если оно могло помочь сопротивлению.
Вскоре он отправился дальше, в Советскую Россию.
Путь оказался непростым. Железные дороги были переполнены, на станциях царила неразбериха, документы проверяли, пассажиров задерживали. Махно приходилось соблюдать осторожность. Он уже знал, что за его деятельностью следят и что возвращение на родину может закончиться арестом.
В мае и июне он участвовал в анархистских встречах в Саратове и Москве. Там он познакомился с людьми, чьи имена ещё недавно знал преимущественно по книгам и политическим публикациям.
Особое значение имела встреча с Владимиром Лениным.
Разговор с руководителем большевиков стал для Махно возможностью лично сопоставить собственные убеждения с политикой новой власти. Ленин представлял революцию как переход к диктатуре пролетариата, которая должна была обеспечить победу над прежними эксплуататорскими классами. Махно же не принимал идею новой централизованной власти, даже если она действовала от имени рабочих и крестьян.
В их взглядах существовало принципиальное расхождение.
Ленин исходил из необходимости сильной революционной государственной организации. Махно считал, что подобная система неизбежно ограничит самостоятельность трудящихся и со временем превратит их в исполнителей чужой воли.
Точный ход их разговора известен лишь по воспоминаниям и позднейшим пересказам, поэтому в романе не следует выдавать художественно восстановленные реплики за стенограмму. Важно другое: встреча не устранила противоречий между ними, а, напротив, позволила Махно яснее увидеть глубину идеологического расхождения.
Он мог признавать значение большевистской борьбы против старого режима, но не собирался отказываться от анархистских убеждений.
Москва тем временем жила напряжённой жизнью. На улицах встречались военные патрули, революционные комиссары, рабочие отряды и люди, которые ещё недавно принадлежали к совершенно разным общественным слоям. Город менялся стремительно, и каждый день приносил новые распоряжения.
Махно наблюдал за этим с интересом и настороженностью. Он видел, что новая власть уже создаёт собственный административный аппарат. Вчерашние революционеры становились чиновниками, получали полномочия и начинали распоряжаться учреждениями, предприятиями и людьми.
Его тревожило, что лозунги освобождения могут превратиться в оправдание нового подчинения.
Однако он не мог позволить себе оставаться только наблюдателем. Его земля находилась под оккупацией, товарищи подвергались преследованиям, а прежние организации были разгромлены или вынуждены уйти в подполье.
Нужно было возвращаться.
К концу июня Махно покинул Москву и направился обратно на Украину. В его распоряжении не было большой армии, а сам он находился в опасности. Возвращение требовало осторожности, изменения маршрутов и постоянной готовности к задержанию.
Он двигался через территории, где уже действовали германские и австро-венгерские подразделения, а также органы гетманской администрации. Старые революционные связи могли помочь ему, но могли и привести к аресту.
В начале июля он вновь оказался на родной земле.
Гуляйполе встретило его совсем не так, как годом раньше.
Вместо политических собраний и открытых разговоров о будущем здесь царили страх и подозрительность. Люди старались не говорить лишнего, незнакомцев встречали настороженно, а вести о задержаниях и расправах передавались почти шёпотом.
Махно узнал, что за время его отсутствия многие революционные активисты подверглись преследованиям. Некоторые были вынуждены скрываться, другие погибли или оказались в заключении. Среди пострадавших были и члены его семьи.
Особенно тяжёлым стало известие о гибели брата Омеляна, бывшего фронтовика, получившего инвалидность во время войны. Дом семьи также пострадал. Эти события были для Махно не отвлечённой политической статистикой, а личной трагедией.
Он вернулся туда, где когда-то надеялся построить свободную жизнь, и увидел, что теперь свободу придётся отстаивать в условиях, когда против него могут выступить вооружённые силы целого государства.
Воспоминания о Бутырках, годы каторги и пережитые унижения вновь обрели болезненную остроту. Но теперь он был не одиноким заключённым, зависевшим от решения тюремного начальства. У него оставались товарищи, связи и возможность действовать.
Вскоре Махно начал восстанавливать контакты с местными крестьянами и революционерами.
Он не пытался сразу собрать большую армию. Сначала необходимо было понять, кто сохранил верность прежним убеждениям, кто готов сопротивляться, какие силы действуют в окрестностях и где можно найти поддержку.
Важную роль в этом сыграли местные повстанческие группы. Они возникали в разных селениях, иногда самостоятельно, иногда под руководством бывших революционных активистов. Их объединяло недовольство оккупационным режимом, возвращением помещиков и действиями гетманской администрации.
Но у этих групп не было единого руководства. Они действовали разрозненно, нередко руководствовались личными мотивами, а некоторые использовали революционную обстановку для сведения старых счетов и обычного грабежа.
Махно понимал, что подобное движение может быстро потерять поддержку населения, если не сумеет отличить борьбу за освобождение от произвола вооружённых людей.
В этом заключалась одна из главных задач, стоявших перед ним: создать силу, которая будет способна бороться с оккупантами, но не превратится в обычную шайку, живущую за счёт крестьян.
Именно тогда началось его сближение с Фёдором Щусем.
Щусь был человеком совсем другого склада. Молодой, отчаянно смелый, резкий и самолюбивый, он обладал природной военной хваткой и пользовался авторитетом среди части повстанцев. За его плечами была служба на флоте, а затем участие в вооружённой борьбе на родной земле.
В отличие от Махно, прошедшего через долгие годы тюрьмы, Щусь формировался прежде всего в условиях военного времени. Он привык быстро принимать решения и не особенно доверял людям, которые предпочитали долго рассуждать.
Их знакомство было не просто встречей двух революционеров. Это было столкновение двух характеров, которым предстояло научиться действовать вместе.
Махно обладал политическим опытом, умением убеждать и организовывать людей. Щусь был смелым повстанческим командиром, способным действовать в условиях непосредственной опасности. Каждый из них понимал, что другому есть чему научить.
Вскоре их пути пересекутся ещё теснее.
Андрей Левченко тем временем вернулся в окрестности Гуляйполя. Он пережил первые столкновения, но увидел то, о чём Мария предупреждала его перед уходом. Некоторые вооружённые люди начали вести себя так, словно сама винтовка давала им право требовать от крестьян продовольствие, лошадей и деньги.
Однажды Андрей стал свидетелем того, как несколько вооружённых мужчин вошли во двор бедной семьи и потребовали отдать им лошадь. Хозяин пытался объяснить, что без неё не сможет обработать поле, но один из пришедших ударил его прикладом.
Андрей вмешался.
— Вы кого защищаете? — спросил он.
— Народ.
— А народ сейчас перед вами стоит и просит оставить ему лошадь.
Мужчина с винтовкой повернулся к нему.
— Ты что, против революции?
— Я против того, чтобы под её именем грабили бедных.
Спор мог закончиться плохо, но несколько присутствовавших крестьян поддержали Андрея. Вооружённые люди ушли, пообещав вернуться.
Этот случай заставил его задуматься. Он понял, что борьба против чужой власти ещё не означает, что все участники сопротивления будут вести себя справедливо.
Мария узнала о случившемся и впервые за долгое время почувствовала, что Андрей начинает понимать её опасения.
— Ты видишь теперь? — спросила она.
— Вижу.
— И что будешь делать?
— Найду тех, кто действительно защищает людей.
Она не стала отвечать. В её взгляде было одновременно облегчение и тревога: она знала, что такой выбор может привести Андрея ещё глубже в опасную борьбу.
Семен Кравец тоже не остался в стороне. Его мастерская постепенно превратилась в место, где собирались люди, которым требовалась помощь с повозками и упряжью. Он не хотел заниматься политикой, но понимал, что в условиях оккупации даже обычная работа может стать частью сопротивления.
Однажды к нему пришёл молодой крестьянин и попросил починить колесо.
— Куда едешь? — спросил Семен.
— В лес.
— В лес за грибами?
— За людьми.
Семен посмотрел на него и тяжело вздохнул.
— Вот ведь времена настали. Раньше человек шёл в лес за дровами, а теперь — за людьми. Ладно, подожди. Колесо починю. Только смотри, чтобы потом не пришлось чинить тебе голову.
Молодой человек рассмеялся.
Семен тоже улыбнулся, но после его ухода долго смотрел на дорогу. Он понимал, что прежняя жизнь закончилась. Вопрос заключался лишь в том, кто и каким образом будет строить новую.
Махно постепенно восстанавливал связи с крестьянами. Он встречался с людьми, обсуждал положение в селениях, искал надёжных товарищей и готовился к вооружённому выступлению.
Пока это была небольшая подпольная работа, не имевшая ещё масштаба будущего махновского движения. Но в ней уже проявлялись черты, которые впоследствии станут его отличительными особенностями: тесная связь с местным крестьянством, мобильность, опора на инициативу отдельных командиров и стремление соединить военную борьбу с идеей народного самоуправления.
Вечерами Махно иногда оставался один и вспоминал прошедшие месяцы.
Он покидал Гуляйполе человеком, который ещё надеялся, что революция сможет изменить жизнь без большой войны. Теперь он возвращался в край, где каждый день мог стать последним для кого-нибудь из его товарищей.
Впереди была борьба с гетманским режимом, оккупационными войсками и теми силами, которые стремились восстановить прежние отношения собственности.
Но самое трудное испытание заключалось не только в противостоянии внешнему врагу.
Махно предстояло доказать, что вооружённое движение может оставаться движением людей, а не превращаться в новую власть, которая потребует от них повиновения.
И эта проверка началась задолго до того, как его имя стало известным далеко за пределами родной степи.
Глава девятая. Рождение Батьки
К концу лета 1918 года степь уже привыкла к выстрелам.
Вчерашние крестьяне, рабочие и солдаты постепенно превращались в повстанцев. Они собирались небольшими группами, скрывались в лесах, совершали внезапные нападения на полицейские посты, отбирали оружие у представителей оккупационной администрации и исчезали прежде, чем противник успевал организовать преследование.
У каждого отряда была своя история. Одни возникли после расправ над крестьянами, другие — вокруг бывших фронтовиков, третьи собирались под руководством людей, которые ещё недавно занимались совершенно мирными делами. Их объединяла ненависть к оккупационному режиму и стремление не допустить возвращения прежних землевладельцев.
Но единого движения пока не существовало.
В лесах и балках скрывались десятки небольших отрядов. Одни командиры признавали авторитет соседей, другие предпочитали действовать самостоятельно. Иногда повстанцы объединялись для общей операции, но после её завершения снова расходились. Не хватало оружия, боеприпасов, продовольствия и, главное, устойчивой организации.
Нестор Махно понимал, что без объединения этих сил сопротивление будет оставаться разрозненным. Каждый удачный налёт вызывал ответную карательную экспедицию, а каждый уничтоженный полицейский пост мог привести к расправе над жителями ближайших селений.
Он уже не был тем человеком, который год назад выступал перед крестьянами с трибуны местного собрания. Теперь ему приходилось думать о разведке, маршрутах, вооружении, дисциплине и сохранении людей. Политические убеждения оставались прежними, но обстоятельства заставляли искать способы их защиты.
Впрочем, не все повстанцы разделяли его взгляды.
Некоторые считали, что главное — мстить оккупантам и помещикам за совершённые преступления. Другие полагали, что следует прежде всего защищать собственные селения. Были и такие, кто видел в вооружённой борьбе возможность разбогатеть или свести старые счёты.
Махно понимал опасность подобного настроения. Если вооружённые люди начнут жить за счёт тех, кого объявляют своими защитниками, крестьяне отвернутся от них. Тогда никакие революционные лозунги не спасут движение от превращения в обычную вооружённую шайку.
В конце сентября судьба свела его с человеком, который мог стать не только союзником, но и серьёзным соперником.
Это был Фёдор Щусь.
Щусь происходил из крестьянской семьи и служил на флоте. Он обладал решительным характером, отличался личной храбростью и пользовался авторитетом среди повстанцев. Его отряд насчитывал около шестидесяти бойцов. Люди были вооружены, хотя их внешний вид и снаряжение оставались весьма пёстрыми: кто носил австрийскую форму, кто украинскую, кто обычную крестьянскую одежду.
Сам Щусь представлял собой примечательную фигуру. В нём сочетались отчаянная смелость, самолюбие и природная склонность к военной импровизации. Он не любил длинных совещаний и предпочитал действовать быстро. Его бойцы доверяли ему, потому что знали: командир не станет отправлять других туда, куда сам не готов пойти.
Махно уже встречался со Щусем раньше, но теперь обстоятельства требовали более серьёзного сотрудничества.
Отряд Махно прибыл в район Дибровки, где находились повстанцы Щуся. Сначала между двумя группами установились осторожные отношения. Каждый командир должен был понять, с кем имеет дело и насколько можно доверять новому союзнику.
В лесу, где стояли повстанческие лагеря, царила особая жизнь. Здесь не было казарменного порядка, но существовали собственные правила. Люди готовили пищу на кострах, чистили оружие, сушили одежду, обсуждали последние вести. Ночью выставлялись дозоры, а днём небольшие группы отправлялись за разведывательными сведениями.
Семен Кравец, оказавшийся в числе людей, помогавших повстанцам с повозками и ремонтом, быстро освоился в этой обстановке.
— Ну что, Семён, — спросил его один из бойцов, — нравится тебе наша вольная жизнь?
— Очень, — ответил он. — Особенно нравится, что начальника нет. Только почему-то каждый второй приходит ко мне и объясняет, что я должен делать.
— Так ведь по делу объясняют!
— А я и не спорю. Просто хочу понять, когда же наступит та самая свобода, при которой мне хотя бы дадут спокойно колесо починить.
Солдаты рассмеялись.
Семен был полезен не только как мастер. Он умел находить общий язык с людьми, разряжать напряжённую обстановку и замечать то, чего другие не замечали. Иногда его шутки раздражали суровых командиров, но даже они признавали, что без такого человека в лагере было бы значительно тоскливее.
Андрей Левченко тоже оказался среди повстанцев. Он уже успел понять, что вооружённое движение не состоит из одних героев. Здесь были люди разных характеров, убеждений и жизненного опыта. Одни пришли защищать семьи, другие — мстить, третьи искренне верили в анархистскую революцию. Некоторые просто не видели другого способа выжить.
Андрей старался держаться подальше от тех, кто слишком легко говорил о расправе.
Его отношение к происходящему всё больше определялось словами Марии: вернуться не только живым, но и человеком.
В конце сентября Махно и Щусь договорились объединить свои силы. Это было важное решение. Два отряда, каждый со своими привычками и командирскими традициями, должны были научиться действовать совместно.
Вскоре повстанцы собрались в Дибровке. Здесь обсуждалось дальнейшее сопротивление, положение в окрестных селениях и опасность, исходившая не только от оккупационных войск, но и от новых вооружённых сил, появлявшихся на юге.
Особенно тревожили сведения о Добровольческой армии, которая формировалась на юге России и постепенно превращалась в серьёзную военную силу. Белое движение выступало против большевиков, но его представители также не собирались признавать крестьянское самоуправление и революционное перераспределение земель.
Для Махно это означало, что впереди появится ещё один противник.
Он понимал: если повстанцы будут бороться только против германских и австро-венгерских войск, не думая о будущем, то после ухода оккупантов их землю могут попытаться подчинить новые хозяева.
На одном из собраний Махно говорил о необходимости продолжать борьбу против всех сил, которые намерены лишить трудящихся свободы и права распоряжаться результатами собственного труда.
Среди присутствовавших возник спор. Щусь и некоторые его бойцы считали, что прежде всего необходимо сохранить отряд и не подвергать людей неоправданному риску. Махно же полагал, что бесконечное укрытие в лесах не решит проблему. Повстанцы должны были показать крестьянам, что способны не только скрываться, но и действовать.
Вопрос заключался в том, когда и каким образом нанести удар.
В этот момент Махно особенно остро ощутил разницу между политическим убеждением и военным решением. Можно было бесконечно говорить о необходимости сопротивления, но ответственность за конкретный шаг ложилась на того, кто отдавал приказ.
А приказ мог привести к гибели людей.
В конце сентября 1918 года обстановка вокруг Дибровки резко осложнилась. Повстанцы оказались под угрозой окружения. По сведениям, поступавшим в лагерь, противник располагал значительно большими силами и вооружением.
Щусь считал, что следует избегать открытого столкновения. Его опасения были понятны: небольшой отряд, не имеющий достаточного количества оружия и боеприпасов, мог быть уничтожен превосходящими силами.
Махно придерживался другой точки зрения.
Он полагал, что отступление без попытки изменить положение приведёт к постепенному распаду движения. Люди потеряют уверенность, а противник получит возможность преследовать повстанцев поодиночке.
Между командирами возникло напряжение.
— Ты хочешь идти прямо на них? — спросил Щусь.
— Я хочу, чтобы мы перестали только отступать.
— А если нас там всех положат?
— Если мы будем сидеть в лесу и ждать, пока нас уничтожат по одному, результат будет тот же.
Щусь нахмурился.
— Легко говорить, когда не знаешь, сколько у них людей.
— Поэтому и надо знать, сколько у них людей, где они стоят и чего ожидают. А потом решать.
Разговор был непростым. Оба понимали, что речь идёт не о личном самолюбии, а о судьбе всего объединённого отряда.
Наконец Махно обратился к повстанцам и крестьянам, находившимся рядом. Он говорил о том, что люди не могут бесконечно ждать в лесах, пока противник расправляется с их семьями и возвращает прежних владельцев на землю. Он убеждал их, что сопротивление должно быть организованным и решительным.
Точные слова этого выступления не сохранились в виде достоверной стенограммы. Однако в воспоминаниях участников и позднейших исследованиях сохранилась сама суть происходившего: Махно сумел убедить людей принять рискованное решение и выступить против превосходящего противника.
Тогда крестьяне Дибровки признали его своим Батькой.
— Отныне ты наш украинский Батька! — так передавали смысл обращения к нему в воспоминаниях. — Веди нас!
Это прозвище не было присвоено приказом, не появилось в результате официального назначения и не стало результатом решения какого-нибудь революционного комитета. Оно родилось из доверия людей, которые увидели в Махно человека, готового разделить с ними опасность.
Для него самого это имя означало не только признание, но и новую ответственность.
Батька — отец, защитник, человек, к которому обращаются не только за приказом, но и за справедливостью. В таком обращении было много народного чувства, но оно же создавало опасность. Человек, которого называют отцом, легко может привыкнуть к тому, что его слово становится последним.
Махно должен был помнить, что доверие народа не даёт права распоряжаться народом.
Ночью повстанцы подготовились к выступлению. Было решено действовать небольшими группами, используя знание местности и внезапность. Щусь получил свою задачу, Махно — свою. Каждый понимал, что в открытом столкновении противник обладает преимуществом.
В Дибровке и её окрестностях события развивались стремительно. Повстанцы пытались использовать внезапность, заходили с разных направлений, стремились нарушить расположение противника и не дать ему воспользоваться численным превосходством.
Подробности этого боя в источниках расходятся. Одни повествования описывают его как крупную победу над австро-венгерскими силами, другие исследователи ставят под сомнение масштаб столкновения и указывают, что противником повстанцев могли быть прежде всего подразделения местной охраны и гетманской администрации. Поэтому в романе важно не превращать легенду в бесспорный военный отчёт.
Несомненным остаётся другое: повстанцы сумели сохранить себя, объединить силы и укрепить авторитет Махно. События в Дибровке стали символической границей между разрозненной партизанской борьбой и формированием более устойчивого движения.
После столкновения люди всё чаще обращались к нему именно как к Батьке.
Для Андрея это было неожиданно. Он видел перед собой человека, который ещё недавно выступал на собраниях, спорил о земле и убеждал крестьян в необходимости самоуправления. Теперь вокруг него собирались вооружённые люди, ожидавшие решений и приказов.
Андрей подошёл к нему вечером.
— Теперь тебя все называют Батькой.
Махно посмотрел на молодого повстанца.
— А ты как думаешь, почему?
— Потому что доверяют.
— Доверие — вещь хорошая. Только его легче потерять, чем заслужить.
— А если люди начнут требовать от тебя невозможного?
Махно не сразу ответил.
— Тогда придётся объяснять им, что невозможное не становится возможным оттого, что его громко потребовали.
Андрей улыбнулся.
— Значит, ты не собираешься становиться настоящим отцом для всех?
Махно посмотрел на него строго, но в глазах мелькнуло веселье.
— Мне бы со своими товарищами справиться.
Вскоре после событий в Дибровке положение вновь осложнилось. Оккупационные войска и подразделения местной охраны усилили давление на повстанцев. Против них направлялись карательные экспедиции, применялась артиллерия, а жители селений подвергались преследованиям за помощь партизанам.
Самым тяжёлым испытанием стало новое наступление на Дибровку. По сообщениям участников движения, артиллерийский обстрел и последовавшие за ним расправы привели к разрушениям и пожарам. Многие жители лишились домов. В ходе столкновений были ранены и сами командиры повстанцев, в том числе Махно и Щусь.
Победа, которую народная память связывала с рождением Батьки, не означала окончания борьбы. Напротив, теперь противник знал, что перед ним возникает организованная сила, и стремился уничтожить её прежде, чем она станет ещё опаснее.
Повстанцам пришлось отступать и менять места расположения. Но теперь это было уже не просто бегство небольшого отряда. У движения появлялась собственная история, имя и всё более широкая поддержка среди крестьян.
Семен Кравец, увидев последствия обстрела, долго молчал. Он стоял возле разрушенной хозяйственной постройки и смотрел на обугленные балки.
— Ну что, Семён? — спросил Андрей.
— Думаю, — ответил тот.
— О чём?
— О том, что человек строит дом годами, а сжечь его можно за один вечер. Вот только интересно, кто потом будет строить новый.
Он поднял с земли обломок деревянной балки.
— И ещё думаю, что у тех, кто всё это устраивает, совести, должно быть, совсем не осталось. Или они её тоже реквизировали.
Андрей невольно улыбнулся.
Но улыбка быстро исчезла. За спиной слышались голоса людей, потерявших жильё. Женщины собирали уцелевшие вещи, дети стояли возле взрослых, не понимая, почему их привычный мир вдруг превратился в груду обгоревшего дерева и камня.
Мария узнала о происходящем из рассказов людей, прибывавших в Гуляйполе. Она помогала пострадавшим, искала одежду для детей, собирала продукты и пыталась организовать временное обучение для тех ребят, чьи семьи вынуждены были покинуть дома.
Когда Андрей встретил её после очередного возвращения из леса, он долго не мог подобрать слов.
— Я видел, что они сделали, — сказал он наконец.
— Я тоже видела.
— Теперь я понимаю, почему люди берутся за оружие.
Мария посмотрела на него.
— Понимать причину — ещё не значит оправдывать всё, что делают с оружием.
— Я знаю.
Она взяла его за руку.
— Тогда не забывай этого, Андрей. Особенно когда тебе будет казаться, что ради победы можно всё.
В ноябре 1918 года положение в Украине вновь изменилось. Германская революция привела к падению монархии в Германии, а вместе с ней ослабла и оккупационная система, державшаяся на присутствии германских и австро-венгерских войск. Гетман Павел Скоропадский лишался главной внешней опоры. В стране усиливалось восстание против его режима, а войска Директории Украинской Народной Республики начали борьбу за власть.
Для махновцев это открывало новые возможности.
В ноябре повстанческие силы активизировали наступление в районе Гуляйполя. Отряды, действовавшие в окрестностях, постепенно объединялись, а Махно укреплял своё положение как один из наиболее влиятельных командиров крестьянского сопротивления.
Возвращение в Гуляйполе стало не просто военным успехом. Оно означало, что движение вновь получило возможность действовать на родной территории, где его поддерживала значительная часть населения.
Однако вместе с этим возникала новая проблема.
Крестьяне ожидали, что после изгнания оккупантов и гетманских представителей наступит долгожданный мир. Но в стране уже начиналась новая борьба. Директория стремилась установить собственную власть, большевики готовились вернуть контроль над Украиной, а белые силы на юге усиливали военное присутствие.
Махно не собирался признавать безусловную власть ни одной из этих сил.
Его движение постепенно приобретало собственное лицо. Оно опиралось на крестьянские массы, партизанские отряды и анархистские организации. В нём уже были командиры, разведчики, связные, люди, отвечавшие за снабжение и вооружение.
Пока ещё многое держалось на личном авторитете Махно и доверии к нему со стороны местных жителей. Но движение росло, а вместе с ним возрастала потребность в организации и дисциплине.
Однажды вечером, когда повстанцы собрались возле костра, Семен Кравец достал гармошку. Он долго настраивал её, проверял меха, затем сыграл несколько весёлых тактов.
— Ну что, братцы, — сказал он, — будем отмечать возвращение домой или сначала составим протокол о том, кто кому должен?
— Играй лучше! — крикнул кто-то.
Семен улыбнулся и начал знакомую мелодию. Вскоре несколько человек подхватили мотив песни «Любо, братцы, любо».
Пели негромко, нестройно, каждый по-своему. Кто-то знал один вариант, кто-то другой. У одних песня была связана с казачьей службой, у других — с дорогой, конями и солдатской долей. В ней слышалась и удаль, и грусть, и то особое чувство, которое возникает у людей, не знающих, вернутся ли они завтра туда, откуда сегодня уходят.
Андрей сидел рядом с Марией. Она пришла на короткое время, чтобы передать ему продукты и чистую одежду.
— Тебе нравится эта песня? — спросил он.
— Нравится.
— Почему?
Мария посмотрела на огонь.
— В ней есть что-то такое, чего не хватает нашим разговорам. Люди поют о своей судьбе, а не о том, как должна выглядеть правильная революция.
Андрей улыбнулся.
— А Семён говорит, что скоро напишет новую песню о свободе.
— Только пусть сначала научится не путать её с отсутствием начальника.
В этот момент Семен услышал их разговор.
— Граждане! — объявил он. — Прошу не вмешиваться в творческий процесс. Великие песни рождаются не по приказу, а по вдохновению. А если вдохновения не будет, напишем частушку.
Смех разнёсся над лагерем.
Махно сидел чуть в стороне и слушал. Он не всегда участвовал в подобных вечерах, но понимал, насколько важны для людей эти короткие минуты обычной жизни. Война отнимала у них слишком многое. Песня возвращала хотя бы на несколько минут ощущение того, что они остаются людьми, а не только бойцами.
Он смотрел на костёр и думал о том, что произошло за последние месяцы.
Ещё весной он был вынужден покинуть родные места. Летом вернулся почти безоружным, не имея ни армии, ни надёжной базы. Осенью объединил несколько повстанческих групп, получил народное прозвище Батька и стал одним из руководителей движения, которое уже нельзя было считать случайным скоплением вооружённых людей.
Но теперь начинался новый этап.
Махно всё чаще должен был принимать решения не только за себя. От его приказов зависели сотни людей, а вскоре их могли стать тысячи. Он мог требовать дисциплины, организовывать разведку, назначать командиров и определять направление военных действий.
Именно здесь возникала опасность, о которой он когда-то говорил на собраниях.
Свобода, которую приходится защищать силой, может незаметно превратиться в новую систему власти.
Ночью костёр постепенно погас. Люди разошлись по своим местам, дозорные заняли позиции, лошади тихо переступали в темноте.
Над степью стояло холодное небо. Ветер шевелил сухую траву, а где-то вдали слышался глухой звук колёс.
Нестор Махно поднялся и посмотрел в сторону Гуляйполя.
Он вернулся домой. Но дом уже не был прежним, и борьба за него только начиналась.
Теперь его называли Батькой.
Оставалось доказать, что это имя будет означать защиту народа, а не право распоряжаться им.
Глава десятая. Степь выбирает сторону
Ноябрь 1918 года пришёл в степь с холодными ветрами и тревожными новостями. Осень уже почти уступила место зиме, но земля всё ещё хранила тепло недавних дней. На дорогах стояла непросохшая грязь, по балкам тянулись туманы, а над Гуляйполем всё чаще слышался глухой гул далёких выстрелов.
Война, казалось, никак не могла насытиться этой землёй.
Ещё недавно здесь распоряжались австро-венгерские и германские части, за спинами которых стояли местные помещики и сторонники гетманской власти. Теперь привычный порядок рушился. Из Германии приходили вести о революции, кайзер отрёкся от престола, а солдаты, прежде уверенно шагавшие по украинским дорогам, всё чаще думали не о победе, а о возвращении домой.
Вчерашние хозяева положения вдруг сами оказались в положении людей, которым следовало поскорее покинуть чужую землю.
Но уход иностранцев не означал, что наступил мир.
Наоборот, освобождавшееся пространство немедленно становилось предметом спора. Его хотели занять сторонники Директории, большевики, белые офицеры, местные атаманы, всевозможные вооружённые отряды. Каждый обещал крестьянину землю, порядок и справедливость. Каждый требовал, чтобы крестьянин признал именно его власть.
А крестьянин хотел прежде всего одного: чтобы его перестали грабить, чтобы не отбирали хлеб, чтобы не уводили лошадей и чтобы можно было спокойно засеять поле.
Впрочем, спокойная жизнь в те годы казалась почти неприличной мечтой.
Андрей Левченко стоял у ворот своего двора и наблюдал, как по дороге проезжает небольшая группа вооружённых всадников. На плечах у них висели винтовки, за поясами торчали револьверы. Лошади были усталые, некоторые всадники выглядели так, словно несколько дней не снимали сапог.
— Опять новые хозяева? — спросил он у Семёна Кравца, который возился возле телеги.
— Хозяева? — Семён поднял голову. — Не торопись, Андрей. Хозяева обычно приезжают с ключами от амбара. Эти пока только с винтовками. Значит, ещё не определились.
— А если определятся?
— Тогда нам придётся снова объяснять, что амбар принадлежит не тому, у кого громче голос, а тому, кто его наполнял.
Семён был неутомимым собеседником. Даже в самые тяжёлые дни он находил слова, способные заставить человека улыбнуться. Правда, его шутки не всегда нравились вооружённым людям. Особенно тем, кто привык считать себя начальством.
— Ты бы осторожнее разговаривал, — заметил Андрей.
— Я и разговариваю осторожно. Вот если бы я говорил всё, что думаю, тогда пришлось бы держать при себе не только язык, но и запасную голову.
Андрей невольно улыбнулся.
Из дома вышла Мария. На ней было тёмное пальто, а волосы были аккуратно убраны под платок. Она несла корзину с хлебом и небольшим куском сала.
— Опять стоите и обсуждаете судьбу мира? — спросила она.
— Нет, Мария Ивановна, — ответил Семён. — Мы обсуждаем судьбу амбара. Мир пока подождёт.
— Амбару, по крайней мере, известно, кто его строил, — сказала она. — А вот людям всё труднее понять, кто за что отвечает.
Семён посмотрел на неё с уважением.
— Вот потому я и говорю, что учительница — опасная профессия. Человек привык задавать вопросы, а потом ещё и требует ответов.
Мария поставила корзину на телегу.
— Я сегодня была у Черненко. Они получили известие от родственников из Александровска. Говорят, гетманская власть окончательно слабеет. Директория объявила о восстании против Скоропадского.
— Значит, будет ещё одна власть, — сказал Андрей.
— Значит, будет ещё одна борьба, — поправила Мария.
Она произнесла это спокойно, но в её голосе чувствовалась усталость. Ей всё меньше нравилось, что судьбы людей решаются где-то далеко, в штабах и кабинетах, а расплачиваться за решения приходится тем, кто не присутствовал ни на одном совещании.
________________________________________
В Гуляйполе возвращались повстанцы.
Не все приходили одновременно. Одни появлялись небольшими группами, другие прибывали верхом, третьи добирались пешком, прихватив с собой оружие и немногочисленные пожитки. Некоторые были ранены, некоторые выглядели измученными, но почти у всех в глазах читалось одно и то же: они пережили очередной круг войны и пока не собирались складывать оружие.
Встречали их по-разному. Кто-то радовался возвращению знакомых лиц, кто-то опасливо выглядывал из-за ворот. Люди помнили, что повстанцы выступали против помещиков и оккупационного режима, но помнили и другое: вооружённый человек, даже если он говорит о свободе, способен принести в дом страх.
В этом и заключалась одна из главных трудностей движения Махно. Ему предстояло не просто собрать людей с винтовками. Нужно было убедить крестьян, что новая сила не станет очередной властью, которая сначала обещает справедливость, а потом начинает распоряжаться чужой жизнью.
Махно понимал, что одного боевого успеха для этого недостаточно.
В местных собраниях всё чаще говорили о необходимости создать более устойчивую организацию. Разрозненные отряды могли наносить неожиданные удары, уходить от преследования, появляться там, где их не ждали. Но против многочисленных и хорошо организованных сил этого было мало. Нужны были командиры, связь между отрядами, снабжение, разведка, дисциплина и хотя бы общее понимание того, ради чего люди продолжали воевать.
И здесь начиналось противоречие.
Анархистская идея не признавала господства одного человека над всеми. Но вооружённая борьба требовала приказов, согласованности и подчинения в бою. Нельзя было каждый раз собирать общее собрание, когда противник уже приближался к деревне.
Махно всё чаще оказывался перед вопросом, который не давал простого ответа: как сохранить свободу внутри армии, где без дисциплины люди погибают?
Однажды вечером в помещении, где собрались командиры и представители местных организаций, разговор затянулся далеко за полночь. На столе лежала карта, рядом стояли керосиновая лампа и несколько кружек с остывшим чаем. Кто-то принёс хлеб, кто-то — сушёную рыбу. В комнате пахло дымом, мокрой одеждой и конским потом.
Фёдор Щусь, как всегда, держался свободно. Он был человеком ярким, резким, с заметной склонностью к эффектным жестам. Его появление в комнате обычно сопровождалось шумом, шуткой или каким-нибудь неожиданным замечанием.
— Если мы будем долго спорить, — сказал он, — нас успеют окружить ещё до того, как мы решим, кто должен отвечать за окружение.
Несколько человек рассмеялись.
Махно, сидевший у стола, поднял глаза.
— А если мы перестанем спорить, то очень скоро появится человек, который решит всё за остальных. И тогда зачем мы вообще начинали?
— В бою не до собраний, Батька, — заметил один из командиров.
— В бою — не до собраний. Но после боя нельзя забывать, ради чего мы воевали.
Он говорил негромко. Его голос не был особенно громким, но люди привыкли прислушиваться к нему.
— Отряд должен иметь командира. Это понятно. Но командир не становится владельцем людей. Он отвечает за них, а не приобретает право распоряжаться ими по своему желанию.
— А если кто-нибудь не выполнит приказ? — спросил другой.
— Тогда надо разбираться, почему не выполнил. Если приказ был необходим, а человек сознательно подверг опасности товарищей, это одно. Если же приказ был глупым, то виноват не тот, кто отказался идти на бессмысленную смерть.
Щусь усмехнулся:
— Хорошо сказано. Только попробуй объяснить это пулемёту, который уже начал стрелять.
— Пулемёту объяснять не надо, — ответил Махно. — Его надо заставить замолчать.
На этот раз рассмеялись почти все.
Но за шуткой скрывалась серьёзная задача. Движение росло, а вместе с ним росла опасность, что в его рядах появятся люди, которых привлекала не идея, а возможность безнаказанно командовать, грабить и вершить собственный суд.
Махно знал, что такие люди есть. И понимал, что одних речей недостаточно, чтобы удержать их от произвола.
________________________________________
Андрей всё чаще видел повстанцев в городе и окрестностях. Он замечал, как менялись их лица. Среди них были убеждённые анархисты, крестьяне, потерявшие землю или хозяйство, бывшие солдаты, молодые люди, которых война научила обращаться с оружием раньше, чем они научились разбираться в политике.
Одни шли за Махно потому, что верили в свободу. Другие — потому, что ненавидели помещиков. Третьи хотели отомстить за погибших родственников. Были и такие, кто просто не представлял, куда ему идти после распада старой армии и крушения прежней жизни.
Всё это было правдой одновременно.
Однажды Андрей увидел, как двое повстанцев спорят возле колодца с пожилым крестьянином. Тот утверждал, что у него забрали лошадь без разрешения. Один из вооружённых людей отвечал, что лошадь нужна для военных нужд.
— А кто вам разрешил? — сердито спрашивал старик. — Вы сами себе разрешаете?
— Нам приказали.
— А мне кто прикажет пахать без лошади?
Андрей подошёл ближе.
— Что случилось?
Старик узнал его и сразу заговорил:
— Вот ты скажи! Разве это свобода, когда у человека последнее забирают?
Один из повстанцев повернулся к Андрею.
— Лошадь нужна отряду. У нас раненые, надо перевозить.
— Тогда почему не спросили хозяина? — ответил Андрей.
— Не было времени.
— А вернуть собираетесь?
— Когда сможем.
Старик горько усмехнулся.
— Когда сможете! У меня уже два сына не вернулись. Теперь ещё и лошадь должна ждать, пока вы сможете.
Разговор закончился не сразу. Андрей понимал, что военная необходимость может быть настоящей. Но он также понимал, что для старика разница между справедливым и несправедливым отбором лошади была не отвлечённой философией. Это была разница между возможностью прокормить семью и голодом.
Позднее он рассказал об этом Марии.
— Ты думаешь, они вернут лошадь? — спросила она.
— Не знаю.
— А если не вернут?
— Тогда слова о свободе станут для этого человека пустым звуком.
Мария долго молчала.
— Вот чего я боюсь, Андрей. Не только победы белых или красных. Я боюсь, что люди привыкнут к насилию настолько, что перестанут замечать, когда сами начинают делать то, против чего восстали.
Он посмотрел на неё.
— Но ведь нельзя позволить помещикам вернуться.
— Нельзя. Но и нельзя считать, что всякий, кто выступает против помещика, автоматически становится справедливым.
Андрей не нашёлся с ответом.
Он впервые почувствовал, что война проверяет человека не только под огнём. Иногда гораздо труднее было решить, на чьей стороне правда, когда обе стороны держали в руках оружие.
________________________________________
В те же недели по украинской земле стремительно распространялась власть Директории.
После падения гетманского режима Симон Петлюра и его сторонники стремились восстановить Украинскую Народную Республику. В городах и селениях появлялись новые отряды, поднимались украинские флаги, распространялись воззвания. Людям обещали национальное возрождение, самостоятельное государство, собственную армию и прекращение чужого господства.
Для многих это было не пустыми словами. После нескольких лет революции, оккупации и распада старых порядков идея независимой Украины казалась надеждой на то, что страна наконец сможет распоряжаться собственной судьбой.
Но у Махно и его сторонников были другие представления о будущем.
Они не хотели менять одного хозяина на другого. Для них национальная государственность сама по себе ещё не означала освобождения крестьянина. Если новая власть начнёт отдавать приказы сверху, собирать налоги, требовать рекрутов и распоряжаться землёй, то чем она будет отличаться от прежней?
Вопрос был сложнее, чем казался на первый взгляд.
Украинское национальное движение было неоднородным. В нём существовали разные политические течения и взгляды на устройство будущего государства. Среди сторонников Директории были люди, искренне желавшие перемен, а не только стремившиеся занять освободившиеся кабинеты.
Махно не мог просто объявить всех национальных сторонников врагами. Но и согласиться на подчинение повстанческих отрядов правительству Директории он не собирался.
В один из дней в Гуляйполе прибыл посланник, связанный с украинскими военными формированиями. Его приняли без особой торжественности. Он был одет аккуратно, говорил уверенно и держался так, словно представлял власть, которая уже восстановила порядок на всей территории страны.
— Украинская армия нуждается в объединении сил, — заявил он. — Отряды должны подчиняться единому командованию. Иначе мы не сможем защитить республику.
Махно внимательно выслушал его.
— Защитить от кого?
— От большевиков, от белогвардейцев, от всех, кто угрожает независимости Украины.
— А от помещиков?
Посланник на мгновение замялся.
— Земельный вопрос будет решён законным путём.
— Мы уже слышали много обещаний о законном пути. Пока крестьянин ждёт закона, помещик возвращается за своей землёй.
— Без государства не будет порядка.
— А если государство станет отбирать у крестьянина то, что он сам добыл и обработал?
— Вы предлагаете каждому жить по собственному разумению?
— Я предлагаю людям самим решать вопросы своей жизни, а не ждать, пока за них всё решат в столице.
Посланник покачал головой.
— Так невозможно вести войну.
— Возможно, — ответил Махно. — Но и ваша война не должна превращаться в войну против тех, кого вы собираетесь защищать.
Разговор закончился без соглашения.
Когда посланник уехал, Щусь проводил его взглядом и сплюнул на землю.
— Красиво говорил. Почти убедил меня стать государственным человеком.
— Тебя? — удивился один из присутствующих. — Да ты же через неделю сбежишь из министерства.
— Через неделю? — возмутился Щусь. — Да я бы оттуда в первый же день сбежал. Там, наверное, даже лошади по пропускам ходят.
Махно не засмеялся.
— Не надо недооценивать их. У них есть люди, оружие, организация. И среди них немало тех, кто действительно верит в то, что делает.
— А мы, значит, не верим?
— Мы верим. Но одной веры мало. Надо ещё не потерять то, ради чего мы собрались.
________________________________________
Вечером Андрей встретил Виктора Руднева возле старой мельницы.
Бывший офицер выглядел усталым. За последнее время он заметно похудел, а на лице появились глубокие складки. Он по-прежнему держался прямо, но в его движениях уже не было прежней уверенности человека, привыкшего к казарменному порядку.
— Слышал о переговорах? — спросил Андрей.
— Слышал.
— Что думаешь?
Виктор некоторое время молчал.
— Думаю, что каждый из них хочет создать армию. И каждый уверен, что его армия спасёт страну.
— А ты?
— Я слишком долго служил в армии, чтобы верить в спасение одной только армией.
— Но без армии не защититься.
— Без армии иногда нельзя. Но армия не должна становиться смыслом существования страны.
Андрей улыбнулся:
— Мария сказала бы почти то же самое.
— Тогда, пожалуй, она умнее многих генералов.
Виктор достал папиросу, но не закурил. Он вертел её в пальцах, словно забыл, зачем достал.
— Знаешь, Андрей, я видел, как рушилась старая армия. Видел, как офицеры теряли погоны, солдаты бросали позиции, а вчерашние товарищи начинали стрелять друг в друга. Я думал, что после этого люди поймут цену порядка. Но теперь вижу: одни хотят вернуть прежний порядок, другие строят новый. И почти никто не спрашивает, нужен ли он самим людям.
— А ты почему остался с нами?
Виктор посмотрел в сторону тёмной степи.
— Потому что не хочу снова служить тем, кто считает народ материалом для своих планов. Но и не уверен, что здесь мы сумеем избежать той же ошибки.
— Значит, ты не веришь в нас?
— Я верю в отдельных людей. В тебя, например. В Марию. Даже в Семёна, хотя он способен заболтать целый полк. Но движение — не один человек. Оно меняется, когда становится большим.
Андрей задумался.
— Может быть, поэтому нам и нужно следить друг за другом.
— Именно. И прежде всего за теми, кто получает власть.
________________________________________
К зиме положение становилось всё более запутанным.
На дорогах появлялись новые вооружённые группы. В одних селениях признавали Директорию, в других сохраняли верность местным повстанческим организациям. Где-то крестьяне поддерживали большевиков, надеясь на землю и социальное равенство. Где-то опасались их продовольственных отрядов и принудительных реквизиций. В некоторых местах вчерашние союзники уже смотрели друг на друга через прицелы.
Большая политика входила в каждую деревню вместе с вооружёнными людьми.
Вместе с тем повстанческое движение Махно продолжало расти. Его поддержка была связана не только с анархистскими убеждениями, но и с конкретным крестьянским опытом: сопротивлением помещичьему землевладению, борьбой против оккупационного режима, стремлением сохранить местное самоуправление и защитить хозяйства от произвольных поборов.
Постепенно становилось ясно, что прежних небольших отрядов уже недостаточно. Требовалось организовать силы, наладить управление, определить обязанности командиров и способы взаимодействия между подразделениями.
В этой работе всё заметнее становилась роль людей, которые умели не только сражаться, но и организовывать других. В дальнейшем среди них окажутся командиры и штабные работники, чьи имена станут известны далеко за пределами Гуляйполя.
Но пока всё ещё держалось на людях, которые знали друг друга в лицо, помнили общие дороги и могли узнать товарища по голосу в темноте.
Однажды ночью Семён Кравец сидел у костра, перебирая струны своей старой гармошки. Вокруг расположились несколько повстанцев. Кто-то сушил портянки, кто-то чистил винтовку, двое спорили о том, какая власть хуже — та, которая забирает хлеб, или та, которая обещает его вернуть, но требует за это всю жизнь.
— Я вам скажу, — вмешался Семён, — самая плохая власть та, которая заставляет человека спорить о власти вместо того, чтобы спокойно ужинать.
— А если ужина нет? — спросил молодой боец.
— Тогда тем более. Голодный человек слишком серьёзно относится к политике. Ему кажется, что от правильного лозунга в котле появится каша.
Костёр засмеялся.
Семён тронул струны, и зазвучала негромкая мелодия. Несколько голосов подхватили знакомый мотив. Пели нестройно, иногда сбиваясь, но в этом было что-то настоящее. Люди на короткое время забывали, что завтра снова придётся садиться на коней, идти в разведку или встречать очередной вооружённый отряд.
Андрей сидел рядом с Виктором. Тот смотрел на огонь.
— Знаешь, что самое страшное? — тихо спросил бывший офицер.
— Что?
— Когда человек перестаёт замечать, что война продолжается. Он начинает считать её обычной жизнью.
Андрей посмотрел на повстанцев. Кто-то смеялся, кто-то рассказывал историю, кто-то дремал, прислонившись к телеге.
— А если она и есть теперь наша жизнь?
— Тогда нам придётся особенно внимательно следить за тем, чтобы она не стала нашей единственной жизнью.
________________________________________
Мария ждала Андрея дома. На столе стояла керосиновая лампа, рядом лежала раскрытая книга. Она не читала. Слушала, как ветер шевелит ставни.
— Ты поздно, — сказала она, когда Андрей вошёл.
— Засиделись у костра.
— Пели?
— Да.
— Что-нибудь весёлое?
— Не очень. Но Семён старался.
Мария улыбнулась и подвинула ему тарелку.
— Поешь. Я оставила тебе немного.
Андрей сел. Несколько минут они молчали. За окном завывал ветер, и где-то далеко, за домами, послышался одиночный выстрел.
— Мария, — произнёс он наконец, — как ты думаешь, когда-нибудь всё это закончится?
Она не сразу ответила.
— Закончится война, — сказала она. — Но не сразу закончится то, что она делает с людьми.
— Ты думаешь, мы изменимся?
— Мы уже меняемся. Вопрос в том, кем станем.
Андрей опустил голову.
— Иногда мне кажется, что мы воюем за то, чего сами ещё не умеем построить.
Мария подошла к нему и положила руку на плечо.
— Может быть, это и есть самая трудная часть борьбы. Сломать старое иногда легче, чем понять, каким должно быть новое.
Он накрыл её руку своей.
В эту ночь они долго говорили о будущем. О доме, в котором не будет страха перед чужими сапогами. О земле, которую не придётся защищать с винтовкой. О детях, которым не нужно будет учиться различать военные знамена прежде, чем они выучат буквы.
Но за окном продолжала шуметь степь. И в её темноте уже двигались новые отряды, новые командиры, новые армии.
Ноябрьская осень уходила, оставляя после себя не мир, а короткую передышку между столкновениями.
Махно ещё предстояло ответить на вопрос, который становился всё настойчивее: сможет ли движение, выступившее против власти, сохранить собственную свободу, когда ему самому придётся стать организованной военной силой?
И сможет ли человек, которого крестьяне назвали Батькой, остаться для них защитником, а не превратиться в очередного хозяина?
Степь пока не знала ответа. Она только ждала следующей весны.
Глава одиннадцатая. Штаб для вольницы
К концу ноября 1918 года Гуляйполе уже трудно было узнать.
Ещё несколько месяцев назад жизнь здесь, несмотря на тревоги и вооружённые столкновения, сохраняла привычный деревенский уклад. Люди работали в поле, торговали на базаре, чинили телеги, спорили о цене зерна и надеялись, что очередная смена власти не затронет их хозяйства. Теперь же на улицах всё чаще встречались вооружённые люди, возле общественных зданий стояли караулы, а по дорогам двигались небольшие отряды, прибывавшие из соседних селений.
Война перестала быть чем-то далёким. Она поселилась в каждом дворе.
Уход германских и австро-венгерских войск оставил после себя не только опустевшие казармы и брошенные склады. Он оставил вакуум власти, который немедленно начали заполнять новые претенденты. Вчерашние сторонники гетмана прятались или пытались договориться с победителями. Одни крестьяне возвращались к своим полям, другие требовали расправы над теми, кто сотрудничал с оккупационной администрацией. В городах и местечках появлялись отряды Директории, а большевистские организации готовились расширять своё влияние.
И среди всего этого хаоса возвращался человек, которого в окрестных селениях уже называли Батькой.
27 ноября Махно вновь вошёл в Гуляйполе. Его возвращение не было похоже на торжественный въезд победителя. Не звучали оркестры, не выстраивались вдоль улиц праздничные колонны. Его встречали крестьяне, повстанцы, старые товарищи и люди, которые хотели понять, что теперь будет.
Он ехал верхом, рядом двигались несколько бойцов. На лице его лежала усталость, но взгляд оставался внимательным. Он замечал каждую мелочь: кто вышел к дороге, кто спрятался за воротами, кто приветствовал его открыто, а кто предпочитал наблюдать издали.
— Ну вот, — сказал Семён Кравец, стоявший возле телеги. — Батька вернулся.
— А ты сомневался? — спросил Андрей.
— Я вообще человек осторожный. Сначала сомневаюсь, потом проверяю, а уж после этого начинаю радоваться.
— И когда же ты собираешься радоваться?
— Когда война закончится. Хотя, признаться, подозреваю, что тогда начнётся какая-нибудь другая неприятность.
Андрей посмотрел на приближавшихся всадников.
— Главное, чтобы теперь здесь установился порядок.
Семён покачал головой.
— Ты всё ещё веришь, что порядок можно установить? У нас каждый второй хочет его установить, а каждый первый уже знает, как именно.
В этот момент Махно проехал мимо них. Семён снял шапку.
— Здоровья вам, Батька!
Махно узнал его и слегка улыбнулся.
— И тебе, Семён. Всё ещё жив?
— Пока да. Но, если так пойдёт дальше, придётся начинать вести учёт.
— Чего?
— Сколько раз меня пытались убить и сколько раз я отказывался.
Махно коротко рассмеялся.
— Береги себя. Нам ещё пригодятся люди, умеющие разговаривать.
— Тогда я, Батька, незаменимый человек!
— Не зазнавайся.
И всадники двинулись дальше.
________________________________________
Возвращение в Гуляйполе означало начало нового этапа.
Махно уже понимал, что прежняя организация движения не отвечает требованиям времени. Небольшие партизанские группы могли действовать стремительно и неожиданно, но противник тоже учился. Вооружённые формирования Директории располагали собственными командирами, связью и снабжением. Красные постепенно восстанавливали военную организацию. Белые силы, ещё не достигшие решающего влияния в этом районе, тоже никуда не исчезли.
А повстанцы нередко действовали каждый сам по себе.
Один отряд мог вступить в бой, не зная, где находится соседний. Другой — потратить боеприпасы, которые были нужны на другом участке. Третий — уйти за добычей, оставив без защиты селение, которое обещал охранять.
Такая вольница могла быть смелой, но она не всегда была разумной.
Вскоре состоялось совещание командиров и представителей повстанческих групп. Собрались люди разных убеждений и характеров. Были здесь анархисты, крестьяне, бывшие солдаты, местные организаторы и те, кто ещё недавно руководил небольшими отрядами самообороны.
Разговор начался спокойно, но вскоре голоса стали громче.
— Каждый отряд должен сам решать, где ему действовать, — настаивал один из командиров. — Мы не собирались менять помещиков на новых начальников.
— А если два отряда одновременно займут одну дорогу? — спросил другой. — Или один уйдёт на помощь соседям, а второй в это время останется без патронов?
— Пусть договариваются.
— Договариваться можно, когда есть время. А если противник уже наступает?
Махно слушал, не вмешиваясь.
Наконец он поднялся.
— Товарищи, мы собрались не для того, чтобы выбирать между свободой и порядком. Если мы не научимся действовать сообща, нас перебьют поодиночке. А если создадим такую власть, которая будет командовать всеми без обсуждения, то сами станем похожи на тех, против кого поднялись.
Он обвёл взглядом присутствующих.
— Нам нужна общая организация, но не хозяин над всеми. Нужен штаб, который будет координировать действия отрядов, а не распоряжаться людьми как собственностью. Командиры должны отвечать за свои решения. И каждый боец должен понимать, за что он сражается.
— А кто будет решать, что делать штабу? — спросил кто-то.
— Мы сами. Через представителей отрядов, через общие собрания и обсуждение. Но когда начинается бой, командир обязан принимать решения быстро. Иначе никакая свобода нас не спасёт.
Эти слова не убедили всех. Некоторые считали, что создание постоянного штаба неизбежно приведёт к усилению власти отдельных командиров. Другие понимали, что без такой структуры движение не сможет выдержать столкновения с более организованными силами.
Спор продолжался долго.
В конце концов участники совещания согласились на реорганизацию повстанческих формирований и создание общего военно-революционного штаба.
Предстояло распределить обязанности, определить районы действий, наладить связь и организовать снабжение.
Так начинала складываться новая военная структура махновского движения.
________________________________________
Вскоре в Гуляйполе появился человек, которому предстояло сыграть заметную роль в этой работе.
Его звали Виктор Белаш.
Он принадлежал к числу тех людей, чья сила заключалась не столько в громких речах или эффектных поступках, сколько в способности разбираться в сложной организации. В условиях, когда каждый отряд жил собственной жизнью, подобные качества становились особенно ценными.
Белашу предстояло заниматься штабной работой, связывать отдельные подразделения, собирать сведения и помогать превращать разрозненные силы в более согласованное войско.
В штабе его появление встретили с интересом, но без особой торжественности. Здесь вообще не слишком любили церемонии.
Щусь, увидев нового организатора, оглядел его с ног до головы.
— Ты, говорят, умеешь наводить порядок?
— Иногда получается, — ответил Белаш.
— Тогда у нас для тебя работы хватит.
— Почему?
— Посмотри вокруг.
Белаш посмотрел на помещение, где на столах лежали бумаги, возле стены стояли винтовки, а на подоконнике сушились чьи-то портянки.
— Понимаю, — произнёс он.
— Вот и хорошо. Только начни с портянок. Они у нас уже давно живут самостоятельной жизнью.
Белаш улыбнулся.
— А кто отвечает за оружие?
— За оружие отвечают все, — сказал Щусь. — За портянки пока никто.
Махно, услышав разговор, покачал головой.
— Щусь, оставь человека в покое. У нас и без твоих шуток дел хватает.
— Я не шучу, Батька. Я создаю ему условия для работы.
— Тогда создай условия для собственной работы. У тебя конница без фуража, а ты здесь портянками занимаешься.
Щусь развёл руками.
— Вот видишь, Виктор. У нас даже начальство не даёт спокойно заниматься хозяйством.
________________________________________
Постепенно штаб наполнялся бумагами, картами, донесениями и людьми.
Кто-то прибывал с известиями о перемещении вооружённых отрядов, кто-то сообщал о настроениях в соседних селениях. Одни просили оружия, другие требовали прислать помощь. Были жалобы на грабежи, на самовольные реквизиции, на произвол отдельных командиров.
Последние сообщения Махно воспринимал особенно серьёзно.
Он прекрасно понимал, что вооружённое движение может потерять поддержку крестьян не только из-за поражений в боях, но и из-за собственных поступков. Человек, у которого забрали последнюю лошадь или мешок зерна, не станет долго разбираться в политической программе тех, кто это сделал.
Однажды в штаб пришёл пожилой крестьянин.
Он долго стоял у дверей, не решаясь войти. Наконец его заметил один из дежурных и провёл к столу, за которым сидел Махно.
— Что случилось? — спросил Батька.
— Лошадь забрали, — ответил старик.
— Кто?
— Ваши.
Махно поднял глаза.
— Когда?
— Вчера. Сказали, что для нужд отряда.
— Лошадь нужна была для перевозки раненых?
— Не знаю. Мне ничего не объясняли. Только сказали, чтобы я не мешал.
Махно некоторое время молчал.
— Как тебя зовут?
— Григорий.
— Хорошо, Григорий. Разберёмся.
Он позвал дежурного и приказал установить, какой отряд забрал животное и на каком основании.
Старик продолжал стоять возле стола.
— А вернут? — спросил он.
— Если взяли без необходимости и без согласования, вернут.
— А если не вернут?
Махно посмотрел ему прямо в глаза.
— Тогда отвечать будут те, кто взял.
Старик кивнул и вышел.
Когда дверь закрылась, Щусь, стоявший возле окна, произнёс:
— Батька, у нас скоро будет столько жалоб, что придётся создавать отдельный отряд для их рассмотрения.
— Лучше создать такой порядок, чтобы жалоб стало меньше.
— А если не получится?
— Тогда будем исправлять ошибки.
Щусь вздохнул.
— Вот это самая трудная военная наука.
Махно не ответил. Он понимал, что Щусь прав.
________________________________________
В конце ноября и начале декабря положение вокруг Гуляйполя менялось почти ежедневно.
Сторонники Директории стремились укрепить своё положение в городах и уездных центрах. Их представители требовали признания новой власти и подчинения местных вооружённых сил общему командованию. Для них независимые повстанческие отряды представляли серьёзную проблему.
Махно же считал, что никакая власть не имеет права распоряжаться землёй и трудом крестьян без их согласия.
Это противоречие всё сильнее осложняло отношения между сторонами.
Вместе с тем на отдельных участках возникали обстоятельства, при которых интересы повстанцев и большевиков временно совпадали. И те и другие выступали против белогвардейских сил и против восстановления прежних помещичьих порядков. Однако совпадение военных интересов ещё не означало согласия в вопросах будущего устройства страны.
Андрей всё чаще слышал разговоры о возможном союзе с красными.
Однажды он спросил Виктора Руднева:
— Как ты думаешь, стоит ли нам объединяться с большевиками?
Бывший офицер задумчиво посмотрел на него.
— Если завтра появится общий противник, вполне возможно, что придётся действовать вместе.
— А потом?
— А потом придётся решать, что делать с теми, кто вчера был союзником, а сегодня требует подчинения.
— Значит, ты не веришь в такой союз?
— Я верю в необходимость. Но необходимость и доверие — разные вещи.
Андрей вспомнил слова Марии.
— Она говорит, что самая большая опасность начинается тогда, когда люди перестают задавать вопросы тем, за кем идут.
— Твоя Мария умеет формулировать мысли лучше многих политиков.
— Ты тоже так думаешь?
— Я думаю, что в политике полезно иметь рядом человека, который не боится сказать тебе неприятную правду.
________________________________________
Тем временем Мария всё чаще помогала в местном лазарете.
В небольшом помещении, где раньше хранились хозяйственные принадлежности, устроили несколько коек. Медицинских работников не хватало, лекарств тоже. На полках стояли бутылочки с растворами, лежали бинты и старые полотенца, которые женщины приносили из домов.
Туда попадали не только повстанцы. Приносили раненых жителей, людей, пострадавших во время столкновений, иногда даже солдат из других вооружённых формирований.
Мария считала, что человеческая жизнь не должна зависеть от того, под каким знаменем человек оказался в тот или иной день.
Однажды к ней привели молодого бойца, раненного в руку. Он был бледен, но старался держаться бодро.
— Ничего страшного, — заявил он. — Пустяковая царапина.
Мария осмотрела рану.
— Если это царапина, то мне страшно представить, как ты выглядишь после настоящего ранения.
Боец усмехнулся.
— А я думал, вы будете меня жалеть.
— Сначала надо тебя перевязать. Жалеть будем потом, если останется время.
Она работала спокойно и сосредоточенно. Когда закончила, спросила:
— Как тебя зовут?
— Иван.
— Сколько лет?
— Девятнадцать.
— И уже успел повоевать?
— С прошлого года.
Мария посмотрела на него.
— А дома кто-нибудь ждёт?
Молодой человек отвернулся.
— Мать.
— Она знает, где ты?
— Не знаю.
Мария поправила повязку.
— Напиши ей, когда сможешь.
Иван усмехнулся:
— Если напишу, она приедет и заберёт меня за уши.
— Может быть, это будет самое разумное решение за всю твою военную службу.
Он рассмеялся, но в глазах его появилась грусть.
________________________________________
Однажды вечером Андрей пришёл к Марии в лазарет.
Она сидела у окна, разбирая записки с именами раненых.
— Ты сегодня опять весь день здесь? — спросил он.
— Почти.
— Тебе нужно отдыхать.
— А тебе?
— Мне?
— Ты тоже целыми днями пропадаешь возле штаба.
Андрей сел рядом.
— Там теперь много работы. Говорят, создают общий штаб. Будут распределять отряды, оружие, продовольствие.
— И ты собираешься туда?
— Не знаю. Меня пока никуда не приглашали.
— А если пригласят?
Андрей посмотрел на неё.
— Тогда, наверное, пойду.
Мария опустила глаза.
— Я не стану тебя удерживать. Но хочу, чтобы ты помнил: человек не обязан доказывать свою преданность тем, что постоянно рискует жизнью.
— А если без этого нельзя?
— Тогда хотя бы не забывай, что у тебя есть жизнь помимо войны.
Он взял её руку.
— Я помню.
В эту минуту из соседней комнаты донёсся голос Семёна Кравца:
— Мария Ивановна! Тут у вас больной требует особого питания!
— Что случилось? — спросила она, поднявшись.
— Говорит, что обычная каша ему не подходит.
— А что ему подходит?
— Он просит жареного гуся.
Мария посмотрела на Андрея.
— Кто это?
— Один из наших новых героев, — ответил Семён. — Говорит, что без гуся его организм не желает выздоравливать.
— Передай ему, что пока у нас нет гуся, пусть выздоравливает на каше.
— Я ему уже передал. Он сказал, что тогда будет выздоравливать медленно.
Мария не удержалась от смеха.
— Семён, скажи ему, что если он будет продолжать капризничать, я лично назначу ему двойную порцию каши.
— Передам. Но, боюсь, это уже будет считаться жестоким обращением с больными.
________________________________________
К середине декабря в Гуляйполе всё отчётливее проявлялись признаки новой эпохи.
Махновское движение переставало быть только местным восстанием. Оно превращалось в организованную вооружённую силу, которая могла влиять на события далеко за пределами родного района.
Но вместе с ростом военной мощи росли и внутренние противоречия.
Одни требовали расширять наступление. Другие считали, что необходимо укрепить собственные позиции. Одни видели в большевиках временных союзников, другие предупреждали, что союз с ними рано или поздно приведёт к столкновению. Были и такие, кто полагал, что повстанцам следует договориться с Директорией, чтобы избежать войны на несколько фронтов.
Махно приходилось выслушивать всех.
Он не всегда соглашался, иногда сердился, иногда отшучивался, но всё чаще оставался после совещаний один, просматривая карты и донесения.
Однажды ночью Андрей проходил мимо штаба и увидел свет в окне. Внутри сидел Махно. Перед ним лежали бумаги, а рядом стояла кружка с холодным чаем.
Андрей остановился у двери.
— Батька, вы ещё не ложились?
— Как видишь.
— Может, вам принести горячего?
Махно поднял голову.
— Ты что, решил повторить подвиг Семёна? Он мне уже один раз принёс горячий чай, который успел остыть ещё до того, как добрался до штаба.
Андрей улыбнулся.
— Тогда принесу сам.
— Не надо. Лучше скажи, как дела у Марии?
— Работает в лазарете.
— Хорошая женщина. Береги её.
— Постараюсь.
Махно снова посмотрел на бумаги.
— Андрей, ты ведь понимаешь, что теперь всё будет сложнее?
— Понимаю.
— Раньше мы могли собраться небольшой группой, обсудить дело и отправиться туда, где требовалась помощь. Теперь у нас отряды, штаб, оружие, снабжение, разные взгляды. И чем больше нас становится, тем труднее сохранить то, ради чего мы начинали.
Андрей помолчал.
— А вы не боитесь, что движение изменится?
Махно поднял глаза.
— Боюсь. Но ещё больше я боюсь, что оно вообще не сможет защитить людей, которые ему поверили.
Он откинулся на спинку стула.
— Свободу легко провозгласить. Гораздо труднее защитить её от чужих армий. И ещё труднее — от собственных ошибок.
Андрей попрощался и вышел.
На улице было холодно. Над Гуляйполем поднимался туман, а вдалеке слышался стук копыт.
Впереди была зима, а вместе с ней новые столкновения, новые союзы и новые испытания.
Махно ещё не знал, насколько непрочным окажется его будущее сотрудничество с большевиками. Он не знал, сколько раз ему придётся менять направление движения, отступать, возвращаться и начинать борьбу заново.
Но одно он понимал уже теперь: маленькая повстанческая сила выросла настолько, что её существование больше не могло оставаться незамеченным.
Степь вступала в новую войну.
Глава двенадцатая. Город, который не хотел сдаваться
Декабрь 1918 года выдался холодным и беспокойным. Зима пришла в Екатеринослав вместе с ветрами, сыростью и тревожными известиями. На улицах всё чаще появлялись вооружённые патрули, у железнодорожных станций толпились солдаты, а в рабочих кварталах обсуждали последние события с таким оживлением, словно от каждого разговора зависела судьба города.
Екатеринослав был не Гуляйполем. Здесь не хватало нескольких улиц, одного базара и знакомых лиц, чтобы понять, что происходит. Это был крупный промышленный центр, город железных дорог, заводов, рабочих окраин, торговых домов и административных учреждений. Здесь пересекались интересы политических партий, военных организаций, рабочих советов и людей, которые просто хотели пережить очередную смену власти.
Власть Директории в городе оставалась непрочной. Украинские военные части стремились укрепить свои позиции, большевистские организации не собирались отказываться от влияния, а рабочие отряды всё чаще требовали оружия и решительных действий.
Махновцы находились неподалёку и внимательно следили за происходящим.
В середине декабря в Гуляйполе стали поступать сообщения о переговорах между представителями различных сил. Предлагались соглашения, обсуждались совместные действия против белогвардейских формирований, поднимался вопрос о вооружении повстанцев. Каждая сторона пыталась использовать обстоятельства в своих интересах.
Махно тоже понимал цену подобным переговорам.
Он не считал возможным полностью отказаться от контактов с теми, кто мог предоставить оружие и боеприпасы. Но и подчиняться чужому командованию не собирался.
— Снова переговоры? — спросил Щусь, заглянув в помещение штаба.
Махно сидел над бумагами.
— Снова.
— И чего они хотят?
— Чтобы мы признали их власть.
— А что предлагают взамен?
— Оружие, снабжение, совместные действия.
Щусь присвистнул.
— Значит, предлагают нам продать свободу за патроны?
— Не совсем так. Они хотят получить вооружённую силу, которая будет им подчиняться. Мы хотим получить возможность воевать и не отдавать им право распоряжаться нашими отрядами.
— Хорошо придумано. Только интересно, кто кого в итоге обманет.
Махно поднял голову.
— В этом и заключается опасность. Когда люди начинают переговоры с мыслью обмануть друг друга, долго они не продлятся.
Щусь пожал плечами.
— Тогда надо хотя бы постараться получить от них то, что нам действительно нужно.
— Вот это и будем решать.
________________________________________
Вскоре в Екатеринославе произошло событие, которое резко изменило положение.
22 декабря украинские части разгромили местные советские структуры, а 26 декабря разоружили большевистский военно-революционный штаб и атаковали отряды рабочих в Нижнеднепровске, на левом берегу Днепра. Большевики обратились к Махно с предложением возглавить их вооружённые формирования и помочь овладеть городом.
Предложение было принято.
Так возникло временное военное сотрудничество, основанное не на единстве политических взглядов, а на совпадении ближайших задач.
Для Махно это был рискованный шаг. Он понимал, что после победы над общим противником союзники могут вновь оказаться по разные стороны баррикад. Но сейчас перед ним открывалась возможность вмешаться в борьбу за крупный промышленный центр и получить дополнительные ресурсы для повстанческой армии.
В конце декабря объединённые силы начали наступление на Екатеринослав.
________________________________________
Андрей узнал о предстоящем походе вечером.
Он вернулся домой позднее обычного. Мария сидела у стола, заштопывая рубашку. На плите тихо кипела вода.
— Ты опять не ужинал? — спросила она.
— Не успел.
— А теперь успел?
Андрей улыбнулся.
— Теперь успел.
Она поставила перед ним тарелку.
— Что произошло?
— Готовится поход на Екатеринослав.
Мария перестала шить.
— Большой?
— Очень.
— Кто идёт?
— Наши, рабочие отряды, большевики. Батька будет командовать объединёнными силами.
Мария некоторое время смотрела на него.
— Ты тоже поедешь?
— Пока не знаю.
— Андрей, не надо мне отвечать так, будто ты уже всё решил.
Он отложил ложку.
— Если меня назначат, я пойду.
— А если не назначат?
— Тогда останусь здесь.
Мария вздохнула.
— Ты ведь понимаешь, что это уже не вылазка на соседнюю станцию и не стычка с небольшим отрядом?
— Понимаю.
— Там город. Там рабочие, семьи, дети. Там люди, которые не выбирали эту войну.
— Я знаю.
Она опустила взгляд на рубашку.
— Тогда постарайся помнить об этом, когда окажешься там.
Андрей хотел ответить, но не нашёл подходящих слов. Он видел, что Мария боится не только за него. Она боялась за всех, кто окажется между вооружёнными сторонами, и за саму землю, которая уже не успевала залечивать нанесённые ей раны.
________________________________________
На следующий день Андрей получил распоряжение явиться к командиру отряда.
Ему поручили сопровождать небольшую группу, которая должна была обеспечить связь между повстанческими подразделениями и доставлять донесения. Это была не самая заметная, но крайне необходимая работа.
Семён Кравец тоже оказался в числе отправлявшихся.
— Вот и всё, — заявил он, затягивая ремень. — Теперь я официально становлюсь человеком, который будет носить чужие письма и собственную голову.
— Ты ведь сам хотел быть полезным, — заметил Андрей.
— Полезным — да. Но я надеялся, что полезность будет заключаться в приготовлении обеда для командования.
— А ты умеешь готовить?
— Конечно. Только не всегда получается съедобно.
Виктор Руднев, проверявший оружие у соседней телеги, усмехнулся:
— Значит, ты опаснее любого противника.
— Вот за это я и уважаю бывших офицеров, — ответил Семён. — Они умеют ценить таланты.
Виктор подошёл ближе.
— Андрей, запомни одну вещь. В городе нельзя действовать так, как в степи. Здесь противник может находиться за соседним окном, а за следующим окном — человек, который вообще не имеет отношения к бою.
— Понимаю.
— Не стреляй туда, куда не видишь. И не считай всякого встречного врагом.
Семён поднял палец.
— А если встречный сам считает меня врагом?
— Тогда постарайся убедить его в обратном.
— А если он не понимает?
— Значит, придётся искать другой способ.
Семён тяжело вздохнул.
— Слишком много в этой войне разговоров. Раньше я думал, что главное — вовремя зарядить винтовку. Теперь выясняется, что надо ещё уметь разговаривать с людьми, которые хотят в тебя стрелять.
________________________________________
27 декабря объединённые силы начали наступление на город.
В утреннем тумане по железнодорожным путям двигались составы, на станциях появлялись вооружённые люди, а с левого берега Днепра доносились первые артиллерийские выстрелы.
Одним из приёмов, применённых в ходе операции, стала хитрость с железнодорожными составами. По описаниям Михаила Палия, в город сначала направили пустой поезд, а вслед за ним — бронированный состав с вооружёнными бойцами. Это помогло захватить станцию и прилегающую территорию.
Для повстанцев железная дорога была не просто средством передвижения. Она становилась важнейшей частью военной операции. Кто контролировал станцию, тот получал возможность перебрасывать людей, доставлять боеприпасы и влиять на движение противника.
Андрей впервые увидел Екатеринослав с такой близости.
Город казался огромным и неприветливым. Над крышами поднимался дым, на перекрёстках стояли вооружённые группы, а в переулках то и дело слышались крики.
— Вот тебе и деревня, — пробормотал Семён.
— Какая ещё деревня? — спросил Андрей.
— Большая. Только вместо курятников заводы, а вместо петухов артиллерия.
Виктор посмотрел на него.
— Не отвлекайся. Следи за улицей.
Они двигались осторожно, стараясь не отделяться от своей группы. Вскоре началась стрельба. Сначала одиночная, затем всё более частая. Где-то впереди загрохотал пулемёт.
Андрей увидел, как возле стены упал человек. Он не понял, был ли тот бойцом или случайным прохожим.
— Не стой! — крикнул Виктор.
Они укрылись за каменным выступом. Семён прижался к стене и посмотрел на Андрея.
— Кажется, город нас не очень радушно встречает.
— Замолчи!
— Молчу. Только замечаю.
В этот момент мимо них пробежала группа вооружённых людей. Один из бойцов крикнул, что станция занята и необходимо двигаться дальше.
Началось продвижение вглубь города.
________________________________________
В последующие дни бои не прекращались.
Повстанцы и их союзники постепенно овладевали частью Екатеринослава. На отдельных участках украинские подразделения отступали, на других оказывали упорное сопротивление. Артиллерийский огонь наносил ущерб зданиям и жилым кварталам.
Город расплачивался за борьбу вооружённых сил.
В одном из домов Андрей увидел женщину, которая пыталась вынести из комнаты маленького ребёнка. Она не кричала и не плакала. Только повторяла, что ей нужно добраться до сестры, живущей на другой улице.
— Там стреляют, — предупредил Андрей.
— А здесь уже нет дома, — ответила женщина.
Он помог ей выбраться из здания и проводил до места, где можно было укрыться.
Когда вернулся, Семён встретил его вопросом:
— Ты куда пропал?
— Помогал женщине с ребёнком.
— Правильно сделал.
Семён говорил серьёзно. На его лице не было обычной улыбки.
— Знаешь, Андрей, я всё думал, что война — это когда одни стреляют в других. А теперь вижу, что чаще всего она достаётся тем, кто вообще ни в кого не стреляет.
Виктор, стоявший рядом, тихо произнёс:
— Это одна из причин, по которой войну так трудно закончить.
________________________________________
Тем временем положение объединённых сил менялось.
В ходе боёв к стороне Махно перешёл украинский артиллерийский офицер полковник Мартыненко с артиллерией и расчётами. Это существенно помогло повстанцам. После нескольких дней тяжёлых столкновений украинские войска оставили значительную часть города.
30 декабря в Екатеринославе был издан приказ, назначавший Махно главнокомандующим местной советской революционной рабоче-крестьянской армии. Однако победа оказалась непрочной.
В городе начались беспорядки и грабежи. Освобождённые из тюрем люди, воспользовавшись хаосом, принялись разорять помещения и имущество. Махно пытался пресечь мародёрство, но далеко не все подчинялись его распоряжениям.
Для него это стало серьёзным испытанием. Можно было взять станцию, занять улицы, заставить противника отступить. Но гораздо труднее оказалось установить порядок в городе, где слишком многие привыкли считать, что победа даёт право на всё.
Вечером Андрей встретил Виктора возле здания, где разместился один из штабных пунктов.
— Говорят, город почти наш, — сказал он.
Виктор покачал головой.
— Не говори так раньше времени.
— Но противник отступает.
— Отступление ещё не поражение. Особенно если у него есть резервы.
Семён, подошедший с другой стороны, добавил:
— А у нас есть резервы?
— Есть, — ответил Андрей. — Люди.
— Людей у нас много. А вот сапог, патронов и хлеба почему-то всегда меньше.
Виктор посмотрел на него.
— Ты сегодня необыкновенно разумен.
— Это от голода. Когда человек голоден, он начинает понимать устройство мира.
________________________________________
31 декабря город снова оказался под ударом.
Украинские войска получили подкрепление, в том числе части Сечевых стрельцов, и перешли в контрнаступление. Ситуация резко изменилась. То, что ещё недавно казалось победой, стало превращаться в тяжёлую борьбу за возможность отступить.
Началась паника.
Одни подразделения пытались удержать позиции, другие отходили к железнодорожным путям. Связь между отдельными группами нарушалась. На улицах возникла неразбериха, а возле переправы через Днепр собирались люди, пытавшиеся выбраться из города.
Андрей искал Семёна.
— Семён!
Ответа не было.
Он пробежал несколько шагов и увидел знакомую фигуру возле разбитой телеги.
— Ты жив?
— Пока не жалуюсь! — крикнул Семён. — Но город явно решил, что мы ему надоели!
Виктор появился рядом.
— Отходим к переправе. Надо держаться вместе.
— А наши? — спросил Андрей.
— Собираем всех, кого можем. Сейчас главное — не потерять людей.
Они двигались через улицы, где ещё недавно стояли повстанческие посты. Теперь там лежали обломки, разбитые повозки, брошенные винтовки. Из окон доносились голоса, кто-то звал на помощь.
Андрей остановился возле раненого бойца.
— Помоги! — попросил тот.
Семён оглянулся.
— Андрей, времени нет!
— Я не могу его оставить.
Виктор быстро оценил обстановку.
— Поднимай его. Но двигаться надо немедленно.
Они подхватили раненого и потащили к месту сбора.
На подходе к реке стало ещё опаснее. Люди пытались перебраться через Днепр, но переправа превратилась в место давки и хаоса. Лёд не выдерживал тяжести, некоторые проваливались в ледяную воду.
Семён посмотрел на реку.
— Вот теперь я понимаю, почему рыбы зимой не любят военную службу.
— Не время шутить! — крикнул Андрей.
— А я и не шучу. Я пытаюсь не сойти с ума.
Они сумели выбраться на другой берег вместе с частью отступавших. Но многие остались позади.
Потери были тяжёлыми.
Махновские и большевистские отряды потерпели поражение, а Екатеринослав снова оказался в руках украинских войск.
________________________________________
Когда Андрей вернулся в расположение повстанцев, его встретил один из связных.
— Ты из Гуляйполя?
— Да.
— Есть письмо.
Андрей узнал почерк Марии.
Он развернул листок. Несколько строк были написаны торопливо, чернила местами расплылись.
«Андрей, я узнала, что в городе идут тяжёлые бои. Не знаю, где ты и что с тобой. Пожалуйста, береги себя. Здесь всё по-прежнему тревожно. Люди приходят в лазарет, приносят раненых, спрашивают о своих. Я не знаю, что им отвечать. Но я верю, что ты вернёшься».
Андрей долго держал письмо в руках.
Семён подошёл и осторожно заглянул через плечо.
— От Марии?
— Да.
— Хорошее письмо?
— Да.
— Тогда сохрани. Такие вещи надо беречь лучше, чем винтовку.
Виктор, сидевший неподалёку, поднял голову.
— Винтовку можно заменить. А письмо — нет.
________________________________________
Екатеринославская операция стала для Махно тяжёлым уроком.
Партизанская смелость и умение действовать неожиданно позволили повстанцам добиться успеха, но удержать крупный город оказалось значительно труднее. Для этого требовались дисциплина, снабжение, устойчивые резервы и согласованное командование. Не хватало всего.
Впрочем, поражение не уничтожило движение.
Махно сохранил часть сил, а к его отрядам продолжали присоединяться новые повстанческие группы. Военная обстановка менялась, и впереди уже обозначалась новая опасность — наступление белогвардейских армий.
Но теперь Махно получил опыт, который невозможно было приобрести в степных стычках. Он увидел, что захват города не означает победу над всеми его противоречиями. Увидел, как быстро военная необходимость может вытеснить первоначальные обещания свободы. Увидел, что даже победившие бойцы способны превратиться в угрозу для тех, кого пришли защищать.
Андрей сидел вечером у костра и перечитывал письмо Марии.
Семён молча чинил сапог. Виктор проверял оружие.
— Знаете, — наконец сказал Семён, — я раньше думал, что самое трудное в войне — это попасть под обстрел.
— А теперь? — спросил Андрей.
— Теперь думаю, что самое трудное — вернуться и объяснить тем, кто тебя ждал, почему ты не смог вернуться раньше.
Виктор посмотрел на огонь.
— А иногда ещё труднее объяснить, почему вообще пришлось уходить.
Над степью поднимался холодный ветер. Впереди была новая зима, а вместе с ней — новые столкновения, новые союзы и новые испытания.
Махно ещё не знал, что уже в январе 1919 года его отношения с большевиками получат новое развитие, а повстанческие силы окажутся включены в структуру Красной армии на правах отдельной бригады.
Но теперь он знал другое: свободу нельзя удержать одними лозунгами, а победу нельзя измерять только количеством занятых улиц.
Иногда отступление сохраняет движение лучше, чем самая громкая победа.
И впереди у Батьки начиналась новая борьба — уже не только за землю и власть, но и за право оставаться самим собой.
Глава тринадцатая. Союзники поневоле
Январь 1919 года пришёл на юг Украины не с обещанием мира, а с новым перечнем врагов.
Зима в степи выдалась суровой. Ветер гнал по дорогам сухой снег, забивался под воротники шинелей, заметал следы конных отрядов и превращал просёлки в длинные белые коридоры. В деревнях рано гасили огни. Крестьяне старались не показываться на дорогах без крайней необходимости: слишком часто теперь встречались вооружённые люди, которые спрашивали не о здоровье хозяина, а о количестве лошадей, запасах хлеба и политических убеждениях.
За один год Украина успела пережить столько перемен, сколько прежде не помещалось в жизни целого поколения. Имперская власть рухнула, гетманский режим исчез, Директория пыталась удержать страну, большевики продвигались с севера, а белые армии готовились наступать с юга и востока. Вчерашние союзники становились противниками, вчерашние противники предлагали совместные действия, а крестьянину оставалось одно — прятать зерно и надеяться, что очередная власть не потребует отдать последнее.
В Гуляйполе это понимали лучше, чем где-либо.
После неудачи под Екатеринославом махновское движение нуждалось в передышке, пополнении оружия и боеприпасов. Людей было немало, но вооружены они были далеко не одинаково. Одни имели винтовки, другие — старые ружья, третьи довольствовались револьверами и тем, что удалось добыть в прежних боях. Патронов постоянно не хватало. Лошади уставали, тачанки требовали ремонта, а артиллерийские орудия без снарядов превращались в тяжёлые памятники военной неустроенности.
Но главная трудность заключалась даже не в оружии.
Движение росло быстрее, чем успевало вырабатывать правила собственной жизни. Вчерашние крестьяне, рабочие и сельские парни становились командирами отрядов, отвечали за разведку, снабжение, связь и боевую подготовку. Одни понимали дисциплину как необходимое условие выживания, другие видели в ней опасность возвращения старого армейского принуждения.
Махно всё чаще приходилось решать вопросы, которые не укладывались в простую формулу народной вольницы.
В первых числах января в Гуляйполе состоялся съезд повстанческих отрядов. Требовалось привести разрозненные силы в более организованное состояние. Решение оказалось неизбежным: отряды следовало свести в полки, установить порядок снабжения, определить командиров и создать органы, способные координировать действия на большом пространстве.
На словах всё выглядело достаточно просто. На деле каждый командир привык распоряжаться своими людьми по-своему, а каждый отряд имел собственную историю, собственные потери и собственное представление о справедливости.
В помещении, где проходило одно из совещаний, было тесно и накурено. На столе лежала карта, прижатая к углам патронами и рукоятью револьвера. За окнами ветер стучал в ставни.
— Значит, теперь у нас будут полки, — сказал Семён Кравец, заглянув в дверь с подносом кружек. — Это хорошо. А то я всё время путался: вчера я был при отряде, сегодня при группе, завтра, глядишь, окажусь при каком-нибудь военном учреждении. Человек должен знать, где ему служить.
— Ты, Семён, служишь при собственной болтливости, — отозвался Андрей.
— И весьма успешно. Она меня ещё ни разу не подвела.
Мария, находившаяся неподалёку, улыбнулась, но тут же вернулась к перевязочным материалам. В последние недели она почти не покидала помещения, приспособленного под лазарет. Раненых привозили даже из тех отрядов, которые не участвовали в крупных столкновениях. Обмороженные пальцы, воспалённые раны, истощение, горячка — война убивала людей не только пулями.
Виктор Руднев стоял у окна и слушал разговоры. Он всё ещё держался несколько в стороне от общей компании, хотя постепенно привык к новым товарищам. Военная служба при старом режиме оставила в нём привычку оценивать любое решение с точки зрения последствий.
— Полки без снабжения — это только новые названия для старых отрядов, — произнёс он. — Если мы не наладим боеприпасы, продовольствие и связь, никакая организация не поможет.
— Вот именно, — ответил Андрей. — А где всё это взять?
— Там, где есть склады.
Семён поставил кружки на стол.
— Прекрасный план. Осталось выяснить, где находятся склады, кто их охраняет и почему они не желают отдавать нам своё содержимое.
— Иногда склады приходится брать силой, — сказал Виктор.
— А иногда, — заметил Семён, — достаточно вежливо попросить. Правда, если попросить у вооружённого человека, он обычно отвечает не совсем вежливо.
Андрей рассмеялся. Виктор только покачал головой.
Махно не улыбался. Он слушал доклады, задавал вопросы и время от времени наклонялся над картой. Ему было ясно, что организация армии неизбежно потребует дисциплины. Но он не хотел создавать обычную армию, где солдат превращался в безмолвное орудие приказа, а командир получал власть только благодаря званию.
Он хотел, чтобы повстанцы сохраняли право выбирать командиров и контролировать их действия. Однако война всё настойчивее доказывала, что даже самое свободное собрание не может заменить своевременный приказ в момент атаки.
В этом противоречии и заключалась одна из главных трудностей махновского движения.
________________________________________
В январе обстановка на фронтах становилась всё тревожнее.
С севера наступали большевистские войска, вытесняя части Директории. На юге и востоке усиливались белые силы. Войска генерала Антона Деникина постепенно превращались в серьёзную угрозу для всего революционного пространства юга Украины.
Для крестьян, поддерживавших Махно, белое движение означало возвращение помещиков, старых порядков и прежнего отношения к деревне. Они помнили, как при оккупационных властях отбирали хлеб, как помещики требовали возврата имений, как вооружённые отряды наказывали тех, кто не желал выполнять распоряжения. Поэтому появление белых войск воспринималось многими как опасность, которую нельзя было оставлять без ответа.
Но и большевики не вызывали у махновцев безусловного доверия.
Они говорили о власти рабочих и крестьян, но на практике всё чаще строили централизованную систему управления. Их партийные комитеты стремились контролировать местные советы, их комиссары следили за политической надёжностью командиров, а их военные органы требовали беспрекословного исполнения распоряжений.
Для Махно это было не просто разногласие в способах управления. Он видел в такой системе угрозу самой идее анархизма.
Однако между убеждениями и необходимостью существовала огромная дистанция.
Если белые прорвутся к Гуляйполю, можно ли будет защитить деревни, имея только собственные отряды? Если большевики располагают оружием, боеприпасами и регулярными частями, разумно ли отказываться от сотрудничества только потому, что их политические взгляды отличаются от твоих?
Эти вопросы обсуждали не только командиры. Их задавали крестьяне, рабочие, женщины в лазаретах и солдаты, которым приходилось ежедневно выбирать между опасностью на фронте и опасностью в собственном доме.
Андрей однажды сказал Марии:
— Я не понимаю, почему нельзя просто договориться. Белые хотят вернуть старое, красные хотят построить новое, мы хотим жить без хозяев. Неужели нельзя каждому заниматься своим делом?
Мария аккуратно складывала чистые бинты.
— Потому что каждый считает, что именно его дело важнее остальных.
— А если мы не будем мешать друг другу?
— Тогда кто-нибудь обязательно решит, что ему мешают жить без нашего согласия.
Андрей задумался.
— Ты говоришь так, будто уже знаешь, чем всё закончится.
— Я знаю только одно. Когда люди начинают спорить о власти, первыми расплачиваются те, у кого её никогда не было.
Эти слова Андрей запомнил.
________________________________________
В конце января состоялись переговоры между представителями махновского движения и советским командованием.
Двадцать шестого января 1919 года в районе Нижнеднепровска встретились представители Нестора Махно и командующий красными силами Павел Дыбенко. Сам Махно не обязательно должен был лично присутствовать при каждом таком контакте: переговоры вели уполномоченные представители, которым предстояло согласовать не только военные действия, но и условия будущего подчинения.
Вопрос стоял предельно конкретно: как объединить силы, чтобы противостоять общему противнику, не уничтожив при этом самостоятельность повстанческого движения?
Условия соглашения предусматривали включение махновских отрядов в состав Красной армии в качестве Третьей Заднепровской бригады. Повстанцы должны были получать от советской стороны вооружение, продовольствие и денежное содержание. При этом сохранялась внутренняя организация махновских частей и выборность командного состава. За Махно оставалось командование бригадой, но в её структуре должны были действовать политические комиссары, назначаемые большевистскими органами.
С военной точки зрения это выглядело разумным компромиссом. Красная армия получала опытные местные силы, хорошо знавшие степные дороги, населённые пункты и особенности ведения партизанской войны. Махновцы получали возможность пополнять запасы и действовать на более широком фронте.
Но в соглашении уже находилось зерно будущего конфликта.
Одна сторона рассчитывала на временный военный союз, другая рассматривала включение повстанцев в Красную армию как шаг к созданию единой централизованной военной системы.
И обе стороны понимали условия по-своему.
Когда сведения о переговорах дошли до Гуляйполя, в штабе началось обсуждение.
Махно сидел за столом, перед ним лежали документы и несколько писем. Рядом находились люди, которым предстояло превратить договорённости в реальные приказы.
— Они дадут нам оружие? — спросил один из командиров.
— Обещают, — ответил Махно.
— А патроны?
— Тоже обещают.
— А продовольствие?
— И продовольствие.
Семён, стоявший у стены, негромко произнёс:
— Вот это уже похоже на серьёзную дружбу. Особенно если продовольствие будет не только на бумаге.
Несколько человек усмехнулись.
— Не торопись радоваться, — сказал Андрей. — За всё приходится платить.
— Я не против платить, — ответил Семён. — Только хотелось бы знать, чем именно. У меня, кроме сапог и двух пуговиц, имущества почти не осталось.
Виктор Руднев развернул карту.
— Главное здесь не оружие. Главное — командование. Кто будет отдавать приказы? Кто определит, где бригада должна находиться? Кто решит, когда её можно вывести с фронта?
— В соглашении это оговорено, — сказал один из присутствовавших.
— В соглашении оговорено многое. Но во время войны бумага часто становится легче патрона.
Махно поднял голову.
— Мы не должны воевать с красными сейчас. У нас общий противник. Белые не станут спрашивать, анархисты мы или большевики. Они придут сюда и будут восстанавливать старый порядок. Поэтому пока мы должны действовать вместе.
— А если они потребуют отказаться от наших принципов? — спросил Андрей.
— Тогда будем решать.
— А если потребуют сегодня?
— Сегодня они требуют, чтобы мы помогли разбить Деникина.
Махно откинулся на спинку стула.
— Послушайте. Я не собираюсь отдавать крестьянское движение в чужие руки. Но я не собираюсь и бросать людей под белые пули ради красивых слов. Нам нужно оружие, нужны боеприпасы, нужна возможность защищать деревни. Если мы можем получить всё это, не отказываясь от собственной организации, мы должны попробовать.
Виктор медленно кивнул.
— Военный союз может быть полезен. Но необходимо понимать, что он не означает политического согласия.
— Именно, — сказал Махно.
________________________________________
В феврале договорённости начали приобретать более определённые очертания.
Пятнадцатого февраля махновские формирования были включены в состав советских войск на украинском направлении, а в последующие дни оформлялась структура Заднепровской дивизии. Девятнадцатого февраля в приказах советского командования закреплялось создание Третьей бригады под командованием Махно. Она вошла в состав Первой Заднепровской украинской советской дивизии, которой командовал Павел Дыбенко.
На бумаге повстанческая армия становилась частью регулярной военной структуры. В действительности её внутренние особенности сохранялись ещё некоторое время: привычные связи между отрядами, авторитет командиров, собственные представления о дисциплине и особое отношение бойцов к Батьке.
Для одних это было победой здравого смысла. Для других — первым шагом к потере независимости.
Махновцы продолжали называть себя революционными повстанцами, сохраняли чёрные знамёна и рассчитывали, что участие в Красной армии не превратит их в обычные подразделения, полностью управляемые издалека.
Но политические комиссары уже появлялись в частях.
Они должны были следить за политической работой, объяснять солдатам цели революции и контролировать исполнение распоряжений центрального командования. В глазах большевиков это было естественной частью военной организации. В глазах многих махновцев — вмешательством в жизнь повстанческой армии.
Вскоре в одном из подразделений произошёл спор, который показал, насколько непросто будет жить в новых условиях.
Комиссар, молодой человек в аккуратной шинели, потребовал вывесить в помещении штаба красный лозунг и заменить прежнее обращение к бойцам официальным названием подразделения.
Командир полка, крестьянин с большим боевым опытом, ответил, что знамя и название части должны определяться самими повстанцами.
— Вы теперь часть Красной армии, — напомнил комиссар.
— Мы теперь вместе воюем против белых, — ответил командир. — А кем нам называться, мы решим сами.
— Так не бывает.
— А у нас, видишь ли, бывает.
Комиссар потребовал доложить о неповиновении. Командир отказался писать объяснение до тех пор, пока не узнает, кто именно его требует и на каком основании.
Ссора едва не переросла в драку. Её остановили только потому, что бойцы обеих сторон понимали: завтра им, возможно, придётся вместе идти в атаку.
Когда Махно узнал о происшествии, он не стал сразу обвинять комиссара или командира.
— Мы договорились воевать вместе, — сказал он. — Значит, должны научиться разговаривать друг с другом. Но если каждый начнёт распоряжаться чужими людьми, никакого союза не получится.
Он прекрасно понимал, что подобные случаи будут повторяться.
________________________________________
В Гуляйполе тем временем жизнь продолжалась по своим законам.
Мария всё чаще работала в лазарете вместе с другими женщинами. Война не оставляла ей времени на долгие разговоры, но Андрей старался находить возможность увидеться с ней хотя бы на несколько минут.
Однажды он пришёл поздно вечером. На рукаве его шинели темнело пятно, а лицо было усталым.
— Опять раненый? — спросила Мария.
— Нет. Это не моя кровь.
— Ты уверен?
— Проверял.
Она внимательно посмотрела на него.
— Ты стал отвечать совсем как военный.
— А как мне отвечать? «Возможно, это кровь, но я ещё не решил»?
Мария улыбнулась, однако тревога не исчезла.
— Ты всё время уходишь. И каждый раз возвращаешься другим.
— Война меняет людей.
— Не только война. Иногда люди сами позволяют ей это сделать.
Андрей сел рядом, стараясь не задеть стоявшую у стены корзину с бельём.
— Я ведь не ради войны пошёл за ними. Я хотел, чтобы у нас была земля, чтобы никто не распоряжался нами, как скотом.
— Я знаю.
— А теперь у нас приказы, штабы, комиссары, новые названия частей. Скажи, Мария, мы не потеряли то, ради чего всё начинали?
Она не ответила сразу.
— Пока ты способен задавать себе этот вопрос, ещё не всё потеряно.
Андрей посмотрел на неё.
— А если однажды я перестану?
— Тогда я напомню тебе.
Он взял её руку. За окном скрипела ветка, и где-то далеко раздался короткий собачий лай.
— Ты ведь не боишься меня? — спросил он.
— Нет. Я боюсь того, что может с тобой случиться.
Андрей хотел что-то сказать, но не нашёл нужных слов. Он только осторожно поцеловал её руку.
И в этот короткий вечер, среди запаха лекарств, мокрой одежды и холодного ветра, им обоим казалось, что где-то ещё существует жизнь, не подчинённая приказам и фронтовым сводкам.
________________________________________
Семён Кравец относился к новому военному устройству с практической осторожностью.
Он не был против порядка. Напротив, считал, что порядок полезен, если его можно понять и если он не требует от человека отказаться от здравого смысла.
— Я, например, согласен с дисциплиной, — объяснял он однажды Виктору Рудневу. — Но пусть она будет разумной. Если командир приказывает идти направо, а справа обрыв, я хочу иметь право спросить, не перепутал ли он направление.
— В армии приказ обсуждают после выполнения.
— Вот поэтому я и не хотел служить в старой армии.
Виктор усмехнулся.
— В старой армии за такие рассуждения тебя быстро научили бы молчать.
— А в новой?
— В новой, возможно, сначала попросят написать объяснение.
— Значит, прогресс налицо. Раньше били сразу, теперь сначала дают бумагу.
Виктор рассмеялся. За последние месяцы он стал меньше походить на человека, который случайно оказался среди повстанцев. Он по-прежнему не разделял всех их взглядов, но видел, что многие из этих людей воюют не ради личной выгоды. Их связывала память о деревнях, о семьях, о земле, которую они считали своей.
И всё же он не мог избавиться от профессионального беспокойства.
— Запомни, Семён, — сказал он. — В армии самая опасная вещь не отсутствие дисциплины. Самая опасная — когда два начальника считают, что имеют право отдать один и тот же приказ.
— А если начальников трое?
— Тогда начинается бедствие.
— Значит, у нас впереди большие перспективы.
________________________________________
К концу зимы стало ясно, что союз с большевиками не будет ни простым, ни спокойным.
Красная армия нуждалась в опытных бойцах, а махновцы — в оружии и снабжении. Белые силы Деникина представляли общую угрозу, и пока эта угроза сохранялась, обе стороны были заинтересованы в сотрудничестве.
Однако под поверхностью военного соглашения продолжали накапливаться противоречия.
Махно хотел сохранить самостоятельность повстанческого движения и право бойцов выбирать командиров. Большевистское руководство стремилось к единому управлению, политическому контролю и подчинению всех вооружённых формирований центральной власти. Вопрос заключался не только в том, кто будет командовать на поле боя. Он касался будущего страны.
Крестьяне хотели распоряжаться землёй без возвращения помещичьего господства. Анархисты мечтали о свободных общинах и самоуправлении. Большевики строили государство нового типа, в котором власть должна была принадлежать советам, но направлять её развитие должна была партия.
На какое-то время эти цели могли совпадать.
Но совпадение интересов в борьбе против общего врага ещё не означало совпадения представлений о мире после победы.
Однажды поздним вечером Махно остался в штабе один. Перед ним лежала карта юга Украины. На ней были обозначены железные дороги, станции, населённые пункты и направления возможного наступления белых.
Он долго смотрел на неё.
В детстве ему казалось, что свобода — это когда никто не смеет приказывать человеку, как жить. Позднее он понял, что свободу приходится защищать. Теперь же он всё чаще сталкивался с другой стороной этой истины: защищая свободу, человек сам начинает отдавать приказы другим.
И чем больше людей подчиняется его распоряжениям, тем труднее ему оставаться только одним из них.
В дверь постучали.
— Входи, — произнёс он.
На пороге появился Андрей.
— Товарищ Батько, вас спрашивают по поводу отправки подразделений.
— Сейчас приду.
Андрей задержался.
— Можно спросить?
— Спрашивай.
— Мы ведь не собираемся становиться большевиками?
Махно поднял глаза.
— Нет.
— А они знают об этом?
На лице Батьки появилась усталая улыбка.
— Думаю, знают.
— И всё равно помогают нам?
— Пока им это выгодно.
Андрей помолчал.
— Значит, мы им тоже помогаем, пока это выгодно нам?
— Ты начинаешь понимать политику, парень.
— А мне она не нравится.
— Мне тоже не всегда.
Махно встал, накинул шинель и направился к выходу.
— Но сейчас у нас есть враг, который хочет уничтожить всё, что мы пытались построить. Поэтому будем воевать. А о том, что делать после победы, ещё успеем поговорить.
Они вышли во двор.
Ночь была морозной. У коновязи стояли лошади, возле сарая механики возились с тачанкой, проверяя крепление пулемёта. Вдали слышались голоса часовых.
Семён, увидев Андрея, поднял руку.
— Ну что, братцы, опять на войну?
— На фронт, — поправил его Виктор.
— Какая разница? На войне мы уже были, а теперь, выходит, ещё и на фронт отправляемся. Скоро, пожалуй, начнут выдавать отдельные удостоверения: один человек — один поход.
Андрей рассмеялся.
Махно посмотрел на собравшихся бойцов. В их лицах он видел и усталость, и решимость, и то особое упрямство людей, которые слишком многое пережили, чтобы легко отказаться от надежды.
Впереди их ждали новые сражения. Белая армия Деникина усиливалась, красное командование требовало всё большего подчинения, а внутри самого повстанческого движения продолжался спор о том, какой должна быть свобода и кто имеет право говорить от имени народа.
Союз был заключён.
Но доверие ещё предстояло заслужить.
И никто из стоявших во дворе не мог знать, что однажды именно этот союз станет причиной одного из самых тяжёлых расколов в их движении.
Глава четырнадцатая. Под знамёнами двух революций
К началу марта 1919 года степь уже не казалась бескрайней и безмятежной. Она была изрезана дорогами, по которым двигались обозы, конные разъезды, санитарные повозки и воинские подразделения. На станциях толпились солдаты, на телеграфных столбах висели новые распоряжения, а в деревнях всё чаще появлялись люди с оружием, требовавшие хлеба, лошадей и подвод.
Махновская бригада постепенно превращалась в серьёзную военную силу. В её рядах находились не только жители Гуляйполя и окрестных сёл, но и люди из других районов. Одни приходили добровольно, другие присоединялись целыми небольшими отрядами, третьи появлялись после очередного столкновения с властями, которые успели сменить несколько названий, но не изменили своей привычки распоряжаться чужой жизнью.
Солдаты говорили, что теперь у них есть и штаб, и командиры, и даже комиссары. Семён Кравец добавлял, что осталось обзавестись приличной кухней, а тогда можно будет считать военное строительство завершённым.
— Ты всё о кухне, — упрекнул его Андрей.
— А о чём же ещё думать? Война войной, а обед по расписанию. Только расписание у нас пока составляют неприятельские пушки.
— Ты бы лучше о патронах думал.
— Я и о патронах думаю. Но патроны, братец, в желудок не положишь. Хотя, если очень постараться, можно и проглотить, только толку будет мало.
Виктор Руднев, услышав их разговор, покачал головой.
— Вы когда-нибудь научитесь говорить серьёзно?
— Научимся, — ответил Семён. — Когда война закончится.
— А если она не закончится?
— Тогда придётся продолжать обучение.
Виктор хотел возразить, но заметил, что Андрей улыбается. Он и сам уже привык к тому, что Семён мог шутить даже тогда, когда вокруг царила тревога. Впрочем, за этим балагурством скрывалась простая человеческая мудрость: если человек совсем перестаёт смеяться, ему становится труднее выдерживать то, что происходит.
В марте махновцы получили возможность проверить свою боеспособность в крупных операциях против белых.
Особенно важным становилось Приазовье. Белые силы удерживали значительные территории и стремились закрепиться на железнодорожных направлениях, связывавших Донбасс, побережье Азовского моря и внутренние районы Украины. Контроль над станциями означал возможность перебрасывать войска, доставлять боеприпасы и поддерживать связь между отдельными группировками.
Для повстанцев железная дорога была не менее важна, чем просёлочная дорога или переправа через реку. Кто контролировал станцию, тот мог задержать эшелон противника, перехватить груз, получить сведения о передвижении частей и, если повезёт, захватить оружие.
Но теперь Махно воевал не один.
Его бригада действовала в составе красных войск. Это давало определённые преимущества, однако требовало согласования с командованием, которое находилось далеко от тех мест, где происходили реальные столкновения.
________________________________________
В конце марта начались тяжёлые бои за Мариуполь.
Город имел стратегическое значение. Через него проходили пути снабжения, а его порт и железнодорожные коммуникации представляли интерес для обеих сторон. Белые понимали, что потеря Мариуполя осложнит их положение в Приазовье. Красные и махновцы, в свою очередь, стремились оттеснить противника и расширить контролируемую территорию.
Подходы к городу были непростыми. Дороги пересекали открытые пространства, где конница могла быстро перемещаться, но пехота оказывалась уязвимой перед пулемётным огнём. В населённых пунктах оборонявшиеся занимали дома, склады и железнодорожные постройки. Каждый двор мог превратиться в небольшую крепость.
В одном из подразделений Андрей впервые увидел, как война меняется, когда вместо привычной степной перестрелки приходится действовать вблизи городских кварталов.
Пули били по стенам, с крыш сыпалась черепица, лошади шарахались от взрывов. Люди кричали, пытаясь перекрыть грохот выстрелов. Впереди двигались красноармейцы, рядом с ними — повстанцы, чьи чёрные знамёна выделялись среди красных полотнищ.
— Не отставать! — крикнул командир.
Андрей пригнулся и побежал за товарищами. За углом стояла перевёрнутая телега. Возле неё лежал раненый боец. Андрей остановился, помог ему отползти к стене и позвал санитаров.
В этот момент рядом появился Семён.
— Ну что, Андрюша, городская жизнь нравится?
— Не время!
— Я и не говорю, что время. Я говорю, что город большой, а укрытий мало.
Он помог поднять раненого и вместе с Андреем передал его санитарной группе.
Дальше они двигались уже осторожнее. Виктор Руднев, находившийся в другом подразделении, руководил группой бойцов, которым поручили прикрывать подход к одной из улиц. Он не повышал голоса, не размахивал оружием и не пытался казаться героем. Его команды были короткими и понятными.
— Не выходить на открытое место без необходимости. Наблюдать за окнами. Не стрелять по каждому движению. Беречь патроны.
Один из молодых бойцов спросил:
— А если там белые?
— Тогда вы их увидите раньше, чем они вас.
— А если не увидим?
— Тогда вам уже не понадобится мой совет.
Солдаты невольно улыбнулись. Виктор умел говорить жёстко, но без лишнего запугивания.
Бои за город продолжались несколько дней. Подразделения Махно и красные части действовали совместно, хотя далеко не всегда согласованно. Сопротивление белых было упорным. На отдельных участках приходилось отступать, перегруппировываться и снова переходить в наступление.
Наконец, 29 марта махновские и советские силы добились успеха и овладели Мариуполем.
Для повстанцев это была крупная победа. Она показала, что их части способны не только совершать стремительные рейды по степным дорогам, но и участвовать в операциях против укреплённых позиций противника. Имя Махно стало ещё известнее среди бойцов и местного населения.
Но победа далась дорого.
В лазарете Мария работала почти без отдыха. Раненых привозили партиями, и каждому требовалась помощь. Одни стонали от боли, другие молчали, стиснув зубы. Некоторые просили воды, другие звали матерей.
Андрей появился у входа ближе к вечеру. Его шинель была запылена, лицо осунулось.
— Живой, — сказала Мария, заметив его.
— Как видишь.
— Садись.
— Я ненадолго.
— Все вы ненадолго. А потом приходится искать вас среди раненых.
Она осмотрела его руки, плечи и лицо, словно проверяя, не скрывает ли он какую-нибудь рану.
— Всё цело, — сказал Андрей.
— Это пока.
Он хотел пошутить, но увидел, что Мария устала. На её лице проступили тени, а пальцы дрожали от напряжения.
— Ты сама когда последний раз спала?
— Не помню.
— Это нехорошо.
— А ты, конечно, спал достаточно?
— Я мужчина.
— И что это меняет?
— Ничего. Просто хотел произвести впечатление.
Мария тихо рассмеялась.
— Не старайся. Я тебя уже знаю.
Он взял её за руку. Несколько мгновений они молчали. В лазарете пахло лекарствами, дымом и кровью. За стеной кто-то просил позвать врача.
— Мария, — негромко сказал Андрей, — если со мной что-нибудь случится...
— Не начинай.
— Выслушай.
— Нет. Я не хочу слушать такие слова.
— Но я должен их сказать.
Она посмотрела на него.
— Тогда скажи лучше, что вернёшься.
Андрей не стал обещать того, чего не мог гарантировать.
— Я постараюсь.
— Вот это уже честнее.
________________________________________
После взятия Мариуполя положение махновской бригады стало одновременно более значительным и более сложным.
Её бойцы действовали на большом пространстве, контролировали важные участки Приазовья и должны были удерживать позиции против сил, которые превосходили их по вооружению и организации. При этом снабжение оставалось нерегулярным.
Красное командование ожидало от бригады всё новых успехов, но не всегда обеспечивало её необходимыми средствами. Войскам требовались патроны, пулемётные ленты, артиллерийские снаряды, медикаменты, обувь и продовольствие. Отсутствие одного из этих элементов могло сорвать операцию.
На фронте постепенно накапливалось раздражение.
Махно и его командиры считали, что повстанцев используют как ударную силу, не заботясь о своевременной смене частей и пополнении запасов. Красные начальники, в свою очередь, жаловались на самостоятельность махновцев и нежелание последних безоговорочно исполнять распоряжения.
В начале апреля положение стало особенно напряжённым.
Подразделения бригады продолжали наступать и занимать населённые пункты, однако противник усиливал давление. Конница генерала Андрея Шкуро наносила быстрые удары, стремясь прорвать позиции и рассечь силы красных и махновцев. Белые использовали подвижность своих частей, внезапность и знание местности.
Махновцы отвечали тем же, что умели лучше всего: маневрировали, использовали местные дороги, опирались на поддержку населения и старались не давать противнику навязать им удобный для него способ ведения боя.
Но даже самая смелая конница не могла бесконечно наступать без боеприпасов.
Однажды вечером в штаб доставили донесение о положении одного из подразделений. Командир сообщал, что люди несколько дней держатся на позициях, испытывают нехватку патронов и нуждаются в смене.
Махно прочитал бумагу дважды.
— Где подкрепление? — спросил он.
— Не прибыло.
— Боеприпасы?
— Обещали отправить.
— Когда?
— Точного срока нет.
Махно положил донесение на стол.
— Значит, наши люди должны воевать обещаниями?
Никто не ответил.
Виктор Руднев, присутствовавший при разговоре, заметил:
— Если подразделение не сменить, оно начнёт терять боеспособность. Даже если бойцы не отступят, усталость сделает своё дело.
— Я знаю, — сказал Махно.
— Нужно требовать подкрепление письменно и по телеграфу.
— Уже требовали.
— Тогда нужно требовать снова.
Семён, стоявший у двери, вмешался:
— Может, написать сразу три телеграммы? Одну командованию, одну в штаб дивизии, а третью — самому Господу Богу. Вдруг у него связь работает лучше?
Виктор посмотрел на него.
— Не шути.
— Я не шучу. Просто пытаюсь понять, кому ещё можно сообщить, что нас здесь немного и патроны сами собой не появляются.
Махно устало провёл рукой по лицу.
— Люди на фронте не виноваты, что в штабах не могут договориться. Но если они останутся без помощи, ответственность ляжет на всех нас.
Он снова взял донесение.
— Отправить требование. И немедленно.
________________________________________
Десятого апреля 1919 года в Гуляйполе состоялся третий районный съезд крестьянских, рабочих и повстанческих представителей.
Это событие имело большое значение для махновского движения. Оно должно было показать, что повстанцы не ограничиваются военными действиями и стремятся обсуждать устройство жизни на освобождённых территориях.
Вопросы стояли непростые: положение советов, отношения с большевистскими органами, продовольственная политика, мобилизация, снабжение армии и право местных общин самостоятельно решать собственные дела.
В зале собрались представители разных сёл и подразделений. Среди них были крестьяне, рабочие, анархисты, военные командиры и люди, которые прежде не участвовали ни в каких политических собраниях, но теперь считали необходимым высказать своё мнение.
Одни говорили о земле. Другие требовали прекратить реквизиции. Третьи настаивали на том, что местные советы должны быть независимы от партийных комитетов.
Особенно остро обсуждался вопрос о власти.
— Мы не хотим, чтобы вместо одного хозяина пришёл другой, — заявил один из делегатов. — Мы воевали против помещика, против гетмана, против белых. Теперь нам говорят, что надо слушаться новых начальников. А кто спросил, чего хотят сами крестьяне?
— Без общего управления невозможно организовать оборону, — возразил другой делегат.
— Оборону — да. Но почему вместе с обороной нам навязывают и всё остальное?
— Потому что война не отделяется от политики.
— Тогда пусть политика не отделяется от народа!
В зале поднялся шум.
Махно внимательно слушал выступления. Он понимал, что за этими спорами скрывается не просто недовольство отдельными распоряжениями. Люди хотели самостоятельно определять свою жизнь, но не всегда представляли, как совместить это желание с необходимостью общей обороны.
Мария, приехавшая в Гуляйполе по делам лазарета, стояла у стены вместе с несколькими женщинами. Она наблюдала за происходящим и думала о том, что мужчины снова спорят о власти, тогда как раненые продолжают поступать каждый день.
Андрей сидел среди делегатов от повстанцев. Он слушал выступающих и всё чаще узнавал в их словах то, о чём прежде разговаривал с Марией.
После одного из заседаний он встретил её у выхода.
— Ну что? — спросила она. — Решили, как построить свободную жизнь?
— Нет. Пока только выяснили, что каждый понимает свободу по-своему.
— Это уже кое-что.
— Один крестьянин сказал, что не хочет подчиняться никаким комитетам. Другой ответил, что без общего управления нас всех перебьют.
— И кто прав?
Андрей задумался.
— Наверное, оба. Только каждый боится другой стороны.
Мария посмотрела на него.
— Вот поэтому людям так трудно договориться. Они часто начинают защищать свою свободу, не замечая, что рядом кто-то защищает свою.
Андрей улыбнулся.
— Ты бы выступила лучше некоторых делегатов.
— Я не умею говорить перед толпой.
— Зато умеешь говорить так, что я потом долго думаю.
________________________________________
Вскоре после съезда в Гуляйполе прибыл представитель советского командования Владимир Антонов-Овсеенко.
Его визит был связан с обострившимися противоречиями между махновцами и большевистскими органами. Советское руководство беспокоили решения повстанческого съезда, критика централизованной власти и особое положение махновской бригады. Махно, со своей стороны, требовал реального снабжения и уважения к договорённостям.
Встреча проходила в напряжённой обстановке.
Махно не собирался отказываться от своих убеждений, но понимал, что открытый разрыв с красными в этот момент был бы опасен. Белые продолжали наступать, а силы повстанцев были растянуты на большом пространстве.
Антонов-Овсеенко выслушал претензии и попытался убедить Махно, что в условиях войны необходимо подчиняться общему командованию.
— Никто не требует от вас отказаться от убеждений, — заявил он.
— Тогда не требуйте от нас отказаться от самостоятельности, — ответил Махно.
— Армия не может существовать без единого руководства.
— Армия может иметь единое командование на фронте, но это не значит, что люди должны отказаться от права решать свои дела в деревнях и общинах.
— Вы смешиваете военные и политические вопросы.
— А вы делаете вид, что они не связаны.
Разговор продолжался долго. Стороны пытались найти формулу, которая позволила бы сохранить сотрудничество, не устранив противоречий.
В итоге удалось избежать немедленного разрыва. Махно подтвердил готовность продолжать борьбу против белых, а представители советского командования признали необходимость учитывать сложившуюся обстановку.
Но это была лишь временная передышка.
Внешне союз сохранялся. Внутри него всё сильнее расходились представления о том, каким должно быть революционное движение.
________________________________________
В конце апреля на фронте произошло новое обострение.
Белые усиливали атаки, а махновские подразделения продолжали удерживать позиции в районе Приазовья. В отдельных боях им удавалось возвращать потерянные населённые пункты и снова занимать важные станции. Но каждый успех требовал новых сил.
Махно всё чаще сталкивался с необходимостью выбирать между двумя опасностями: исполнить распоряжение советского командования и оставить без защиты собственные районы или действовать самостоятельно, рискуя обвинением в неподчинении.
Он понимал, что обе стороны будут считать его виновным, если положение ухудшится.
В Гуляйполе тем временем появились новые слухи. Говорили о восстаниях против большевистской продовольственной политики, о недовольстве крестьян, о вооружённых отрядах, которые не желали подчиняться ни красным, ни белым.
Среди таких сообщений всё чаще звучало имя атамана Григория Григорьева.
Ещё недавно его отряды действовали на стороне большевиков. Теперь же положение стремительно менялось. Недовольство политикой советской власти, мобилизацией и продовольственными мерами усиливалось, а сам Григорьев всё больше склонялся к открытому выступлению против красных.
Весть о его мятеже вскоре достигла махновского штаба.
Семён прочитал переданную телеграмму и нахмурился.
— Вот теперь начнётся настоящая путаница.
— Почему? — спросил Андрей.
— Потому что вчерашний союзник сегодня стал врагом. Завтра, глядишь, кто-нибудь из врагов объявит себя союзником. А послезавтра придётся выяснять, кто кому что обещал.
Виктор Руднев внимательно изучал сообщение.
— Это серьёзно. Если Григорьев выступил против красных, командование потребует от всех частей определиться.
— А мы? — спросил Андрей.
Виктор не ответил сразу.
— Мы должны понять, чего он добивается и что собирается делать дальше.
— А если он тоже говорит о свободе?
— Слова ещё ничего не доказывают.
Махно стоял у окна. Он знал, что впереди будет трудный выбор. Крестьянское недовольство советской властью было ему понятно, но он не собирался автоматически поддерживать всякого, кто поднимал оружие против большевиков. Он слишком хорошо знал, как быстро народное возмущение может превратиться в борьбу за личную власть.
И всё же теперь вопрос уже нельзя было отложить.
Если Махно выступит против Григорьева, часть крестьян может обвинить его в защите большевистского режима. Если поддержит мятежника, рискует разрушить союз, который ещё позволял сдерживать Деникина. Если останется в стороне, обе стороны могут счесть это предательством.
Он медленно отошёл от окна.
— Нужно собрать сведения. Узнать, что происходит на самом деле. И подготовить людей.
— К чему? — спросил Андрей.
— К тому, что скоро нам придётся отвечать не только на выстрелы белых.
________________________________________
Вечером Андрей встретился с Марией возле лазарета. Она заметила его тревогу.
— Что случилось?
— Григорьев поднял восстание против красных.
— И что теперь будет?
— Не знаю. Но, похоже, скоро нас заставят выбирать сторону.
Мария долго смотрела на него.
— А разве вы до сих пор не выбрали?
— Мы выбрали бороться с белыми. Но теперь красные требуют, чтобы мы боролись и с теми, кто выступает против них.
— А если эти люди тоже крестьяне?
— Тогда всё становится ещё сложнее.
Она поправила воротник его шинели.
— Андрей, помни одну вещь. Не всякий, кто говорит о народе, думает о людях. И не всякий, кто носит красное или чёрное знамя, обязательно понимает, ради чего оно поднято.
Он посмотрел на неё.
— Ты думаешь, мы ошиблись?
— Я думаю, что ошибиться может каждый. Важно вовремя это заметить.
Андрей обнял её. Он чувствовал, как за последние месяцы изменилась их жизнь. Раньше они говорили о будущем, о доме, о земле, о детях, которых, возможно, когда-нибудь будут учить читать и писать. Теперь каждый разговор неизбежно возвращался к войне.
— Когда-нибудь всё это закончится, — произнёс он.
— Должно закончиться.
— И мы будем жить спокойно.
Мария не стала спорить. Она только прижалась к нему и закрыла глаза.
В этот вечер им хотелось верить, что где-то за пределами фронтовых карт, приказов и политических споров всё ещё существует обычная человеческая жизнь.
Но над степью уже сгущались новые тучи.
Махновское движение приближалось к самому опасному испытанию с момента своего рождения. Его сила росла, его влияние расширялось, а противоречия с большевистским руководством становились всё более открытыми.
Впереди был мятеж Григорьева.
И вслед за ним — разрыв, который покажет, насколько непрочен союз, заключённый ради общей борьбы.
Две революции шли рядом, пока их дороги совпадали. но каждая из них вела к своему будущему.
Май 1919 года начинался тревожно.
Весна уже вступила в свои права, но степь не успела забыть зимних холодов. Дороги раскисли после дождей, колёса обозов вязли в грязи, а лошади, измученные бесконечными переходами, всё чаще останавливались посреди пути. На станциях скапливались эшелоны, в деревнях появлялись новые вооружённые люди, и никто уже не удивлялся, если утром над зданием сельского правления висело одно знамя, а вечером его сменяло другое.
Война продолжалась, хотя её причины давно перестали умещаться в простые объяснения.
Красные воевали с белыми, белые — с красными, украинские национальные силы боролись за собственную государственность, крестьянские отряды сопротивлялись реквизициям, а анархисты пытались создать общество без принудительной власти. Каждый лагерь утверждал, что именно он представляет интересы народа. Но народ всё чаще спрашивал не о политических программах, а о том, когда прекратятся обыски, мобилизации и изъятия хлеба.
Махновская бригада продолжала сражаться против белых войск генерала Деникина. Её положение оставалось непростым: фронт растягивался, снабжение запаздывало, а командование требовало новых наступательных действий. Махно был вынужден одновременно думать о военных операциях, отношениях с советскими начальниками и настроениях крестьянства.
Именно в этот момент пришла весть о выступлении Григория Григорьева.
Атаман, прежде сотрудничавший с большевиками, поднял вооружённое восстание против советской власти. Его отряды действовали в районе Елисаветграда и других населённых пунктов юга Украины. Григорьев обращался к крестьянам с призывами выступить против продовольственной политики большевиков, партийных комиссаров и насильственных методов управления.
Для многих деревень эти слова звучали убедительно. Люди действительно были недовольны реквизициями, произволом отдельных представителей власти и тем, что решения, касавшиеся их собственной жизни, принимались где-то далеко.
Однако за народным недовольством скрывалась и другая опасность. Григорьев не был последовательным сторонником анархического самоуправления. Его политическая биография уже знала несколько поворотов, а собственная власть атамана занимала в его представлениях о будущем куда более заметное место, чем свободное устройство общин.
Махно это понимал.
Он не мог поддержать большевистскую продовольственную политику только потому, что воевал вместе с Красной армией. Но и не собирался присоединяться к любому вооружённому выступлению против неё.
Когда донесение прочитали в штабе, Андрей первым нарушил молчание:
— Значит, Григорьев теперь против красных?
— Похоже на то, — ответил Виктор Руднев.
— А ещё недавно был с ними.
— В этой войне это не редкость.
Семён Кравец, сидевший на ящике возле двери, поднял голову:
— Я уже предлагал завести специальную книгу. В ней записывать, кто с кем сегодня дружит, кто завтра воюет и кому послезавтра следует вернуть лошадь.
— Тебе бы только шутить, — заметил Андрей.
— А что мне остаётся? Если перестать шутить, придётся всерьёз разбираться во всей этой политике. А там, боюсь, никакого здоровья не хватит.
Виктор разложил на столе карту.
— Важно другое. Если выступление Григорьева расширится, большевики потребуют от всех частей определиться. Они не позволят нам просто наблюдать.
— А если крестьяне поддержат его? — спросил Андрей.
— Тогда у нас появится ещё одна проблема.
— Почему ещё одна? Разве недовольство крестьян не оправдано?
Виктор посмотрел на него внимательно.
— Недовольство может быть оправдано. Но это не означает, что каждый, кто сумел его использовать, имеет право говорить от имени всех недовольных.
Андрей замолчал. Он вспомнил разговор с Марией и её слова о людях, которые прикрываются именем народа, но не всегда думают о самих людях.
________________________________________
Вскоре из Харькова пришло сообщение, которое окончательно изменило положение.
Лев Каменев, один из ведущих большевистских руководителей, обратился к Махно с требованием публично осудить выступление Григорьева. Он настаивал, чтобы махновские части не уклонялись от борьбы с мятежными отрядами и подтвердили свою верность общему фронту.
Для советского руководства вопрос был предельно важен. Восстание Григорьева угрожало тылу Красной армии, нарушало снабжение и создавало опасность дальнейшего распада советских сил на Украине.
Но для Махно это обращение было одновременно и испытанием доверия.
Он должен был ответить не только Каменеву, но и собственным бойцам, крестьянам и повстанческим командирам. Если он осудит Григорьева, его могут обвинить в защите большевистской власти. Если поддержит его, то окажется рядом с человеком, чьи методы и политические намерения не разделяет.
Махно созвал совещание.
— Я не собираюсь защищать Григорьева, — сказал он. — Его выступление не делает его правым. Но мы должны объяснить, почему крестьяне поднимаются против советской власти. Нельзя требовать от народа покорности, а потом удивляться, что он берётся за оружие.
Один из командиров возразил:
— Но если мы осудим его, большевики потребуют от нас воевать против его людей.
— Если его люди нападают на крестьян, устраивают погромы и устанавливают собственную власть силой, мы должны выступить против этого независимо от того, чего требуют большевики.
В помещении стало тихо.
Махно продолжил:
— Мы не обязаны соглашаться с красными во всём. Но мы не имеем права закрывать глаза на преступления только потому, что преступники объявили себя врагами большевиков.
Эти слова были важны. Махно стремился провести границу между сопротивлением государственной власти и произволом вооружённого атамана. Для него народное восстание не должно было становиться оправданием насилия над теми, кто не разделяет его политических взглядов.
________________________________________
Одним из самых страшных событий того времени стали погромы.
Война разбудила старые предрассудки, которые прежде существовали в обществе, но теперь получили возможность проявиться в самой жестокой форме. Еврейские общины становились жертвами нападений, грабежей и убийств. Разные вооружённые формирования, пользуясь отсутствием устойчивой власти, совершали преступления, которые нередко пытались оправдать слухами, местью или политическими обвинениями.
В Елисаветграде и других местах погромы сопровождали выступление григорьевских частей. Это было не случайным побочным явлением, а одной из наиболее мрачных сторон вооружённого движения, которое атаман пытался представить как борьбу за освобождение народа.
Махно резко осуждал антисемитизм и требовал пресекать погромы в рядах собственных повстанцев. Но и его движение не было свободно от преступлений. В мае 1919 года в районе Новоуспеновки произошло убийство жителей еврейского поселения группой повстанцев. По свидетельствам, после расследования махновский штаб установил виновных, и несколько человек были расстреляны.
Эта история была особенно тяжёлой для самого движения. Она показывала, что даже провозглашённая борьба за свободу не защищает от жестокости, если вооружённые люди перестают отвечать за свои поступки.
В одном из населённых пунктов Мария увидела последствия погрома. Она не стала расспрашивать жителей о политических убеждениях и не пыталась выяснить, кто поддерживал красных, кто симпатизировал Григорьеву, а кто вообще держался в стороне. Она помогала раненым и искала тех, кому требовалась медицинская помощь.
Андрей пришёл к ней ближе к вечеру.
— Здесь были люди Григорьева? — спросил он.
Мария подняла на него глаза.
— Здесь были вооружённые люди. Этого достаточно.
— Но если они были из его отряда...
— Андрей, мне всё равно, под каким знаменем они пришли. Посмотри на этих людей. У них отняли дом, убили близких, разрушили жизнь. Какая разница, кто держал винтовку, если теперь никто не может вернуть им погибших?
Он опустил голову.
В углу сидел пожилой мужчина. Он держал на коленях маленькую девочку и что-то тихо говорил ей на незнакомом Андрею языке. Девочка не плакала. Она только смотрела на взрослых широко раскрытыми глазами.
— Мы ведь не ради этого воюем, — произнёс Андрей.
— Тогда помни об этом, когда тебе снова дадут оружие.
Мария отвернулась к раненому.
Андрей долго стоял у двери, не решаясь уйти.
________________________________________
Между тем военные события продолжали развиваться.
Белые части Деникина не собирались давать противникам передышку. Конница генерала Андрея Шкуро действовала быстро и решительно, нанося удары по участкам фронта, где оборона красных и махновцев оказывалась недостаточно устойчивой.
В начале мая положение на отдельных направлениях стало особенно опасным. Махновцы пытались удерживать позиции, но противник использовал манёвренность конных частей и стремился нарушить связь между подразделениями.
Махно требовал от командиров сохранять подвижность. Он знал, что попытка удерживать каждый населённый пункт любой ценой может привести к окружению. Повстанцы должны были отступать там, где дальнейшая оборона становилась бессмысленной, и наносить ответные удары там, где противник терял осторожность.
Но отступление всегда воспринималось тяжело.
Для крестьянина оставленная деревня означала не просто потерю военного пункта. Там находился его дом, семья, хозяйство, могилы родителей. Он не мог спокойно смотреть, как неприятель занимает улицу, по которой ещё вчера ходили его дети.
В одном из подразделений после отхода от очередного населённого пункта произошёл спор.
— Мы опять отступили, — сердито сказал молодой боец. — Сколько можно? Сначала Екатеринослав, теперь это. Скоро отступать будет некуда.
— А если бы остались? — спросил Виктор.
— Тогда бы дрались.
— И погибли бы без возможности помочь соседнему отряду.
— Значит, надо было прислать подкрепление!
— Его не прислали.
— Вот именно!
Виктор выдержал паузу.
— Ты прав в одном: без подкрепления держать фронт трудно. Но если командир понимает, что его людей могут окружить, он обязан думать не только о сегодняшнем дне.
Семён, услышав спор, вмешался:
— Я предлагаю установить правило: отступаем только туда, где есть кухня. Тогда никто не будет жаловаться.
Молодой боец сердито посмотрел на него.
— Тебе всё шутки.
— Не всё. Когда я вижу, как люди устают, я понимаю, что им нужно хоть иногда улыбнуться. Иначе завтра они уже не смогут подняться.
________________________________________
Седьмого мая в Гуляйполе прибыл Лев Каменев.
Его приезд был связан с необходимостью выяснить положение на фронте и лично поговорить с Махно. Встреча имела большое политическое значение. Большевистское руководство опасалось, что повстанцы могут поддержать Григорьева или воспользоваться общим кризисом для расширения собственной самостоятельности.
Каменев стремился получить от Махно ясное подтверждение, что тот не станет сотрудничать с мятежным атаманом.
Разговор был напряжённым, хотя обе стороны старались сохранить внешнюю сдержанность.
— Вы понимаете, насколько опасно положение? — спросил Каменев.
— Понимаю.
— Тогда вы должны выступить против Григорьева.
— Мы не собираемся поддерживать его.
— Это необходимо объявить публично.
— Мы уже высказали свою позицию.
— Нужно больше определённости. Советская власть не может допустить, чтобы в её тылу возникла ещё одна вооружённая сила, которая будет действовать по собственному усмотрению.
Махно посмотрел на него.
— А вы понимаете, почему крестьяне выступают против вашей власти?
— Мы понимаем трудности переходного периода.
— Люди не живут переходными периодами. Они живут в своих домах, кормят детей, работают на земле. Когда у них отбирают хлеб, они не думают о теории государственного строительства.
Каменев ответил не сразу.
— Революция требует жертв.
— Почему-то чаще всего жертвуют те, кто меньше всего решает.
В комнате стало тихо.
Оба понимали, что спорят не только о Григорьеве. За этим разговором стоял вопрос о будущем всей революции на Украине.
Каменев видел опасность в самостоятельных вооружённых силах, которые не подчиняются единому политическому руководству. Махно видел опасность в том, что новая власть постепенно превращается в такую же систему принуждения, против которой люди прежде поднялись.
Тем не менее договориться о совместной борьбе против белых пока удалось.
Внешне союз сохранялся. Но доверие становилось всё более условным.
________________________________________
Тем временем в Гуляйполе продолжалась подготовка к новому съезду.
Представители крестьян, рабочих и повстанческих частей считали необходимым обсудить положение на фронте, снабжение, продовольственную политику и отношения с советской властью. Предполагалось, что собрание позволит выработать общую позицию и выразить мнение местного населения.
Для махновцев подобный съезд был естественным продолжением их представлений о самоуправлении. Они полагали, что население должно иметь возможность обсуждать вопросы, непосредственно касающиеся его жизни.
Для большевистского руководства такая инициатива выглядела всё опаснее. В условиях войны независимое политическое собрание могло стать центром сопротивления советской власти, а значит, угрозой для единого фронта.
Пока в штабе обсуждали будущий съезд, Андрей и Семён занимались ремонтом тачанки.
— Скажи мне, Андрей, — спросил Семён, затягивая гайку, — ты понимаешь, зачем нам столько собраний?
— Чтобы решать вопросы.
— А если на собрании не решат?
— Будет ещё одно.
— А если и на втором не решат?
— Тогда третье.
Семён выпрямился.
— Вот видишь, какая замечательная система. Можно всю жизнь решать один вопрос и ни разу не дойти до ответа.
Андрей улыбнулся.
— А ты что предлагаешь?
— Я предлагаю сначала накормить людей, потом дать им поспать, а уже после этого спрашивать, как они хотят устроить мир.
— Ты бы стал хорошим председателем.
— Нет уж. Председатель должен отвечать за всё. А я предпочитаю отвечать только за тачанку. Хотя, если честно, и она иногда доставляет больше хлопот, чем целая деревня.
Они засмеялись.
Но за шуткой скрывалось серьёзное противоречие. Люди хотели принимать решения самостоятельно, однако война требовала быстроты, согласованности и ответственности. И никто пока не нашёл способа совместить эти требования без потерь.
________________________________________
К концу мая положение стало ещё более напряжённым.
Белые продолжали наступление, а советское командование всё чаще обвиняло махновцев в недостаточной дисциплине и самостоятельных действиях. В Гуляйполе, напротив, считали, что большевики намеренно ограничивают влияние повстанческого движения и используют его как военную силу, не желая признавать его политические требования.
Махно понимал, что столкновение становится почти неизбежным.
Однако он не хотел начинать войну с красными в тот момент, когда белые представляли непосредственную угрозу. Он надеялся, что здравый смысл всё-таки возобладает и стороны смогут сохранить хотя бы минимальное сотрудничество.
Надежда оказалась недолгой.
В начале июня стало известно, что повстанческий совет намерен созвать очередной съезд крестьян, рабочих и повстанцев. Собрание должно было состояться пятнадцатого июня в Гуляйполе.
Советское руководство восприняло эту инициативу как прямой вызов.
Четвёртого июня Лев Троцкий издал приказ № 1824, запрещавший проведение съезда. Участие в нём объявлялось государственной изменой, а организаторов и распространителей приглашений предписывалось арестовывать. Шестого июня последовал ещё один приказ, в котором обвинения против махновского движения звучали уже открыто и недвусмысленно.
Для Махно это означало, что конфликт перешёл в новую фазу.
Он ещё не знал всех последствий приказов. На фронте продолжались бои, связь работала с перебоями, а белая конница приближалась к Гуляйполю.
Вскоре произошло то, чего он опасался больше всего.
Шестого июня войска Шкуро после тяжёлых боёв заняли Гуляйполе. Повстанческие части были вынуждены отступить к станции Гайчур. Люди уходили из родных мест, оставляя дома, мастерские, склады и всё то, что ещё недавно казалось началом новой жизни.
Андрей смотрел на удалявшиеся крыши.
— Мы вернёмся? — спросил он.
Виктор Руднев не ответил сразу.
— Если сохраним людей и силы.
— А если нет?
— Тогда будем искать другой путь.
Семён поправил ремень и оглянулся.
— Я бы предпочёл вернуться. У меня там остались инструменты. И ещё одна кружка.
— Только кружка? — спросил Андрей.
— Нет. Ещё надежда, что однажды можно будет спокойно выпить из неё чаю.
Мария находилась среди тех, кто помогал вывозить раненых. Андрей подошёл к ней, когда обоз уже тронулся.
— Гуляйполе заняли.
— Я знаю.
— Нам придётся уходить.
— Значит, уйдём.
— Ты не боишься?
Мария посмотрела на него.
— Боюсь. Но я не хочу, чтобы страх решал за нас.
Он взял её за руку.
Впереди лежала дорога, которую никто из них не выбирал. За спиной оставался дом, ставший символом надежды на свободную жизнь. Впереди были неизвестность, новые бои и всё более опасный разрыв между вчерашними союзниками.
Махно ещё не отказался от сотрудничества с Красной армией, но уже понимал: его движение оказалось между двух огней. Белые стремились уничтожить его военную силу, а большевистское руководство — лишить её самостоятельности.
Вскоре ему предстояло сделать шаг, который определит дальнейшую судьбу махновцев.
И впервые за долгое время главным вопросом стало не то, как победить противника, а то, кто теперь считает их врагами.
ГЛАВА 15
Май 1919 года начинался тревожно.
Весна уже вступила в свои права, но степь не успела забыть зимних холодов. Дороги раскисли после дождей, колёса обозов вязли в грязи, а лошади, измученные бесконечными переходами, всё чаще останавливались посреди пути. На станциях скапливались эшелоны, в деревнях появлялись новые вооружённые люди, и никто уже не удивлялся, если утром над зданием сельского правления висело одно знамя, а вечером его сменяло другое.
Война продолжалась, хотя её причины давно перестали умещаться в простые объяснения.
Красные воевали с белыми, белые — с красными, украинские национальные силы боролись за собственную государственность, крестьянские отряды сопротивлялись реквизициям, а анархисты пытались создать общество без принудительной власти. Каждый лагерь утверждал, что именно он представляет интересы народа. Но народ всё чаще спрашивал не о политических программах, а о том, когда прекратятся обыски, мобилизации и изъятия хлеба.
Махновская бригада продолжала сражаться против белых войск генерала Деникина. Её положение оставалось непростым: фронт растягивался, снабжение запаздывало, а командование требовало новых наступательных действий. Махно был вынужден одновременно думать о военных операциях, отношениях с советскими начальниками и настроениях крестьянства.
Именно в этот момент пришла весть о выступлении Григория Григорьева.
Атаман, прежде сотрудничавший с большевиками, поднял вооружённое восстание против советской власти. Его отряды действовали в районе Елисаветграда и других населённых пунктов юга Украины. Григорьев обращался к крестьянам с призывами выступить против продовольственной политики большевиков, партийных комиссаров и насильственных методов управления.
Для многих деревень эти слова звучали убедительно. Люди действительно были недовольны реквизициями, произволом отдельных представителей власти и тем, что решения, касавшиеся их собственной жизни, принимались где-то далеко.
Однако за народным недовольством скрывалась и другая опасность. Григорьев не был последовательным сторонником анархического самоуправления. Его политическая биография уже знала несколько поворотов, а собственная власть атамана занимала в его представлениях о будущем куда более заметное место, чем свободное устройство общин.
Махно это понимал.
Он не мог поддержать большевистскую продовольственную политику только потому, что воевал вместе с Красной армией. Но и не собирался присоединяться к любому вооружённому выступлению против неё.
Когда донесение прочитали в штабе, Андрей первым нарушил молчание:
— Значит, Григорьев теперь против красных?
— Похоже на то, — ответил Виктор Руднев.
— А ещё недавно был с ними.
— В этой войне это не редкость.
Семён Кравец, сидевший на ящике возле двери, поднял голову:
— Я уже предлагал завести специальную книгу. В ней записывать, кто с кем сегодня дружит, кто завтра воюет и кому послезавтра следует вернуть лошадь.
— Тебе бы только шутить, — заметил Андрей.
— А что мне остаётся? Если перестать шутить, придётся всерьёз разбираться во всей этой политике. А там, боюсь, никакого здоровья не хватит.
Виктор разложил на столе карту.
— Важно другое. Если выступление Григорьева расширится, большевики потребуют от всех частей определиться. Они не позволят нам просто наблюдать.
— А если крестьяне поддержат его? — спросил Андрей.
— Тогда у нас появится ещё одна проблема.
— Почему ещё одна? Разве недовольство крестьян не оправдано?
Виктор посмотрел на него внимательно.
— Недовольство может быть оправдано. Но это не означает, что каждый, кто сумел его использовать, имеет право говорить от имени всех недовольных.
Андрей замолчал. Он вспомнил разговор с Марией и её слова о людях, которые прикрываются именем народа, но не всегда думают о самих людях.
Вскоре из Харькова пришло сообщение, которое окончательно изменило положение.
Лев Каменев, один из ведущих большевистских руководителей, обратился к Махно с требованием публично осудить выступление Григорьева. Он настаивал, чтобы махновские части не уклонялись от борьбы с мятежными отрядами и подтвердили свою верность общему фронту.
Для советского руководства вопрос был предельно важен. Восстание Григорьева угрожало тылу Красной армии, нарушало снабжение и создавало опасность дальнейшего распада советских сил на Украине.
Но для Махно это обращение было одновременно и испытанием доверия.
Он должен был ответить не только Каменеву, но и собственным бойцам, крестьянам и повстанческим командирам. Если он осудит Григорьева, его могут обвинить в защите большевистской власти. Если поддержит его, то окажется рядом с человеком, чьи методы и политические намерения не разделяет.
Махно созвал совещание.
— Я не собираюсь защищать Григорьева, — сказал он. — Его выступление не делает его правым. Но мы должны объяснить, почему крестьяне поднимаются против советской власти. Нельзя требовать от народа покорности, а потом удивляться, что он берётся за оружие.
Один из командиров возразил:
— Но если мы осудим его, большевики потребуют от нас воевать против его людей.
— Если его люди нападают на крестьян, устраивают погромы и устанавливают собственную власть силой, мы должны выступить против этого независимо от того, чего требуют большевики.
В помещении стало тихо.
Махно продолжил:
— Мы не обязаны соглашаться с красными во всём. Но мы не имеем права закрывать глаза на преступления только потому, что преступники объявили себя врагами большевиков.
Эти слова были важны. Махно стремился провести границу между сопротивлением государственной власти и произволом вооружённого атамана. Для него народное восстание не должно было становиться оправданием насилия над теми, кто не разделяет его политических взглядов.
Одним из самых страшных событий того времени стали погромы.
Война разбудила старые предрассудки, которые прежде существовали в обществе, но теперь получили возможность проявиться в самой жестокой форме. Еврейские общины становились жертвами нападений, грабежей и убийств. Разные вооружённые формирования, пользуясь отсутствием устойчивой власти, совершали преступления, которые нередко пытались оправдать слухами, местью или политическими обвинениями.
В Елисаветграде и других местах погромы сопровождали выступление григорьевских частей. Это было не случайным побочным явлением, а одной из наиболее мрачных сторон вооружённого движения, которое атаман пытался представить как борьбу за освобождение народа.
Махно резко осуждал антисемитизм и требовал пресекать погромы в рядах собственных повстанцев. Но и его движение не было свободно от преступлений. В мае 1919 года в районе Новоуспеновки произошло убийство жителей еврейского поселения группой повстанцев. По свидетельствам, после расследования махновский штаб установил виновных, и несколько человек были расстреляны.
Эта история была особенно тяжёлой для самого движения. Она показывала, что даже провозглашённая борьба за свободу не защищает от жестокости, если вооружённые люди перестают отвечать за свои поступки.
В одном из населённых пунктов Мария увидела последствия погрома. Она не стала расспрашивать жителей о политических убеждениях и не пыталась выяснить, кто поддерживал красных, кто симпатизировал Григорьеву, а кто вообще держался в стороне. Она помогала раненым и искала тех, кому требовалась медицинская помощь.
Андрей пришёл к ней ближе к вечеру.
— Здесь были люди Григорьева? — спросил он.
Мария подняла на него глаза.
— Здесь были вооружённые люди. Этого достаточно.
— Но если они были из его отряда...
— Андрей, мне всё равно, под каким знаменем они пришли. Посмотри на этих людей. У них отняли дом, убили близких, разрушили жизнь. Какая разница, кто держал винтовку, если теперь никто не может вернуть им погибших?
Он опустил голову.
В углу сидел пожилой мужчина. Он держал на коленях маленькую девочку и что-то тихо говорил ей на незнакомом Андрею языке. Девочка не плакала. Она только смотрела на взрослых широко раскрытыми глазами.
— Мы ведь не ради этого воюем, — произнёс Андрей.
— Тогда помни об этом, когда тебе снова дадут оружие.
Мария отвернулась к раненому.
Андрей долго стоял у двери, не решаясь уйти.
Между тем военные события продолжали развиваться.
Белые части Деникина не собирались давать противникам передышку. Конница генерала Андрея Шкуро действовала быстро и решительно, нанося удары по участкам фронта, где оборона красных и махновцев оказывалась недостаточно устойчивой.
В начале мая положение на отдельных направлениях стало особенно опасным. Махновцы пытались удерживать позиции, но противник использовал манёвренность конных частей и стремился нарушить связь между подразделениями.
Махно требовал от командиров сохранять подвижность. Он знал, что попытка удерживать каждый населённый пункт любой ценой может привести к окружению. Повстанцы должны были отступать там, где дальнейшая оборона становилась бессмысленной, и наносить ответные удары там, где противник терял осторожность.
Но отступление всегда воспринималось тяжело.
Для крестьянина оставленная деревня означала не просто потерю военного пункта. Там находился его дом, семья, хозяйство, могилы родителей. Он не мог спокойно смотреть, как неприятель занимает улицу, по которой ещё вчера ходили его дети.
В одном из подразделений после отхода от очередного населённого пункта произошёл спор.
— Мы опять отступили, — сердито сказал молодой боец. — Сколько можно? Сначала Екатеринослав, теперь это. Скоро отступать будет некуда.
— А если бы остались? — спросил Виктор.
— Тогда бы дрались.
— И погибли бы без возможности помочь соседнему отряду.
— Значит, надо было прислать подкрепление!
— Его не прислали.
— Вот именно!
Виктор выдержал паузу.
— Ты прав в одном: без подкрепления держать фронт трудно. Но если командир понимает, что его людей могут окружить, он обязан думать не только о сегодняшнем дне.
Семён, услышав спор, вмешался:
— Я предлагаю установить правило: отступаем только туда, где есть кухня. Тогда никто не будет жаловаться.
Молодой боец сердито посмотрел на него.
— Тебе всё шутки.
— Не всё. Когда я вижу, как люди устают, я понимаю, что им нужно хоть иногда улыбнуться. Иначе завтра они уже не смогут подняться.
Седьмого мая в Гуляйполе прибыл Лев Каменев.
Его приезд был связан с необходимостью выяснить положение на фронте и лично поговорить с Махно. Встреча имела большое политическое значение. Большевистское руководство опасалось, что повстанцы могут поддержать Григорьева или воспользоваться общим кризисом для расширения собственной самостоятельности.
Каменев стремился получить от Махно ясное подтверждение, что тот не станет сотрудничать с мятежным атаманом.
Разговор был напряжённым, хотя обе стороны старались сохранить внешнюю сдержанность.
— Вы понимаете, насколько опасно положение? — спросил Каменев.
— Понимаю.
— Тогда вы должны выступить против Григорьева.
— Мы не собираемся поддерживать его.
— Это необходимо объявить публично.
— Мы уже высказали свою позицию.
— Нужно больше определённости. Советская власть не может допустить, чтобы в её тылу возникла ещё одна вооружённая сила, которая будет действовать по собственному усмотрению.
Махно посмотрел на него.
— А вы понимаете, почему крестьяне выступают против вашей власти?
— Мы понимаем трудности переходного периода.
— Люди не живут переходными периодами. Они живут в своих домах, кормят детей, работают на земле. Когда у них отбирают хлеб, они не думают о теории государственного строительства.
Каменев ответил не сразу.
— Революция требует жертв.
— Почему-то чаще всего жертвуют те, кто меньше всего решает.
В комнате стало тихо.
Оба понимали, что спорят не только о Григорьеве. За этим разговором стоял вопрос о будущем всей революции на Украине.
Каменев видел опасность в самостоятельных вооружённых силах, которые не подчиняются единому политическому руководству. Махно видел опасность в том, что новая власть постепенно превращается в такую же систему принуждения, против которой люди прежде поднялись.
Тем не менее договориться о совместной борьбе против белых пока удалось.
Внешне союз сохранялся. Но доверие становилось всё более условным.
Тем временем в Гуляйполе продолжалась подготовка к новому съезду.
Представители крестьян, рабочих и повстанческих частей считали необходимым обсудить положение на фронте, снабжение, продовольственную политику и отношения с советской властью. Предполагалось, что собрание позволит выработать общую позицию и выразить мнение местного населения.
Для махновцев подобный съезд был естественным продолжением их представлений о самоуправлении. Они полагали, что население должно иметь возможность обсуждать вопросы, непосредственно касающиеся его жизни.
Для большевистского руководства такая инициатива выглядела всё опаснее. В условиях войны независимое политическое собрание могло стать центром сопротивления советской власти, а значит, угрозой для единого фронта.
Пока в штабе обсуждали будущий съезд, Андрей и Семён занимались ремонтом тачанки.
— Скажи мне, Андрей, — спросил Семён, затягивая гайку, — ты понимаешь, зачем нам столько собраний?
— Чтобы решать вопросы.
— А если на собрании не решат?
— Будет ещё одно.
— А если и на втором не решат?
— Тогда третье.
Семён выпрямился.
— Вот видишь, какая замечательная система. Можно всю жизнь решать один вопрос и ни разу не дойти до ответа.
Андрей улыбнулся.
— А ты что предлагаешь?
— Я предлагаю сначала накормить людей, потом дать им поспать, а уже после этого спрашивать, как они хотят устроить мир.
— Ты бы стал хорошим председателем.
— Нет уж. Председатель должен отвечать за всё. А я предпочитаю отвечать только за тачанку. Хотя, если честно, и она иногда доставляет больше хлопот, чем целая деревня.
Они засмеялись.
Но за шуткой скрывалось серьёзное противоречие. Люди хотели принимать решения самостоятельно, однако война требовала быстроты, согласованности и ответственности. И никто пока не нашёл способа совместить эти требования без потерь.
К концу мая положение стало ещё более напряжённым.
Белые продолжали наступление, а советское командование всё чаще обвиняло махновцев в недостаточной дисциплине и самостоятельных действиях. В Гуляйполе, напротив, считали, что большевики намеренно ограничивают влияние повстанческого движения и используют его как военную силу, не желая признавать его политические требования.
Махно понимал, что столкновение становится почти неизбежным.
Однако он не хотел начинать войну с красными в тот момент, когда белые представляли непосредственную угрозу. Он надеялся, что здравый смысл всё-таки возобладает и стороны смогут сохранить хотя бы минимальное сотрудничество.
Надежда оказалась недолгой.
В начале июня стало известно, что повстанческий совет намерен созвать очередной съезд крестьян, рабочих и повстанцев. Собрание должно было состояться пятнадцатого июня в Гуляйполе.
Советское руководство восприняло эту инициативу как прямой вызов.
Четвёртого июня Лев Троцкий издал приказ № 1824, запрещавший проведение съезда. Участие в нём объявлялось государственной изменой, а организаторов и распространителей приглашений предписывалось арестовывать. Шестого июня последовал ещё один приказ, в котором обвинения против махновского движения звучали уже открыто и недвусмысленно.
Для Махно это означало, что конфликт перешёл в новую фазу.
Он ещё не знал всех последствий приказов. На фронте продолжались бои, связь работала с перебоями, а белая конница приближалась к Гуляйполю.
Вскоре произошло то, чего он опасался больше всего.
Шестого июня войска Шкуро после тяжёлых боёв заняли Гуляйполе. Повстанческие части были вынуждены отступить к станции Гайчур. Люди уходили из родных мест, оставляя дома, мастерские, склады и всё то, что ещё недавно казалось началом новой жизни.
Андрей смотрел на удалявшиеся крыши.
— Мы вернёмся? — спросил он.
Виктор Руднев не ответил сразу.
— Если сохраним людей и силы.
— А если нет?
— Тогда будем искать другой путь.
Семён поправил ремень и оглянулся.
— Я бы предпочёл вернуться. У меня там остались инструменты. И ещё одна кружка.
— Только кружка? — спросил Андрей.
— Нет. Ещё надежда, что однажды можно будет спокойно выпить из неё чаю.
Мария находилась среди тех, кто помогал вывозить раненых. Андрей подошёл к ней, когда обоз уже тронулся.
— Гуляйполе заняли.
— Я знаю.
— Нам придётся уходить.
— Значит, уйдём.
— Ты не боишься?
Мария посмотрела на него.
— Боюсь. Но я не хочу, чтобы страх решал за нас.
Он взял её за руку.
Впереди лежала дорога, которую никто из них не выбирал. За спиной оставался дом, ставший символом надежды на свободную жизнь. Впереди были неизвестность, новые бои и всё более опасный разрыв между вчерашними союзниками.
Махно ещё не отказался от сотрудничества с Красной армией, но уже понимал: его движение оказалось между двух огней. Белые стремились уничтожить его военную силу, а большевистское руководство — лишить её самостоятельности.
Вскоре ему предстояло сделать шаг, который определит дальнейшую судьбу махновцев.
И впервые за долгое время главным вопросом стало не то, как победить противника.
Главным вопросом стало то, кто теперь считает их врагами.
Глава шестнадцатая. Последний приказ
Станция Гайчур встретила повстанцев дымом паровозов, запахом угля и тревожным гулом военных эшелонов. Здесь, среди товарных вагонов, платформ и разбросанных ящиков, теперь находился штаб Махно. Гуляйполе осталось позади. Не просто как населённый пункт, занятый противником, а как место, где начиналась и формировалась целая жизнь движения.
Люди прибывали на станцию измученными. Одни шли пешком, другие ехали на подводах, третьи добирались верхом на последних оставшихся лошадях. Раненых размещали в вагонах и временных помещениях. Связисты пытались восстановить связь с частями, командиры искали друг друга, а обозники выясняли, где можно достать корм для животных.
Потеря Гуляйполя была тяжёлым ударом, но ещё опаснее становилось положение на всём фронте. Белые наступали, красные части отступали, а махновские подразделения оказывались между противником и собственным командованием, которое всё меньше доверяло своим вчерашним союзникам.
Махно почти не спал. Он принимал донесения, выслушивал командиров, пытался разобраться в противоречивых приказах и одновременно думал о том, как сохранить людей.
Вечером Андрей встретил его возле штабного вагона.
— Товарищ Батько, разрешите доложить.
— Говори.
— Наш отряд собрался. Раненых передали санитарам. Лошадей осталось меньше половины. Патронов почти нет.
— Командир где?
— У соседнего вагона. Ждёт распоряжений.
Махно кивнул.
— Передай ему, чтобы людей без необходимости не бросал в бой. Пусть восстановит связь с соседними подразделениями. Нам нужно знать, где находятся наши части.
Андрей не уходил.
— Что ещё?
— Люди спрашивают, что теперь будет.
Махно посмотрел на него.
— А ты что отвечаешь?
— Что мы будем воевать.
— Правильно отвечаешь.
— Но против кого?
На этот раз Махно не улыбнулся.
— Пока против белых. Они не исчезли только потому, что мы потеряли город.
Андрей помолчал.
— А красные?
— С красными ещё придётся разговаривать.
— Они ведь уже не доверяют нам.
— А мы им?
Андрей отвёл взгляд.
— Не знаю.
— Вот видишь. Значит, разговор предстоит непростой.
________________________________________
В штабе накапливались документы, телеграммы и распоряжения, каждое из которых могло повлиять на судьбу тысяч людей.
Махно знал о приказе Троцкого № 1824, запрещавшем проведение съезда в Гуляйполе. Знал и о последовавшем распоряжении от 6 июня, усиливавшем угрозы организаторам и участникам собрания. Теперь становилось ясно, что спор между повстанцами и советской властью вышел далеко за рамки разногласий по поводу снабжения и командования.
Советское руководство рассматривало самостоятельность махновского движения как угрозу единству фронта. Махно же считал, что именно право местных общин и повстанческих организаций самостоятельно решать свои дела является основой революции.
Обе стороны ссылались на необходимость защищать народ. Но они всё меньше соглашались в том, что именно следует считать защитой.
В один из вечеров в штаб вошёл Виктор Руднев.
— У меня есть сведения о распоряжениях командования, — сказал он.
— Каких именно?
— Неофициальные. Говорят, что в отношении вашего штаба готовятся меры. Возможно, попытаются арестовать некоторых командиров.
Махно внимательно посмотрел на него.
— Кто сообщил?
— Человек, которому я доверяю. Он служит при одном из красных штабов.
— Насколько сведения надёжны?
— Не могу утверждать, что видел документы. Но считаю необходимым предупредить вас.
Махно подошёл к столу и стал перелистывать бумаги.
— Значит, пока мы держим фронт, кто-то готовится арестовать людей, которые этот фронт удерживают.
— Такое впечатление складывается.
— А если белые прорвутся?
— Тогда им уже будет всё равно, кто виноват.
Махно усмехнулся без веселья.
— Вот именно. Война снаружи и война внутри. Очень удобное положение для противника.
Виктор помолчал.
— Нужно думать о безопасности штаба.
— Нужно думать о безопасности всех людей. Если я сейчас уведу командиров, кто останется на фронте?
— Если вы останетесь, вас могут арестовать.
— А если уйду, скажут, что я бросил своих.
— Иногда сохранение командира важнее его присутствия на позиции.
Махно посмотрел на него долгим взглядом.
— Ты говоришь как офицер старой армии.
— Потому что некоторые военные истины не зависят от того, какое знамя висит над штабом.
Махно ничего не ответил.
________________________________________
Восьмого июня 1919 года Нестор Махно направил письмо советскому командованию, в котором объявил об уходе с должности командующего своей бригадой.
Это было не обычное заявление об отставке. В письме он изложил накопившиеся претензии к большевистскому руководству, протестовал против обвинений, звучавших в советской печати, и указывал на опасность внутреннего конфликта среди революционных сил.
Он напоминал, что повстанцы сражались против белых, несмотря на недостаток оружия и боеприпасов. Он возражал против попыток представить движение как бандитское образование, якобы действующее в интересах собственных командиров. Он также отвергал обвинения в том, что именно махновский штаб организовал запрещённый съезд.
Содержание письма было гораздо шире простого отказа от командования. Это была попытка объяснить, почему союз, который ещё недавно казался возможным, перестал быть надёжным.
Махно понимал, что его решение вызовет последствия.
В штабе об этом узнали быстро.
Андрей, услышав новость, пришёл к Семёну.
— Он уходит?
— От командования, — уточнил Семён.
— А что это значит для нас?
— Пока не знаю.
— Как можно не знать? Если Батько уходит, значит, что-то должно измениться.
Семён задумался.
— Изменится обязательно. Только не всегда сразу понятно, в какую сторону.
Виктор Руднев, стоявший рядом, вмешался:
— Махно не может бесконечно оставаться командиром части, которой он фактически не доверяет. Если он считает, что его собираются арестовать, он должен сохранить возможность действовать самостоятельно.
— А остальные? — спросил Андрей. — Что будет с остальными бойцами?
— Это зависит от того, какие решения примут командиры подразделений.
— Значит, опять каждый должен выбирать сам?
— В этом и заключается трудность.
Семён вздохнул.
— Я начинаю понимать, почему в старой армии так любили приказы. Когда приказ есть, хотя бы знаешь, кого потом ругать.
________________________________________
Махно принял решение не уводить немедленно все повстанческие части с фронта.
Он не хотел, чтобы белые получили возможность беспрепятственно продвинуться дальше. Люди, которые продолжали сражаться против Деникина, не должны были оказаться в положении, когда их командиры исчезают, а они остаются без руководства.
Часть повстанческих подразделений продолжала действовать в составе красных сил. Командиры получили указания сохранять боеспособность и не создавать без необходимости дополнительного фронта против большевиков.
Однако Махно должен был позаботиться о собственной безопасности и о судьбе ближайших соратников.
События развивались быстро.
Некоторые из его штабных работников и командиров оказались под угрозой ареста. Несколько человек были задержаны советскими властями. Позднее, 17 июня, в Харькове пятеро арестованных представителей махновского штаба были расстреляны по обвинению в нарушении приказа о запрещённом съезде.
Это был тяжёлый удар по движению.
Имена людей, которые ещё недавно составляли ближайшее окружение Батьки, теперь связывались с трагедией, ставшей символом окончательного разрушения прежнего доверия.
Махно не мог знать всех подробностей заранее. Но угроза ареста была уже достаточно реальной, чтобы он не оставался в одном месте дольше необходимого.
________________________________________
Перед отъездом он собрал нескольких командиров.
В помещении стоял полумрак. На столе лежали карта, документы и несколько револьверов. За окном шумел поезд, который готовили к отправлению.
— Я не приказываю вам уходить вместе со мной, — сказал Махно. — У каждого подразделения есть своя задача. Белые наступают, и мы не должны облегчать им работу.
Один из командиров поднялся.
— А если красные потребуют полностью подчиниться?
— Вы должны понимать, что происходит. Пока есть возможность воевать против белых, не бросайте людей. Но и не забывайте, что мы начинали не ради того, чтобы стать чужим инструментом.
— Как нам действовать дальше?
Махно посмотрел на собравшихся.
— Сохраняйте связь. Не допускайте бессмысленных столкновений. Если положение изменится, будем решать вместе.
Виктор Руднев, находившийся в стороне, заметил:
— Вам нужно оставить людей, которые смогут поддерживать связь между подразделениями.
— Знаю.
— И определить порядок действий, если связь будет потеряна.
— Это тоже будет сделано.
Семён стоял у двери. Он не вмешивался, но его лицо было непривычно серьёзным.
Когда совещание закончилось, Андрей подошёл к Махно.
— Вы уезжаете?
— Ненадолго.
— Куда?
— Туда, где смогу разобраться в положении и сохранить возможность действовать.
— А мы?
— Вы остаетесь на фронте.
Андрей нахмурился.
— Значит, мы будем воевать без вас?
— Ты ведь не думаешь, что всё движение держится на одном человеке?
— Нет. Но люди привыкли видеть вас рядом.
Махно положил руку ему на плечо.
— Это плохо, Андрей. Если люди перестают думать самостоятельно, они становятся такими же подчинёнными, против которых мы когда-то выступали. Я могу ошибаться. Командиры могут ошибаться. Поэтому движение должно быть сильнее любого из нас.
Андрей не ответил.
Махно продолжил:
— Не ищи во мне человека, который всегда знает правильный ответ. Такого человека нет.
________________________________________
Поздно вечером Андрей встретил Марию возле санитарного вагона.
Она уже слышала о предстоящем уходе Махно и понимала, что положение становится всё опаснее.
— Что теперь будет? — спросила она.
— Не знаю.
— Ты опять так говоришь.
— Потому что действительно не знаю.
Мария поправила платок.
— Вы останетесь с красными?
— Пока, наверное, да. Нас оставляют на фронте.
— А если они прикажут воевать против ваших товарищей?
Андрей посмотрел на неё.
— Не хочу даже думать об этом.
— Но думать придётся.
Он присел на ступеньку вагона.
— Мария, я иногда вспоминаю, как мы говорили о земле. Мне казалось, что всё будет просто. Земля принадлежит тем, кто её обрабатывает. Люди сами выбирают, как жить. Никто не отбирает хлеб и не заставляет идти на войну.
— А теперь?
— Теперь я вижу, что даже люди, которые хотят свободы, могут не договориться между собой.
Мария села рядом.
— Может быть, потому, что свобода не бывает простой.
— Ты думаешь, мы когда-нибудь сможем жить спокойно?
— Я хочу в это верить.
— А если не сможем?
Она взяла его за руку.
— Тогда хотя бы не потеряем способность отличать добро от зла.
Андрей посмотрел на неё. В её словах не было обещания победы, но было нечто более важное — напоминание о том, что человек не обязан становиться жестоким только потому, что вокруг него жестокость стала привычной.
________________________________________
На следующий день Махно покинул район станции Гайчур.
С ним отправилась небольшая группа сопровождающих. Основные повстанческие силы остались на фронте, продолжая борьбу против белых вместе с красными подразделениями.
Это решение было непростым. Махно уходил не как человек, потерявший интерес к своим бойцам, а как командир, который больше не мог считать собственное пребывание в составе Красной армии безопасным и политически оправданным.
Он понимал, что его уход могут представить как предательство. Советская печать уже обвиняла махновцев в ненадёжности, а теперь появлялся удобный повод говорить о бегстве командира с фронта.
Но у самого Махно была иная логика. Он считал, что не должен позволить арестовать себя и уничтожить возможность дальнейшей организации движения.
Дорога вела его через Александровск, а затем к лесным укрытиям, где можно было переждать наиболее опасный период.
Вместе с ним находились люди, которым предстояло сохранить связь с повстанческими отрядами и продолжить борьбу.
Среди оставшихся бойцов были Андрей, Виктор и Семён.
Первые часы после ухода Махно прошли в тревожном ожидании. Люди переговаривались, спрашивали друг друга о дальнейших распоряжениях и пытались понять, насколько серьёзно изменилось их положение.
Семён подошёл к Андрею.
— Ну что, теперь у нас новый командир?
— Пока не знаю.
— Опять не знаешь. Это у тебя становится привычкой.
— А ты знаешь?
— Я знаю, что у нас осталось мало патронов, что лошади устали и что я очень хочу поесть. Это уже три достоверных сведения.
Виктор подошёл к ним.
— Необходимо выполнять текущие распоряжения. Пока подразделение сохраняет боеспособность, мы остаёмся на фронте.
— А потом? — спросил Андрей.
— Потом будет видно.
Семён посмотрел на него с удивлением.
— Вот теперь и вы начали отвечать как Андрей.
Виктор впервые за несколько дней улыбнулся.
________________________________________
Семнадцатого июня в Харькове были расстреляны пятеро арестованных представителей махновского штаба.
Весть об этом дошла до повстанцев не сразу. Сначала появились слухи, затем пришли более определённые сообщения. Люди не хотели верить, что вчерашние союзники могли так поступить с теми, кто вместе с ними воевал против белых.
Но факты постепенно подтверждались.
Для Махно это стало окончательным доказательством того, что угроза, о которой он предупреждал, была реальной. Для многих бойцов — личной трагедией и причиной ещё большего недоверия к советскому командованию.
Однако и теперь положение не сводилось к простой картине, где одна сторона была безупречна, а другая состояла исключительно из предателей.
В рядах Красной армии оставались люди, которые искренне воевали против белых и считали союз с повстанцами необходимым. Среди махновцев были люди, которые не желали подчиняться никакой власти, но иногда сами нарушали провозглашённые принципы. Война не отменяла человеческих слабостей и не превращала политические лозунги в нравственные гарантии.
Андрей узнал о расстреле от Виктора.
Он долго молчал, а затем спросил:
— Значит, теперь мы враги?
Виктор не торопился отвечать.
— Политически разрыв произошёл. Но на фронте ещё остаются подразделения, которые продолжают воевать против белых. Нельзя всех людей в красных шинелях считать нашими врагами.
— А как тогда разобраться?
— По поступкам.
Семён, стоявший неподалёку, тихо произнёс:
— Значит, придётся снова учиться различать людей, а не знамена.
Никто не возразил.
________________________________________
К концу июня махновское движение оказалось в новом положении.
Махно больше не командовал бригадой в составе Красной армии. Его ближайшие соратники понесли тяжёлые потери, а связь с оставшимися подразделениями требовала восстановления. Белые продолжали наступать, советские войска отступали, и юг Украины снова превращался в пространство, где вчерашние договорённости теряли силу.
Но движение не исчезло.
В лесах и сёлах оставались люди, готовые продолжать борьбу. Среди них были крестьяне, которые не желали возвращения помещиков, бывшие солдаты, разочарованные в новой власти, анархисты, мечтавшие о свободных общинах, и просто люди, которым некуда было идти.
Махно предстояло вновь собрать вокруг себя силы и определить дальнейший путь.
Впереди его ждали новые встречи, новые союзы и новые разрывы. В начале июля он столкнётся с Григорьевым, и тогда станет окончательно ясно, насколько различными могут быть люди, которые выступают против одной и той же власти.
А пока степь ждала.
И в этой степи, среди пыли дорог и дыма эшелонов, оставался вопрос, на который никто ещё не сумел дать убедительного ответа:
если человек уходит от одной власти, чтобы не подчиняться ей, как ему не создать другую власть, когда за ним снова пойдут тысячи людей?
Глава семнадцатая. Атаман и Батько
Июль 1919 года принёс на юг Украины новую волну тревоги.
Махновские отряды продолжали отходить под натиском белых. Прежняя организация бригады фактически распалась, но само движение сохранялось. Его бойцы перемещались небольшими группами, соединялись с местными повстанцами, снова расходились и вновь собирались там, где появлялась возможность нанести удар по противнику.
Теперь Махно приходилось действовать без прежней поддержки советского командования. Не было надёжного снабжения, регулярной связи и гарантированного пополнения. Зато оставались люди, которые знали его лично, доверяли ему и продолжали считать Батькой.
Но и этого было недостаточно.
Белые наступали, красные преследовали бывших союзников, а в степи появлялись новые вооружённые отряды. Некоторые из них поднимались против большевиков, другие воевали с белыми, третьи занимались грабежом и прикрывали свои действия громкими революционными словами.
Особенно важным становилось положение на территории, где действовали остатки войск атамана Григория Григорьева.
Ещё несколько недель назад его восстание против советской власти казалось событием, способным изменить расстановку сил на юге Украины. Однако основные силы Григорьева были разгромлены красными войсками. Сам атаман сохранил часть своих людей и продолжал действовать самостоятельно.
Он нуждался в союзниках.
Махно тоже нуждался в них.
Их интересы на некоторое время снова сблизились.
________________________________________
В штабе Махно обсуждали возможность переговоров.
На столе лежала карта, испещрённая карандашными линиями. Виктор Руднев внимательно изучал обозначенные дороги и станции.
— Если Григорьев действительно сохранил две тысячи бойцов, это серьёзная сила, — сказал он.
— Возможно, больше, — ответил Андрей. — Говорят, к нему продолжают приходить крестьяне.
— Приходить — не значит подчиняться, — заметил Виктор. — У него могут быть люди, которые готовы выступать против красных, но не хотят воевать против белых.
Семён Кравец сидел на краю скамьи и чистил револьвер.
— А я бы на месте Григорьева прежде всего выяснил, сколько у него осталось патронов. Потому что желающих воевать всегда больше, чем желающих достать для них боеприпасы.
— Ты всё сводишь к хозяйству, — сказал Андрей.
— А ты думаешь, война состоит исключительно из подвигов? Подвиг без патрона долго не продолжается.
Махно слушал их молча.
Он знал, что встреча с Григорьевым может оказаться опасной. Атаман был человеком военным, опытным и самолюбивым. Он привык командовать и не собирался легко признавать чьё-либо превосходство.
Махно тоже не собирался уступать ему руководство.
Но дело было не только в личном соперничестве.
Григорьевские отряды могли пополнить повстанческую армию. Многие их бойцы были крестьянами, которые поднялись против большевистских продовольственных мер и партийного диктата. Их можно было привлечь к борьбе против Деникина, если удастся отделить самих повстанцев от политики их атамана.
Однако существовало препятствие, которое невозможно было обойти молчанием.
Погромы.
Махно получил сведения о массовых убийствах еврейского населения, совершённых людьми, связанными с григорьевским движением. Эти преступления не были для него отвлечённым политическим вопросом. Он понимал, что если подобное насилие будет продолжаться, никакое объединение повстанческих сил не сможет иметь нравственного оправдания.
— Мы должны выяснить, что происходит в его отрядах, — сказал он наконец. — И потребовать от него ясного ответа.
— А если он откажется? — спросил Виктор.
— Тогда будем решать.
— А если согласится на союз, но продолжит действовать по-своему?
Махно посмотрел на карту.
— Значит, придётся смотреть не только на его слова.
________________________________________
Перед встречей Махно направил к Григорьеву представителей, чтобы выяснить намерения атамана и возможность объединения сил.
Они вернулись с противоречивыми сведениями.
Григорьев был готов обсуждать союз. Его люди устали от постоянных переходов и боёв, нуждались в боеприпасах и хотели получить ясное представление о дальнейших действиях. Однако сам атаман не собирался отказываться от самостоятельного командования.
— Он считает, что мы должны объединиться против большевиков, — доложил один из посланцев.
— А против белых? — спросил Махно.
— Говорит, что сначала нужно разобраться с красными.
— Значит, с Деникиным он собирается договариваться?
— Прямо этого не сказал.
Махно задумался.
— А что говорят его командиры?
— Мнения разные. Одни хотят воевать с белыми. Другие считают большевиков главным врагом. Есть и такие, кто вообще не желает никуда идти.
Махно кивнул.
Он не исключал, что часть григорьевцев можно будет привлечь к повстанческому движению. Но для этого необходимо было понять, насколько самостоятельны эти люди и готовы ли они принять общую программу.
Особенно важно было выяснить отношение Григорьева к погромам.
— Передайте, что мы готовы встретиться, — распорядился Махно. — Но пусть он не думает, что мы закроем глаза на то, что произошло.
________________________________________
В конце июля представители двух движений договорились о встрече.
В разных воспоминаниях и исследованиях обстоятельства этого события описываются неодинаково. Наиболее известная версия связывает встречу с повстанческим съездом, состоявшимся 27 июля 1919 года в селе Сентово, неподалёку от Александрии.
По этой версии, на съезд собрались представители нескольких губерний, крестьяне и вооружённые повстанцы. Численность участников в мемуарных описаниях достигает двадцати тысяч, хотя точное количество присутствовавших установить трудно.
Другая версия, изложенная самим Махно позднее, связывает решающий разговор с отдельной встречей в районе Лозовой.
В любом случае исторический итог известен: 27 июля 1919 года Григорьев был убит людьми из окружения Махно.
Но до этого трагического финала оставалось несколько часов.
________________________________________
В день встречи стояла жаркая погода.
Солнце поднялось высоко, и над сельской дорогой дрожало горячее марево. В селе собирались люди. Одни приехали верхом, другие прибыли на телегах, третьи шли пешком из соседних деревень. Во дворах стояли лошади, возле домов размещались вооружённые группы.
На лицах повстанцев читалась усталость. Многие давно не были дома, не видели семей и не знали, чем закончится очередной поход.
Андрей находился среди людей, сопровождавших махновцев. Он впервые оказался на подобном собрании, где рядом стояли вооружённые представители двух больших повстанческих движений.
Семён Кравец оглядывался по сторонам.
— Народу много, — произнёс он.
— Это хорошо, — ответил Андрей.
— Не знаю. Когда столько вооружённых людей собирается в одном месте, мне хочется, чтобы все они были вооружены исключительно ложками.
— Почему?
— Потому что тогда хотя бы никто не станет проверять, у кого быстрее рука.
Виктор Руднев, стоявший неподалёку, внимательно наблюдал за расположением людей.
— Здесь нужно быть осторожными.
— Думаешь, будет драка? — спросил Андрей.
— Я думаю, что каждый приехал сюда со своими намерениями. А намерения не всегда совпадают с тем, что люди говорят вслух.
Вскоре появился Григорьев.
Он выглядел человеком, привыкшим к военной жизни. В его манере держаться чувствовалась уверенность профессионального военного, который не привык уступать своё место. За ним находились приближённые и несколько командиров.
Махно встретил его без особой церемонии.
Они обменялись приветствиями и направились к месту переговоров.
Григорьев был старше Махно и имел за плечами опыт службы в царской армии. Он прошёл Первую мировую войну, получил офицерский чин и сумел приобрести известность среди украинских повстанцев. В нём сочетались военная решительность, личная смелость и стремление к самостоятельной власти.
Махно был другим. Его политические убеждения сформировались в революционной среде, а годы каторги и последующая борьба сделали его убеждённым противником государственного принуждения.
Оба были способны увлечь за собой тысячи людей.
Но они по-разному представляли себе будущее.
________________________________________
Переговоры начались с военных вопросов.
Григорьев говорил о необходимости объединить силы против большевиков. Он считал, что советская власть стала главным препятствием для крестьянской самостоятельности и что сначала следует покончить с её господством.
Махно возражал, что борьба против большевиков не может означать сотрудничества с белыми генералами.
— Деникин не принесёт крестьянам свободу, — говорил он. — Он вернёт помещиков и старую власть.
— Сначала надо убрать тех, кто сейчас сидит на нашей шее, — отвечал Григорьев. — А потом разберёмся с остальными.
— А если после этого выяснится, что ты сам хочешь сидеть на шее у народа?
Григорьев резко посмотрел на него.
— Ты слишком много рассуждаешь, Махно.
— А ты слишком легко обещаешь людям свободу, не объясняя, что собираешься делать после победы.
В разговоре возникла напряжённость.
Затем Махно поднял вопрос о погромах.
Он потребовал объяснить, почему григорьевские отряды допустили убийства мирных жителей, почему продолжались нападения на еврейские общины и почему атаман не смог или не захотел остановить подобные преступления.
Григорьев пытался оправдываться, ссылался на военную обстановку, на действия отдельных людей и на слухи, которые распространялись среди повстанцев.
Но Махно не удовлетворили эти объяснения.
— Нельзя прикрываться революцией, когда убивают беззащитных, — заявил он. — Нельзя говорить о свободе и одновременно разрешать грабить и убивать людей только за то, что они принадлежат к другому народу.
В ответ Григорьев напомнил о жестокости большевиков и о том, что в условиях войны невозможно полностью контролировать все вооружённые группы.
— Значит, ты не отвечаешь за своих людей? — спросил Махно.
— Я отвечаю за тех, кто подчиняется мне.
— А если они совершают преступления?
Григорьев не сразу нашёл ответ.
Вокруг собравшихся постепенно распространялось напряжение. Люди понимали, что переговоры идут не так, как ожидалось.
________________________________________
В этот момент Махно поднял вопрос о возможных связях Григорьева с белыми.
По некоторым свидетельствам, он располагал сведениями о контактах представителей атамана с деникинцами. Позднее сам Махно утверждал, что предъявил Григорьеву доказательства подобных переговоров.
Григорьев отвергал обвинения.
— Ты хочешь представить меня предателем? — спросил он.
— Я хочу знать, с кем ты собираешься воевать и ради чего.
— Я воюю за Украину.
— Тогда почему готов искать помощи у тех, кто собирается вернуть помещиков?
— Потому что у меня есть голова на плечах, и я сам решаю, с кем заключать соглашения.
— А народ тоже будет решать сам?
Григорьев резко поднялся.
— Ты забываешься!
Махно тоже встал.
— Нет. Я как раз слишком хорошо помню, ради чего мы начинали.
В комнате стало тихо.
Люди из окружения обоих атаманов насторожились. Несколько человек положили руки на оружие.
Андрей стоял возле двери и видел, как лица присутствующих постепенно меняются. Ещё несколько минут назад все рассчитывали на соглашение, которое позволило бы объединить силы. Теперь становилось ясно, что разговор может закончиться совсем иначе.
Семён тихо сказал Виктору:
— Плохое дело.
— Не вмешивайся, — ответил тот.
— Я и не собираюсь. Просто чувствую, когда воздух становится слишком тяжёлым.
________________________________________
О том, что произошло дальше, сохранились разные свидетельства.
В наиболее известной версии, изложенной Петром Аршиновым и самим Махно, решающий эпизод произошёл публично, на съезде. Махно выступил перед собравшимися, обвинил Григорьева в контрреволюционной политике, связях с белыми и ответственности за погромы. После этого вспыхнула перестрелка, в ходе которой атаман и несколько его приближённых были убиты.
В воспоминаниях Алексея Чубенко картина выглядит иначе: Григорьев был застрелен в помещении сельского совета во время встречи руководителей. Чубенко утверждал, что именно он произвёл смертельные выстрелы.
Есть и другие версии, в том числе рассказ самого Махно о встрече в районе Лозовой.
Поэтому в романе мы не будем выдавать одну реконструкцию за бесспорно установленную стенограмму событий. Исторически достоверно то, что 27 июля 1919 года Григорьев погиб от рук махновцев, а его движение после этого лишилось прежнего руководителя.
В тот день оружие заговорило внезапно.
Андрей услышал несколько выстрелов, затем крики и топот. Люди бросились в разные стороны. Кто-то пытался укрыться за стеной, кто-то вытаскивал револьвер, кто-то звал командиров.
Семён схватил Андрея за рукав.
— Назад!
— Что случилось?
— Не стой посреди дороги!
Они отступили к стене ближайшего дома. Виктор уже находился рядом, пытаясь понять, откуда ведётся стрельба.
Через несколько минут всё закончилось.
Григорьев был мёртв.
Вместе с ним погибли некоторые из его ближайших соратников. Среди участников встречи началась суматоха. Одни григорьевцы хотели продолжать сопротивление, другие растерялись, третьи стали искать возможности договориться с махновцами.
Махно вышел к собравшимся.
Он не скрывал ответственности за произошедшее. Объяснил, что Григорьев не мог оставаться среди повстанцев после погромов, политических манёвров и попыток искать соглашения с белыми.
Это объяснение не могло вернуть погибших и не снимало вопроса о том, почему политический спор закончился убийством.
Но теперь необходимо было решить судьбу тысяч людей, которые пришли вместе с атаманом.
________________________________________
После гибели Григорьева Махно обратился к его бойцам.
Он предложил им продолжить борьбу в составе повстанческой армии. Рядовым участникам обещали возможность сохранить оружие и присоединиться к движению, если они готовы принять его принципы и подчиняться общему военному руководству.
Не все согласились.
Некоторые ушли, другие продолжили действовать самостоятельно, третьи присоединились к махновцам. Значительная часть григорьевских повстанцев действительно влилась в армию Махно.
Виктор Руднев наблюдал за происходящим с тревогой.
— Это серьёзное пополнение, — сказал он Андрею.
— Значит, мы стали сильнее?
— Численно — да. Но теперь у нас появились люди с разным опытом и разными взглядами. Их ещё нужно объединить.
Семён подошёл к ним.
— Я бы предложил начать с простого. Сначала накормить всех, потом выдать патроны, а затем объяснить, кто теперь кому товарищ.
— Ты думаешь, это так легко? — спросил Андрей.
— Нет. Но с чего-то же надо начинать.
Махно понимал, что теперь ему предстоит не только принять новых бойцов, но и предотвратить внутренний распад. Григорьевские отряды были неоднородны. Среди них находились люди, искренне выступавшие против большевистского произвола, но были и те, кто привык к атаманской власти и не собирался менять свои привычки.
Махно должен был показать, что повстанческое движение не является простым продолжением власти погибшего атамана.
________________________________________
Вечером Андрей встретил Марию возле временного лазарета.
Она уже слышала о гибели Григорьева. Её лицо было серьёзным.
— Значит, его убили? — спросила она.
— Да.
— И что теперь?
— Его люди переходят к нам.
Мария долго молчала.
— Андрей, ты понимаешь, что произошло?
— Понимаю.
— Нет. Я спрашиваю не о военном результате. Я спрашиваю, понимаешь ли ты, что сегодня спор о свободе закончился смертью человека?
Андрей опустил глаза.
— Он был опасен.
— Возможно. Но разве это означает, что любое убийство становится правильным?
— Он допускал погромы. Он мог договориться с белыми.
— Я не защищаю его. Я спрашиваю о другом. Если каждый будет сам решать, кого можно убить ради революции, чем это будет отличаться от власти, против которой вы боретесь?
Андрей не нашёл ответа.
Он вспомнил слова Махно о том, что движение должно быть сильнее любого одного человека. Но сегодня всё выглядело иначе. Один вождь погиб, другой получил возможность расширить своё влияние, а тысячи бойцов должны были принять новый порядок.
— Я не знаю, Мария, — сказал он наконец. — Иногда мне кажется, что мы идём по дороге, на которой всё труднее отличить необходимость от мести.
Она взяла его за руку.
— Тогда не переставай задавать себе этот вопрос.
________________________________________
Ночью Махно остался один.
На столе лежали документы, донесения и списки новых подразделений. Впереди было слишком много дел. Нужно было организовать прибывших бойцов, восстановить связь, определить командиров, распределить оружие и подготовить новые операции против белых.
Гибель Григорьева открывала перед ним возможность значительно усилить армию.
Но вместе с этим она становилась и тяжёлым политическим событием.
Махно понимал, что его будут обвинять в устранении соперника. Возможно, в этих обвинениях будет доля правды. Он действительно не хотел видеть рядом человека, который мог претендовать на руководство повстанческим движением и при этом допускал сотрудничество с белыми.
Однако сам Махно считал, что поступил в интересах революции и тех людей, которые доверили ему свою судьбу.
Он взял карандаш и посмотрел на карту.
На ней снова появились новые линии. Белые продолжали наступать. Красные не собирались мириться с самостоятельностью махновцев. На западе действовали украинские войска, а впереди оставались десятки населённых пунктов, которые ещё предстояло пройти.
Махно понимал, что победа над одним противником не означает победы над войной.
За окном послышались шаги часового.
— Кто там? — спросил он.
— Свои, Батько.
Махно отложил карандаш.
Он снова был командиром самостоятельной армии, но теперь его ответственность стала ещё больше. В его распоряжении находились тысячи людей, которые ждали решений и верили, что он знает дорогу.
И всё же он не мог избавиться от мысли, что сегодня сделал шаг, последствия которого ещё долго будут преследовать движение.
Война снова изменила расстановку сил, а вопрос о свободе остался без ответа. И, возможно, именно поэтому он был опаснее любого противника.
Глава восемнадцатая. Дорога на запад
После гибели Григория Григорьева в махновском лагере ещё долго обсуждали случившееся.
Одни считали, что Махно избавился от опасного соперника и тем самым спас движение от раскола. Другие говорили, что убийство бывшего союзника не принесёт ничего хорошего: вчерашние григорьевцы, вступившие в повстанческую армию, могли повиноваться Батьке лишь до тех пор, пока видели в нём победителя. А победителей в этой войне было слишком много — и каждый обещал народу свободу, землю и справедливость.
Сам Махно не любил возвращаться к этому разговору. Он понимал, что смерть Григорьева не решила ни одного из главных вопросов. Она лишь устранила человека, который мог стать врагом, но не устранила причины, по которым люди снова и снова брались за оружие.
Война тем временем приближалась к новому повороту.
На юге и востоке всё настойчивее продвигались белые части. Армия генерала Деникина наступала, занимая железнодорожные узлы, станции и города. Там, где ещё недавно действовали красные гарнизоны, теперь появлялись белые патрули. Там, где вчера стояли махновские заставы, сегодня уже могли пройти конные разъезды противника.
В повстанческом штабе это понимали лучше, чем в деревнях, где новости приходили с опозданием.
В конце июля Андрей Левченко вернулся в расположение своего подразделения после нескольких дней, проведённых в одном из селений. Он привёз мешок сухарей, две пары сапог, письмо от Марии и новость, которая заставила Семёна Кравца отложить даже свою неизменную трубку.
— Белые идут, — сказал Андрей.
— Это мы уже слышали, — ответил Семён. — Ты лучше скажи, они идут быстро или с таким же удовольствием, как наши интенданты за жалованьем?
— Быстро. И людей у них много.
— Вот это уже хуже. Когда у человека много людей, он начинает думать, будто ему всё дозволено. А когда у него ещё и погоны, то совсем беда.
Виктор Руднев, сидевший у стола над картой, поднял голову.
— Не стоит недооценивать противника. Белые располагают обученными офицерскими кадрами, кавалерией и артиллерией. Их части могут действовать согласованнее, чем наши разрозненные отряды.
— Зато наши знают каждую балку и каждую просёлочную дорогу, — возразил Семён.
— Знание местности не заменяет боеприпасов.
— А боеприпасы не заменяют головы, господин поручик.
— Я уже не поручик, — сухо заметил Виктор.
— Тем более. Теперь вы можете спорить со мной совершенно свободно.
Андрей улыбнулся, но настроение у него оставалось тяжёлым. Он видел, как меняется армия. В неё вливались новые люди, приходившие из разных отрядов, с разным прошлым и разными представлениями о том, ради чего они воюют. Одни искренне верили в анархическую идею, другие хотели отомстить за сожжённую хату или убитого брата, третьи просто не желали возвращаться к помещичьей власти. Были и такие, кто переходил из лагеря в лагерь, следуя за тем, у кого в данный момент больше оружия и продовольствия.
Собрать всех этих людей под одним знаменем было непросто. Удержать их вместе — ещё труднее.
________________________________________
В августе обстановка резко ухудшилась.
Белые войска усиливали давление, стараясь окружить повстанческие силы и лишить их возможности свободно маневрировать. Махновцы продолжали сопротивление, но постепенно отходили с прежних позиций. Отступление не было спокойным маршем. Почти каждый переход сопровождался столкновениями, разведкой, перестрелками и тревожными донесениями.
В штаб поступали сведения о движении белой конницы, о появлении новых частей, о захваченных станциях. Иногда донесения противоречили друг другу. Одни говорили, что неприятель уже близко, другие утверждали, что его авангард отстал на несколько переходов. Но Махно не мог позволить себе ждать, пока сведения станут окончательно ясными.
Он всё чаще появлялся среди бойцов лично. Смотрел на обозы, расспрашивал командиров, проверял состояние коней, интересовался количеством патронов. В его поведении не было показной уверенности. Он знал цену одной ошибке. Войско, которое ещё недавно могло наступать, теперь вынуждено было искать выход из опасного положения.
— Мы не должны привязываться к одному месту, — говорил он командирам. — Земля наша не потому, что мы стоим на ней с пулемётами. Земля наша потому, что на ней живут люди. Если здесь нас хотят уничтожить, мы уйдём и продолжим борьбу в другом месте.
Один из командиров возразил:
— Но крестьяне увидят, что мы отступаем. Они решат, что мы проиграли.
— Пусть лучше увидят, что мы живы, — ответил Махно. — Мёртвые не защищают ни землю, ни свободу.
Эта мысль не всем нравилась. Для многих повстанцев отступление означало признание поражения. Они привыкли к стремительным налётам, неожиданным атакам, к тому особому чувству, когда вчерашняя горстка вооружённых людей внезапно обращала в бегство превосходящего противника. Теперь же приходилось уходить, оставляя знакомые дороги и сёла.
Семён Кравец выразил общее настроение по-своему:
— Я, конечно, не военный стратег, но заметил одну неприятную закономерность: когда мы наступаем, у нас всегда находится объяснение, почему это победа. Когда отступаем, объяснение тоже находится, но сапоги почему-то всё равно мокрые.
— Не жалуйся, — сказал Андрей. — Зато сапоги целы.
— Сапоги целы, а душа в сапогах. Это, братец, уже совсем другая обувь.
________________________________________
Мария Черненко узнала об отходе из Гуляйпольского района не сразу. Сначала в лазарет привезли нескольких раненых, затем появились люди, которые рассказывали о движении белых частей. Вскоре стало ясно: прежние места больше не могут считаться безопасными.
Она работала почти без отдыха. Раненые поступали группами. Одним требовалась перевязка, другим — срочная операция, третьим — хотя бы несколько часов покоя и горячая пища. Врачи и санитарки делали всё, что могли, но лекарств не хватало.
Вечером Мария вышла из помещения, где размещался лазарет, и увидела Андрея. Он стоял у телеги, придерживая поводья лошади.
— Ты опять приехал без предупреждения, — сказала она.
— Если бы я предупреждал, ты бы успела приготовить мне торжественный приём?
— Я бы успела сказать, чтобы ты не мешал работать.
Андрей улыбнулся и протянул ей небольшой свёрток.
— Здесь хлеб, немного сахара и письмо от твоей знакомой из соседнего села. Она просила передать, что у неё всё благополучно.
Мария взяла свёрток, но не открыла его.
— А у тебя?
— У меня тоже всё благополучно.
— Андрей, не надо.
Он отвёл взгляд.
— Белые продвигаются. Нам придётся уходить дальше.
Мария помолчала.
— А раненые?
— Кого можно перевезти, перевезут. Остальных постараются укрыть.
— Постараются, — повторила она. — Слово хорошее. Только оно не всегда помогает человеку, которому больно.
— Я знаю.
— Нет, Андрей. Ты знаешь, что идёт война. Но ты не видишь того, что вижу я. Человек может выдержать обстрел, может пережить голод, может даже привыкнуть к смерти вокруг. Но когда он понимает, что никому не нужен, когда его бросают среди чужих людей, он перестаёт бороться.
— Я не брошу тебя.
Мария посмотрела на него внимательно.
— Я не об этом спрашиваю. Ты сам знаешь, куда идёшь?
Он не ответил сразу.
— Пока нет.
— Тогда хотя бы не делай вид, будто знаешь.
Она положила руку ему на плечо. В этом жесте не было ни упрёка, ни обещания. Только усталость двух людей, которые слишком рано поняли, насколько мало зависит от их желаний.
________________________________________
В середине августа положение становилось всё тревожнее. Белые части теснили повстанцев, а их командование стремилось не просто вытеснить Махно из занимаемых районов, но и уничтожить его армию как самостоятельную силу.
Махновцам пришлось отказаться от прежней опоры на железнодорожные линии. Там, где ещё недавно можно было использовать станции и бронепоезда, теперь существовала опасность оказаться зажатым между наступающими колоннами. Повстанческая армия всё чаще уходила просёлочными дорогами, через небольшие сёла и открытые степные участки.
Переходы становились изнурительными. Лошади худели, телеги ломались, обозы растягивались на километры. На привалах люди засыпали прямо на земле, не снимая сапог. Утром они снова поднимались, проверяли оружие и двигались дальше.
Семён Кравец однажды обнаружил, что его телега отстала от основного обоза. Он долго ругался, пытаясь заставить упрямую лошадь тронуться с места, а затем обратился к ней с речью:
— Послушай, красавица. Я понимаю, что ты не разделяешь наших политических убеждений. Но у нас с тобой общий интерес: не попасть к белым. Поэтому предлагаю временный союз без предварительных условий.
Лошадь повернула голову и посмотрела на него с таким выражением, словно давно знала цену человеческим обещаниям.
— Вот видишь, — сказал Семён. — Даже ты мне не доверяешь. Век революций, а доверия нет ни в одном хозяйстве.
Андрей, проходивший мимо, помог ему подтянуть оглоблю.
— Тебе бы только шутить.
— А что ещё остаётся? Если перестать смеяться, начнёшь думать. А если начнёшь думать, вспомнишь, сколько вокруг беды. Нет уж, лучше я пока буду шутить.
Но вечером, когда они остановились у небольшой балки, Семён долго сидел один. Он достал из кармана старую фотографию, на которой была изображена женщина с ребёнком, и осторожно разгладил её ладонью. Андрей не стал спрашивать, кто они. За месяцы войны он научился понимать, что некоторые воспоминания человек должен хранить без свидетелей.
________________________________________
В штабе Махно обсуждали не только военную обстановку. Приближалось время, когда движение должно было заново определить своё устройство.
После разрыва с большевистским командованием повстанцы уже не могли рассчитывать на прежнее снабжение. Одновременно к ним присоединялись новые отряды, в том числе люди, ранее служившие у Григорьева. Их нужно было распределить, вооружить, включить в систему управления. Но каким образом?
Военная необходимость требовала дисциплины. Идеология анархизма не принимала постоянного господства одной группы над другой. На практике же армия не могла существовать без приказов, ответственности и подчинения во время боя.
Однажды вечером в штабе состоялся спор, в котором участвовали Махно, Виктор Белаш, Пётр Аршинов и несколько командиров.
— Нельзя строить армию как обычное государство, — настаивал один из анархистов. — Если мы создадим собственную бюрократию, собственную полицию и собственную власть, то чем будем отличаться от тех, с кем воюем?
— А если не создадим, — возразил Белаш, — то не сможем управлять даже обозом. Вчерашний командир будет спорить с сегодняшним, каждый отряд начнёт действовать по своему усмотрению, а противник тем временем будет наступать.
Аршинов слушал внимательно.
— Вопрос не в том, нужна ли дисциплина, — сказал он наконец. — Вопрос в том, кому она служит и кто её контролирует.
Махно сидел молча, сцепив пальцы. Потом поднялся.
— Мы не можем отказаться от организации только потому, что боимся власти. Но и не должны превращать организацию в хозяина над людьми. Командир отвечает перед бойцами. Бойцы отвечают за свои действия перед теми, кто доверил им оружие. Это трудно. Но другого пути я не вижу.
— А если командир не согласится отвечать? — спросил один из присутствующих.
Махно посмотрел на него.
— Тогда он должен уйти.
В комнате наступила тишина. Все понимали, что это легче сказать, чем осуществить. Во время войны человек с оружием нередко начинал считать себя выше тех, кого должен был защищать. И никакая революционная декларация не могла автоматически избавить его от соблазна распоряжаться чужой жизнью.
________________________________________
К концу августа стало ясно, что прежние районы удержать невозможно. Белые усиливали натиск, и повстанческая армия продолжала отходить на запад.
Для многих бойцов это было особенно тяжело. Они оставляли родные сёла, знакомые дворы, могилы родных, колодцы, из которых пили воду с детства. За каждой деревней оставалась чья-то жизнь. Иногда люди просили командиров оставить хотя бы небольшой отряд для защиты населения. Но небольшой отряд против превосходящих сил мог быть уничтожен, не изменив общей картины.
Виктор Руднев однажды сказал Андрею:
— В регулярной армии отступление обычно прикрывают арьергарды. Здесь же каждый командир считает себя вправе самостоятельно решать, когда уходить.
— И что в этом плохого?
— Иногда это спасает людей. Иногда губит всех. Армия не может существовать только на личной храбрости.
— А может ли она существовать только на приказах?
Виктор задумался.
— Нет. Но без приказов храбрость превращается в беспорядок.
— Значит, опять нужен порядок.
— Нужен. Только вопрос в том, кто и ради чего его устанавливает.
Андрей вспомнил разговоры в Гуляйполе, споры о свободных советах и крестьянском самоуправлении. Тогда эти слова казались ему почти осязаемыми, как земля под ногами. Теперь он видел, насколько трудно сохранить их смысл среди пушечного грохота.
Война заставляла людей принимать решения, которые в мирное время они, возможно, отвергли бы. И всё же именно в таких решениях обнаруживалось, ради чего человек действительно сражается.
________________________________________
В начале сентября повстанческая армия продолжала тяжёлое движение на запад. В районе Помощной и Новоукраинки шли столкновения с белыми. Люди устали, но не потеряли способности сопротивляться. Махно понимал: если удастся вывести армию из-под удара и сохранить её боеспособность, появится возможность выбрать новый момент для наступления.
Он не собирался сдаваться. Но теперь его главной задачей было не удержать определённую территорию, а сохранить саму армию.
В одном из селений, через которое проходил обоз, Андрей увидел старика, сидевшего на пороге разрушенной хаты. Рядом стояла женщина с двумя детьми. Старик молча смотрел на повстанцев, пока они проходили мимо.
Андрей остановился.
— Дедушка, белые здесь были?
Старик кивнул.
— Были. Теперь вы идёте. Потом, наверное, опять они придут.
— Мы постараемся вернуться.
Старик поднял на него глаза.
— Все стараются, сынок. Только возвращаются не все.
Андрей не нашёлся, что ответить. Он достал из сумки кусок хлеба и протянул женщине. Она взяла его, поблагодарила и прижала к себе младшего ребёнка.
Когда Андрей догнал товарищей, Семён спросил:
— Что, опять обещал вернуться?
— Да.
— Не обещай того, чего не можешь знать.
— А что же говорить людям?
Семён помолчал.
— Говори, что помнишь о них. Иногда это честнее.
________________________________________
Впереди лежала Умань.
К началу сентября махновские отряды приблизились к району, где находились войска Украинской Народной Республики. Ситуация становилась всё сложнее. С одной стороны, наступали белые, с другой — находились украинские части, отношения с которыми оставались напряжёнными и непредсказуемыми. Повстанцы не собирались признавать над собой чужую власть, но и не могли позволить себе одновременно воевать против всех.
Махно понимал, что впереди неизбежны переговоры. Возможно, временное соглашение. Возможно, новая попытка договориться с теми, кого ещё недавно считали противниками.
Вечером он долго рассматривал карту. Рядом лежали донесения, сведения о потерях, списки раненых и просьбы о боеприпасах.
Виктор Белаш вошёл без стука.
— Батька, командиры ждут решения.
— Пусть подождут ещё немного.
— Они хотят знать, куда двинемся завтра.
Махно провёл пальцем по карте.
— На запад. Пока на запад.
— А дальше?
— Дальше посмотрим.
Белаш помолчал.
— Люди устали.
— Я тоже.
— Некоторые говорят, что мы потеряли Гуляйполе, потеряли прежние позиции, потеряли связь с красными. Теперь придётся договариваться с петлюровцами.
— А ты что думаешь?
— Думаю, что армия ещё жива. Но ей нужна передышка.
Махно поднял голову.
— Передышка нужна всем. Только война никого не спрашивает, когда её предоставить.
Он снова склонился над картой.
Вдали, за тёмными полями, уже угадывалась новая линия фронта. Там находились люди, которые называли себя защитниками украинской независимости. Там же были белые части, стремившиеся восстановить прежний порядок. А где-то за ними оставались красные, которые обещали освобождение трудящихся, но не желали терпеть самостоятельную революционную армию.
Махно оказался перед выбором, который не укладывался ни в одну простую формулу. Чтобы продолжать борьбу с Деникиным, возможно, придётся заключить соглашение с теми, чьи политические цели он не разделял. Но соглашение ещё не означало подчинения. По крайней мере, он хотел в это верить.
Андрей в ту ночь долго не мог уснуть. Рядом дремал Семён, укрывшись старой шинелью. Виктор Руднев сидел у костра и чистил револьвер. Где-то неподалёку тихо переговаривались часовые.
— Как думаешь, — спросил Андрей, — мы когда-нибудь вернёмся домой?
Виктор не сразу ответил.
— Домой возвращаются не только по дороге, Андрей. Иногда возвращаются к тому, что осталось в памяти.
— Это не одно и то же.
— Конечно, не одно.
Семён, который, казалось, спал, неожиданно подал голос:
— А я вот вернусь домой и первым делом высплюсь. Потом поем. Потом опять высплюсь. А если останется время, займусь спасением человечества.
— Ты уже решил, что человечество нуждается в твоей помощи? — спросил Виктор.
— Разумеется. Оно без меня совсем распоясалось.
Андрей тихо рассмеялся. На несколько секунд показалось, что они снова сидят где-нибудь в мирной хате, а не на краю очередного отступления.
Но за темнотой раздался далёкий грохот орудия.
Смех оборвался.
Впереди их ждала Умань, а вместе с ней — новое испытание. Война ещё не сказала последнего слова. И никто из них пока не знал, что именно там, среди чужих войск и чужих знамён, Махно придётся принять одно из самых рискованных решений своей жизни.
Глава девятнадцатая. Союз поневоле
Умань встретила повстанцев настороженно.
Город жил своей тревожной жизнью, словно давно привык к тому, что власть здесь меняется чаще, чем вывески на торговых лавках. На улицах можно было встретить людей в разных мундирах, услышать украинскую речь, русскую речь, немецкие слова, а иногда и брань, смысл которой был понятен без перевода. На зданиях висели объявления, распоряжения и приказы, некоторые из которых успевали устареть прежде, чем их снимали со стен.
Войска Украинской Народной Республики удерживали город и окрестности. Среди них находились подразделения Сечевых стрельцов. Они были организованы иначе, чем махновские отряды: с военной формой, установленной системой командования, штабной дисциплиной и ясным представлением о том, каким должно быть украинское государство.
Махновцы представляли собой совсем другую силу. Их армия выросла из крестьянского сопротивления, из многочисленных отрядов, которые соединялись и расходились, подчиняясь общей цели лишь настолько, насколько эта цель совпадала с их собственными представлениями о свободе.
Обе стороны нуждались друг в друге. И обе стороны прекрасно понимали, что доверять друг другу нельзя.
Когда передовые повстанческие части приблизились к Умани, первые встречи прошли сдержанно. Командиры обменивались сведениями о положении на фронте, выясняли, где находятся белые, какие дороги ещё свободны и какие населённые пункты заняты неприятелем.
Сечевые стрельцы внимательно рассматривали прибывших. Некоторые махновцы были одеты в военные шинели, другие — в крестьянские куртки, третьи носили то, что удалось добыть за последние месяцы. На головах встречались фуражки, папахи, шапки и знаменитые повстанческие головные уборы. Вооружение тоже было неоднородным: винтовки разных систем, пулемёты, револьверы, сабли.
— Это у них что, единая армия? — спросил молодой украинский офицер у старшего товарища.
— По документам — армия, — ответил тот.
— А по существу?
— По существу, лучше не спрашивай. Сначала выясни, кто здесь командует, а потом уже задавай вопросы.
С другой стороны, махновцы тоже наблюдали за украинскими частями.
Семён Кравец, проходя мимо строя сечевых стрельцов, остановился и оглядел их форму.
— Красиво стоят, — заметил он Андрею. — Даже завидно. У нас если всех построить, то половина начнёт искать, куда делась их лошадь, а другая половина — кто отдал приказ строиться.
— Зато они знают, кому подчиняются, — сказал Виктор Руднев.
— Вот это меня и беспокоит, — ответил Семён. — Слишком уж уверенно знают.
Виктор не стал спорить. Он понимал, что за внешним различием скрывается гораздо более серьёзный конфликт. Сечевые стрельцы воевали за независимую украинскую государственность. Махновцы отвергали власть государства как принцип, считая, что трудящиеся должны сами управлять своей жизнью через свободные советы и общины. Даже если они могли временно сражаться против общего врага, их представления о будущем страны оставались несовместимыми.
________________________________________
Мария Черненко прибыла в Умань вместе с частью санитарного персонала и ранеными. Городские помещения, приспособленные под госпитали, были переполнены. Медицинские работники принимали людей, которых привозили с разных участков фронта. Среди них были махновцы, украинские солдаты и гражданские жители.
В первые дни Мария почти не выходила из лазарета. Она помогала распределять раненых, искала лекарства, договаривалась о перевязочных материалах. Иногда приходилось работать при свете керосиновой лампы, потому что электричество отключалось.
Однажды к ней подошёл молодой сечевой стрелец с перевязанной рукой.
— Панночко, мне сказали, что здесь принимают всех.
— Если раненых, то принимают, — ответила Мария.
— А если я вчера стрелял в ваших?
Мария подняла на него глаза.
— Вы сейчас ранены?
— Да.
— Тогда садитесь.
Он неловко улыбнулся.
— Вы даже не спросите, кто я?
— Когда у человека кровь идёт из руки, его имя можно узнать после перевязки.
Стрелец сел на край койки. Мария принялась менять повязку. Рана оказалась неглубокой, но воспалённой.
— Больно? — спросила она.
— Терпимо.
— Значит, повезло.
— Вы всегда так разговариваете с ранеными?
— Нет. С некоторыми приходится разговаривать строже.
Он усмехнулся.
— А с махновцами?
Мария на мгновение задержала руки.
— С ними тоже. Рана не спрашивает, под каким знаменем человек воевал.
Виктор Руднев, вошедший в лазарет, услышал последние слова. Он посмотрел на молодого стрельца, затем на Марию.
— Вот это, пожалуй, единственная армия, в которой нет политических разногласий, — сказал он. — Госпиталь.
— Не обольщайтесь, — ответила Мария. — Даже здесь люди спорят, кому досталась лучшая койка.
________________________________________
Переговоры между махновским командованием и представителями УНР продолжались несколько дней.
Речь шла прежде всего о военной необходимости. Белая армия Деникина наступала, и обе стороны понимали, что поодиночке им будет трудно противостоять её силам. Махновцы нуждались в патронах, оружии, медицинской помощи и возможности разместить раненых в госпиталях. Украинское командование было заинтересовано в том, чтобы повстанцы не создавали дополнительной угрозы на флангах и действовали против белых.
Но за военными вопросами неизбежно возникали политические.
Представители УНР хотели получить ясное понимание того, кому будет подчиняться повстанческая армия. Махновские делегаты не желали превращать свои части в обычные подразделения украинской регулярной армии.
— Мы готовы воевать против Деникина, — говорил один из представителей махновцев. — Но не собираемся менять одну власть на другую.
— Без единого командования невозможно вести общую войну, — отвечал украинский офицер.
— Единое командование на поле боя — это одно. Политическое подчинение — другое.
— Вы хотите получать оружие, но не желаете выполнять приказы?
— Мы хотим получать оружие, чтобы сражаться с теми, кто пришёл восстановить помещичью власть. Но не для того, чтобы потом помогать устанавливать новую власть над крестьянами.
Спор возвращался к одному и тому же. Стороны могли договориться о передаче боеприпасов, размещении раненых и разграничении участков фронта. Но никто не собирался отказываться от собственных политических убеждений.
В это время в Умань прибыл Симон Петлюра. Его присутствие придавало переговорам особое значение. Для сторонников украинской независимости он был главой Директории и Главным атаманом армии УНР. Для махновцев — политическим противником, с которым теперь приходилось искать общий язык.
Нестор Махно не спешил демонстрировать личную близость к украинскому руководству. Он понимал, что союз может оказаться полезным, но не хотел, чтобы его истолковали как признание чужой власти.
Встречи и переговоры проходили при участии представителей обеих сторон. Вопросы обсуждались не только в кабинетах. Военные командиры встречались на улицах, в штабных помещениях, при передаче сведений о противнике. В таких обстоятельствах даже короткий разговор мог оказаться важнее длинной политической речи.
________________________________________
Андрей впервые увидел Петлюру издали.
Тот проходил по двору в сопровождении нескольких офицеров. Невысокий, подтянутый, сдержанный, он не производил впечатления человека, которому хотелось бы долго объяснять свои решения.
— Вот он, значит, — тихо сказал Андрей.
— Кто? — спросил Семён.
— Петлюра.
— А ты ожидал увидеть его на белом коне?
— Не знаю. Просто думал, что он будет выглядеть иначе.
— Все великие люди вблизи выглядят обыкновенными, — заметил Семён. — Особенно если давно не ели.
Виктор посмотрел на него с укоризной.
— Ты хотя бы иногда можешь не превращать всё в шутку?
— Могу. Но тогда вы лишитесь единственного человека, который ещё способен поддерживать боевой дух без патронов.
В этот момент к ним подошёл украинский офицер.
— Вы из повстанческой армии?
— Смотря кто спрашивает, — ответил Семён.
— Я спрашиваю.
— Тогда да.
— Вам следует находиться в расположении своей части. Здесь проходят переговоры.
— Мы и не собирались вмешиваться. Просто смотрели.
Офицер оглядел их оружие.
— У вас строгая дисциплина?
Семён хотел ответить, но Андрей опередил его:
— Достаточная, чтобы не стрелять без приказа.
Офицер задержал взгляд на Андрее, затем кивнул и ушёл.
— Хорошо ответил, — сказал Виктор.
— А я что хотел сказать? — возмутился Семён. — Что дисциплина у нас такая, что даже лошадь иногда сама выбирает направление?
________________________________________
Соглашение о временном сотрудничестве было достигнуто в сентябре 1919 года. В источниках дата и место его оформления описываются не вполне одинаково: в ряде работ указывается соглашение 20 сентября на станции Жмеринка, тогда как переговоры и последующие договорённости связываются также с Уманью. Сам Махно не присутствовал при подписании первоначального документа представителями сторон.
Смысл договорённости был прежде всего военным. Предусматривалась совместная борьба против белых, обмен военными представителями, предоставление повстанцам боеприпасов и другого необходимого имущества, а также размещение раненых махновцев в госпиталях украинской армии.
При этом политического единства не возникло. Стороны не отказались от взаимных претензий и не стали считать друг друга единомышленниками.
Для махновцев соглашение означало возможность получить то, чего им остро не хватало. Для украинского командования оно давало шанс использовать значительную повстанческую силу против Деникина.
Но каждый видел в этом союзе собственную выгоду.
Когда Андрей узнал, что договорённость достигнута, он спросил Виктора:
— Значит, теперь мы союзники?
— На бумаге — да.
— А в жизни?
— В жизни мы временно не стреляем друг в друга.
— Это и есть союз?
— Иногда в гражданской войне это уже немало.
Семён, сидевший рядом, одобрительно поднял кружку.
— За союз! Чтобы он был крепким, пока у нас есть общий враг, и не слишком крепким, когда враг закончится.
— Ты опять за своё, — усмехнулся Андрей.
— А что? Я человек предусмотрительный. В этой войне надо заранее думать не только о том, как победить, но и о том, с кем потом придётся делить победу.
________________________________________
Вскоре выяснилось, что даже временное соглашение не способно устранить подозрительность.
В махновской среде продолжали распространяться воззвания, в которых критиковалась политика Петлюры и сама идея государства. Украинские национальные деятели, в свою очередь, с недоверием относились к анархистской пропаганде и опасались, что повстанцы будут вести собственную политическую работу среди украинских солдат.
Обе стороны старались соблюдать договорённости ровно настолько, насколько это отвечало их непосредственным интересам.
В лазаретах тем временем принимали всё новых раненых. Среди них были люди, которые ещё недавно сражались друг против друга. Теперь они лежали рядом, просили воды, звали санитарок и иногда спорили о политике, пока боль не заставляла их замолчать.
Мария однажды услышала, как два раненых обсуждали, кто должен управлять Украиной.
— Народ, — уверенно говорил один.
— Какой народ? — возражал другой. — У каждого свой народ. Один хочет Петлюру, другой — Махно, третий — царя обратно.
— А ты чего хочешь?
— Чтобы меня перестали трогать и дали поесть.
Мария невольно улыбнулась.
— Вот это пока самая понятная политическая программа, которую я сегодня услышала.
Она поставила на тумбочку миску с супом и пошла к следующему больному.
________________________________________
К концу сентября положение вокруг Умани становилось всё опаснее. Белые войска приближались, а пространство, в котором могли маневрировать повстанцы, сокращалось. Соглашение с украинскими силами не обеспечивало надёжного прикрытия. Оно не превращало две армии в единый организм и не устраняло опасности окружения.
Махно понимал, что оставаться на месте нельзя. Его войско было утомлено, но сохраняло способность к быстрому движению. Именно это качество не раз спасало повстанцев в предыдущие месяцы.
В штабе снова разложили карты.
— Белые усиливают давление, — доложил командир. — Их части движутся к нашим позициям. Есть опасность, что они попытаются замкнуть кольцо.
— А украинцы? — спросил Махно.
— Их командование обещает действовать согласно соглашению. Но сведений о подготовке большого наступления пока нет.
Махно долго смотрел на карту.
— Значит, рассчитывать будем прежде всего на себя.
Виктор Белаш указал на район Перегоновки.
— Здесь ещё можно попытаться пройти. Но если противник успеет подтянуть резервы, положение станет очень тяжёлым.
— А если не пройти? — спросил один из командиров.
— Тогда нас прижмут к лесам и селениям, — ответил Белаш. — И каждый отряд будет вынужден пробиваться самостоятельно.
Махно поднялся.
— Мы не станем ждать, пока противник выберет за нас место гибели. Нужно готовить армию к движению.
________________________________________
Вечером Андрей встретил Марию возле лазарета.
— Завтра, возможно, уйдём, — сказал он.
— Куда?
— Пока неизвестно. Говорят, положение ухудшается.
Мария посмотрела на него с усталой улыбкой.
— Ты опять ничего не знаешь.
— Зато теперь я не притворяюсь, будто знаю.
Она поправила ворот его шинели.
— Береги себя.
— Ты тоже.
— Я здесь нужнее.
— А я там?
Мария не ответила сразу.
— Ты нужен мне живым. Но я не могу просить тебя остаться, если твои товарищи уходят.
Андрей взял её за руку. Вокруг продолжалась привычная суета: носили воду, перекладывали раненых, готовили повозки, проверяли медицинские сумки. Никто не обращал внимания на двух людей, которые на несколько мгновений забыли о войне.
— Когда-нибудь всё это закончится, — сказал Андрей.
— Да, — ответила Мария. — Но не думай, что после этого всё сразу станет хорошо.
— Почему?
— Потому что людям придётся научиться жить рядом друг с другом. А это иногда труднее, чем воевать.
Он хотел что-то сказать, но из расположения штаба донёсся сигнал сбора.
Андрей отпустил её руку.
— Мне пора.
— Знаю.
Он ушёл, не оглядываясь. Мария смотрела ему вслед, пока его фигура не растворилась среди повозок и солдат.
________________________________________
Ночью в штабе Махно ещё раз обсуждали предстоящий манёвр.
Соглашение с УНР давало повстанцам некоторую передышку, но не решало главной задачи. Белая армия наступала, и теперь Махно должен был вывести свои силы из опасного положения. Он не мог полагаться ни на Петлюру, ни на большевиков, ни на чьи-либо обещания.
Его армия оставалась самостоятельной силой, но самостоятельность требовала от неё всё новых жертв.
На столе лежала карта, испещрённая карандашными линиями. Рядом стояла лампа. За окном слышались голоса часовых и редкий стук копыт.
— Завтра начнём подготовку, — сказал Махно. — Обозы должны быть готовы. Раненых вывезти. Боеприпасы распределить. Командирам предупредить людей: впереди тяжёлый переход.
— А если белые ударят раньше? — спросил Белаш.
— Тогда будем прорываться.
Махно наклонился над картой и поставил отметку возле Перегоновки.
Впереди была битва, от которой зависела судьба всей повстанческой армии. Но пока об этом знали лишь немногие.
Семён Кравец, устроившись у костра, рассказывал Андрею очередную историю о том, как однажды чуть не стал купцом, но отказался от этой мысли, поскольку обнаружил, что для торговли нужно иметь товар.
— А теперь, — заключил он, — я торгую исключительно жизненным опытом. Товар редкий, спрос небольшой, зато конкурентов почти нет.
Андрей слушал вполуха. Он смотрел в темноту, где за полями скрывались позиции противника.
Виктор Руднев сидел неподалёку и молча проверял оружие.
Война снова подводила их к выбору, которого никто не хотел делать. Союз с Петлюрой не стал примирением, как и прежний союз с большевиками не стал единством. Временные договорённости помогали пережить сегодняшний день, но не давали ответа на вопрос о завтрашнем.
Махно мог заключать соглашения, получать патроны, обмениваться ранеными и договариваться о совместных действиях. Но он не собирался отдавать свою армию под чужую власть.
И теперь ему предстояло доказать, что самостоятельность — это не только право отказываться от подчинения, но и способность самому отвечать за судьбу людей.
На рассвете повстанцы начали готовиться к движению. До Перегоновки оставалось совсем немного.
Глава двадцатая. Перегоновка. Прорыв
Ночь перед сражением выдалась холодной и беспокойной.
В расположении повстанцев почти не спали. Одни проверяли оружие, другие седлали коней, третьи собирали в дорогу последние припасы. Лошади нервничали, чувствуя напряжение людей. В темноте то и дело раздавались короткие команды, скрипели колёса телег, звенели металлические детали упряжи.
За последние дни положение махновцев стало критическим. Белые части постепенно сжимали кольцо вокруг повстанческой армии. Отступать на запад было практически некуда. С севера и юга противник стремился перекрыть дороги, а впереди находились его подразделения, занявшие выгодные позиции в районе Перегоновки.
В штабе понимали: если не изменить направление движения, армия может быть уничтожена.
Виктор Белаш склонился над картой. На ней были обозначены сёла, лесные массивы, балки, реки и дороги. Местность вокруг Перегоновки была пересечённой. Глубокие овраги и лесные участки затрудняли передвижение крупных подразделений, зато могли помочь тем, кто хорошо знал окрестности и умел использовать внезапность.
— Противник рассчитывает, что мы продолжим отходить, — сказал Белаш. — Его части продвигаются, пытаясь закрыть нам выход.
— Значит, он уверен, что мы уже не способны наступать, — ответил Махно.
— У него больше людей, лучше вооружение и организованное командование.
— Зато он не знает, что мы собираемся делать.
Белаш провёл пальцем по карте.
— Здесь находится Перегоновка. Белые сосредоточили значительные силы. Если ударить прямо, придётся принять бой на подготовленных позициях.
— А если не ударить, они сомкнут кольцо.
— Да.
Махно некоторое время молчал.
— Нужно заставить их поверить, что мы всё ещё отступаем. Пусть думают, что у нас нет другого выхода.
— А потом?
— Потом покажем им, что дорога на восток ещё существует.
Виктор Белаш поднял глаза. Он понял, что решение принято.
________________________________________
Андрей проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо.
— Подъём!
Он вскочил, нащупал рядом винтовку и увидел Семёна, который уже успел натянуть шинель и теперь пытался застегнуть ремень.
— Что случилось?
— Насколько я понял, — ответил Семён, — либо начинается наступление, либо нас наконец решили разбудить для торжественного вручения наград за долготерпение.
— Собирайся.
— Я уже собрался. Осталось выяснить, куда.
Неподалёку проходили командиры. Они передавали распоряжения, проверяли готовность подразделений, распределяли боеприпасы. Люди старались не задавать лишних вопросов. Каждый понимал, что впереди будет тяжёлый бой.
Виктор Руднев подошёл к ним с картой в руках.
— Запомните: сегодня главное — не потерять связь со своим подразделением. Если начнётся беспорядок, не пытайтесь самостоятельно искать противника. Держитесь вместе.
— Вы так говорите, будто мы собираемся на прогулку, — заметил Семён.
— Я говорю так, потому что хочу, чтобы вы вернулись.
Семён посмотрел на него и впервые за долгое время не нашёл шутки.
— Вот это уже хороший приказ, господин бывший поручик.
Виктор сложил карту.
— Не называйте меня так.
— Хорошо. Господин бывший человек с военным образованием.
— Семён!
— Молчу.
Но через минуту он всё же добавил:
— Только вы уж постарайтесь не погибнуть. Кто тогда будет объяснять нам, как правильно отступать?
________________________________________
Сражение началось утром 26 сентября.
Белые войска были готовы к бою и рассчитывали окончательно разгромить окружённых повстанцев. Их части имели преимущество в численности и вооружении. Особенно опасной была пехота, поддержанная пулемётами и артиллерией.
Первые столкновения оказались тяжёлыми для махновцев. Белые продвигались вперёд, занимая позиции и оттесняя повстанческие подразделения. В районе Перегоновки развернулась ожесточённая борьба. Пули свистели над дорогами, артиллерийские разрывы поднимали землю, а дым от пожаров стелился над селом.
Андрей лежал за невысоким земляным валом. Рядом с ним находились несколько бойцов. Один из них, молодой крестьянин из-под Александровска, никак не мог справиться с затвором винтовки.
— Не дёргай так! — крикнул Андрей.
— Заклинило!
— Покажи!
Андрей помог ему освободить затвор. В этот момент рядом ударил снаряд. Земля и камни посыпались на головы. Несколько секунд никто не мог разобрать, что происходит.
— Живы? — прокричал Семён.
— Пока да! — ответил Андрей.
— Тогда продолжайте. У нас ещё много дел!
Положение становилось всё опаснее. Белые теснили повстанцев, и некоторые подразделения начали отходить к окраинам Перегоновки. В штабе понимали, что дальнейшее ожидание может привести к катастрофе.
Но Махно рассчитывал не на простое удержание позиций. Он стремился использовать слабость в расположении белых частей и нанести удар по их уязвимым участкам.
Вражеские подразделения действовали не вполне согласованно. Между отдельными группами возникали промежутки, а продвижение частей на разных направлениях не всегда было скоординировано. В пересечённой местности это имело решающее значение.
Повстанцы начали менять положение своих подразделений. Одни продолжали сдерживать наступление, другие готовились к манёвру. Важнейшая роль отводилась коннице.
________________________________________
К полудню бой достиг особого напряжения.
Пехотинцы махновской армии постепенно отходили, и белые могли решить, что сопротивление противника сломлено. Однако отступление не означало полного поражения. Повстанцы стремились увлечь неприятеля вперёд, заставить его растянуть силы и потерять возможность быстро поддерживать передовые части.
В это время конные подразделения готовились к удару.
Виктор Руднев заметил движение всадников и повернулся к Андрею.
— Смотри внимательно. Если они сумеют обойти противника, положение изменится.
— А если не сумеют?
— Тогда нам придётся пробиваться с боем.
— Вы всегда так обнадёживаете?
— Я предпочитаю не обманывать.
Семён, лежавший рядом, поднял голову.
— Вот за это я его и не люблю. Ни одного утешительного слова.
Внезапно с фланга донёсся усилившийся гул. Сначала Андрей решил, что это очередная артиллерийская стрельба, но затем различил топот множества копыт.
Конница пошла в атаку.
Она ударила по белым подразделениям, оказавшимся в невыгодном положении. В условиях пересечённой местности внезапное появление всадников стало для противника серьёзной угрозой. Белые пытались перестроиться, но манёвр повстанцев нарушил их расположение.
Особенно тяжёлым оказался удар по одному из офицерских полков. Белые части понесли потери, начали отходить, и на отдельных участках их отступление превратилось в беспорядочное движение.
В повстанческих рядах раздались крики.
— Вперёд!
— Не останавливаться!
— За конницей!
Андрей поднялся и побежал вместе с товарищами. Он не видел всей картины боя. Перед ним были только дым, люди, выстрелы и земля, изрытая разрывами. Но он понимал, что происходящее отличается от прежнего отступления.
Теперь противник сам начал терять устойчивость.
________________________________________
Семён Кравец оказался среди тех, кто продвигался вперёд вместе с пехотными подразделениями.
— Андрей! — крикнул он. — Ты видишь, что творится?
— Вижу!
— Тогда скажи, почему мы раньше так не делали?
— Потому что раньше не было возможности!
— А теперь появилась! Надо было раньше её попросить!
Они двигались вдоль края лесного участка. Впереди несколько повстанцев пытались обойти группу белых, занявших позицию возле дороги. Началась перестрелка. Андрей упал за деревом, Семён укрылся за телегой, оставленной на обочине.
— Слушай, — сказал Семён, — если мы сегодня выберемся, я больше никогда не буду жаловаться на плохую погоду.
— Ты это уже говорил.
— Значит, сегодня повторяю официально.
В этот момент неподалёку упал раненый. Андрей бросился к нему, но Виктор Руднев схватил его за плечо.
— Не сейчас! Там открытое место!
— Он же ранен!
— Я вижу. Подожди, пока огонь ослабнет.
Андрей с трудом сдержался. Он видел, как человек пытается подняться, снова падает и зовёт на помощь.
Когда стрельба на участке немного стихла, они вместе с Виктором добрались до раненого и оттащили его в укрытие. Это был молодой повстанец, почти мальчишка. Он был бледен, но оставался в сознании.
— Не оставляйте меня, — прошептал он.
— Не оставим, — сказал Андрей.
Виктор осмотрел рану.
— Нужно передать его медикам.
— А если не успеем?
— Успеем, если не будем терять время.
Семён поднял винтовку.
— Я прикрою. Только вы там не задерживайтесь. У меня, как выяснилось, талант охранять чужие жизни.
Андрей и Виктор потащили раненого к ближайшему укрытию.
________________________________________
Перелом наступил не в одну минуту.
Бой продолжался, и отдельные белые подразделения ещё сопротивлялись. Однако их первоначальное преимущество постепенно исчезало. Пехота, кавалерия и пулемётные расчёты действовали уже не так согласованно, как в начале сражения.
Махновцы, напротив, сумели воспользоваться изменением обстановки. Они усиливали давление на участках, где белые теряли связь между подразделениями, и продолжали продвигаться вперёд.
К вечеру сопротивление противника на ряде направлений было сломлено. Белые части начали отходить, оставляя оружие, боеприпасы и снаряжение. Часть солдат попала в плен, некоторые подразделения были рассеяны.
Победа досталась повстанцам дорогой ценой.
На поле боя оставались убитые и раненые. В селениях вокруг Перегоновки люди искали родных, собирали тела, пытались найти среди незнакомых лиц тех, кого ждали дома.
Мария, находившаяся в составе медицинской службы, работала почти без остановки. Её руки были в крови, одежда пропиталась запахом лекарств, дыма и сырой земли. Она принимала раненых, распределяла их по повозкам, помогала санитаркам.
Когда Андрей появился возле медицинского пункта, она сначала не узнала его.
— Андрей?
Он подошёл ближе.
— Я жив.
Мария коснулась его лица, словно хотела убедиться, что перед ней действительно он.
— Ты ранен?
— Нет. Только устал.
— Сядь.
— Мне нужно помочь.
— Сядь, Андрей.
Он послушался.
Мария осмотрела его руки, плечи, лицо. Потом осторожно обняла.
— Я думала, что больше тебя не увижу.
— Я тоже иногда так думал.
— Не говори этого.
Он хотел улыбнуться, но не смог. Впервые за много дней он почувствовал, насколько сильно устал.
________________________________________
После боя повстанцы обнаружили значительное количество оставленного противником вооружения и боеприпасов. Среди трофеев были орудия и пулемёты. Для армии, которая в последние недели испытывала острый недостаток боеприпасов, это имело огромное значение.
Но главной добычей стала не техника.
Махновская армия получила возможность вырваться из окружения и двинуться на восток, в районы, где ещё сохранялись её связи и поддержка крестьянского населения.
В последующие дни движение повстанцев приобрело стремительный характер. Отдельные колонны направлялись в разные стороны, занимая населённые пункты, разрушая коммуникации белых и поднимая на борьбу местные отряды.
Махно не стал задерживаться у Перегоновки. Он понимал, что противник скоро попытается восстановить положение, а потому необходимо было использовать возникшее замешательство.
— Теперь главное — не дать им опомниться, — говорил он командирам. — Они рассчитывали уничтожить нас здесь. Мы должны заставить их защищаться на своей территории.
— Люди устали, Батька, — заметил один из командиров.
— Знаю. Но сейчас нельзя останавливаться надолго. Если мы дадим белым время, они снова соберут силы.
________________________________________
В ближайшие дни повстанческие колонны двигались по нескольким направлениям.
На их пути возникали белые гарнизоны, склады, железнодорожные станции и небольшие военные подразделения. Там, где противник не успевал организовать оборону, махновцы захватывали оружие и продовольствие. В других местах происходили тяжёлые столкновения.
Новости о победе под Перегоновкой распространялись быстрее, чем сама армия. В деревнях говорили, что Махно прорвал окружение, разгромил белых и снова идёт домой. Крестьяне выходили встречать повстанцев, приносили хлеб, молоко, воду, иногда приводили коней.
Но вместе с радостью возвращались и старые опасения. Люди знали: вслед за повстанцами могут прийти белые, а за белыми — красные. Каждая новая армия приносила собственные приказы, собственные требования и собственное представление о том, как должны жить крестьяне.
Семён Кравец, услышав, как один старик назвал махновцев освободителями, остановился.
— Дедушка, не торопитесь с громкими словами. Мы пока только приехали.
— А кто же вы тогда?
— Люди, которым тоже хочется домой.
Старик посмотрел на него внимательно.
— А домой вас когда отпустят?
Семён хотел пошутить, но промолчал.
________________________________________
Через несколько дней Андрей вместе с Виктором Рудневым и Семёном оказался в небольшой деревне, где повстанцы остановились на короткий отдых.
Хозяева вынесли хлеб, картошку и кувшин молока. Люди были рады видеть вооружённых всадников, но в их глазах оставалась настороженность.
— Белые отсюда ушли вчера, — рассказывал крестьянин. — Забрали лошадей, зерно, двух парней увели. Сказали, что будут служить добровольцами.
— А куда увели? — спросил Андрей.
— Не знаем. Может, в сторону Елисаветграда.
Виктор нахмурился.
— Нужно передать сведения командованию.
— Передадим, — сказал Андрей.
Семён сел на скамью и взял кусок хлеба.
— А теперь, хозяин, скажите честно: если мы уйдём, вы будете нас ждать?
Крестьянин усмехнулся без веселья.
— Мы уже никого не ждём. Мы только надеемся, что нас оставят в покое.
Семён медленно положил хлеб на стол.
— Вот это, братцы, и есть самая большая беда нашей революции. Люди уже не просят свободы. Они просят, чтобы их просто оставили жить.
Вечером Андрей долго думал над этими словами. Он вспомнил Марию, её разговоры о раненых, старика у разрушенной хаты, людей, которые встречали каждую новую армию с надеждой и страхом.
Махно победил под Перегоновкой. Но что означала эта победа для тех, кто жил в деревнях, через которые проходила война?
Вопрос оставался открытым.
________________________________________
Когда армия приблизилась к родным районам махновского движения, настроение бойцов заметно изменилось. Люди узнавали дороги, названия сёл, знакомые балки и переправы. Некоторые пытались найти родственников, другие спрашивали о своих домах.
Махно тоже возвращался в знакомые края, но теперь он возвращался не просто как человек, покинувший Гуляйполе. Он возвращался во главе армии, которая пережила окружение, тяжёлое отступление и крупное сражение.
Победа под Перегоновкой стала поворотным моментом. Она позволила махновцам перейти от спасения собственных сил к широкому наступлению в тылу белых. Вскоре повстанческие отряды заняли ряд важных населённых пунктов, а местные крестьянские выступления стали усиливать давление на войска Деникина.
Но вместе с успехом возрастала и опасность.
Армия быстро увеличивалась. В неё вливались новые люди, иногда целые отряды. Вместе с ними приходили оружие, боеприпасы и боевой опыт, но также — старые счёты, личные амбиции и желание расправиться с теми, кого считали врагами.
Махно снова оказался перед прежней проблемой: как удержать армию от превращения в силу, которая будет жить собственными интересами, забыв о людях, ради которых когда-то поднялась на борьбу.
Он понимал, что победить белых недостаточно. Нужно ещё не стать тем, против кого начиналась революция.
________________________________________
Поздним вечером Андрей сидел у костра вместе с Марией, Семёном и Виктором.
Мария наконец смогла отдохнуть. Она держала в руках кружку горячего чая и смотрела на огонь.
— Сегодня я впервые за долгое время не слышу выстрелов, — сказала она.
— Значит, праздник, — ответил Семён. — Предлагаю отметить его ужином. Если найдётся ужин.
— А если не найдётся? — спросил Андрей.
— Тогда отметим воспоминанием об ужине. Это дешевле, хотя и менее питательно.
Виктор улыбнулся.
— Ты никогда не изменишься.
— Надеюсь. В нашем деле постоянство — редкая добродетель.
Мария посмотрела на Андрея.
— Ты думаешь, теперь всё изменится?
— Не знаю.
— Ты всегда отвечаешь так.
— Потому что теперь я действительно не знаю.
Она положила ладонь на его руку.
— Тогда хотя бы будем надеяться.
Андрей посмотрел на огонь. В его памяти снова возникли Перегоновка, грохот артиллерии, топот конницы, лица раненых и люди, которые после боя искали своих близких.
Победа вернула махновцам дорогу на восток. Она дала им возможность снова наступать и заставила белое командование считаться с повстанческой армией как с серьёзной военной силой.
Но впереди их ждало ещё множество испытаний.
Деникин не собирался отказываться от борьбы. Большевики не собирались мириться с независимостью махновского движения. А украинские национальные силы, с которыми недавно было заключено соглашение, оставались политическими противниками анархистов.
Война продолжалась, и теперь она вступала в новую фазу.
Нестор Махно возвращался в степь не побеждённым беглецом, а командиром армии, которая сумела вырваться из окружения и нанести противнику тяжёлый удар.
Однако чем выше поднималась его военная слава, тем острее становился главный вопрос: сможет ли человек, отвергавший власть над людьми, удержаться от того, чтобы самому стать властью?
Ответа пока не было.
Глава двадцать первая. Возвращение в степь
Победа под Перегоновкой ещё не успела стать легендой, а махновская армия уже исчезла с прежних позиций.
Белое командование ожидало, что после тяжёлого сражения повстанцы остановятся, займутся сбором раненых, приведут в порядок обозы и хотя бы на несколько дней утратят способность к активным действиям. Но Махно прекрасно понимал: именно сейчас нельзя давать противнику передышку. Пока белые выясняли, куда направились основные силы повстанцев, те уже двигались на восток.
Армия разделилась на несколько крупных колонн. Каждая получила своё направление, но общая задача оставалась единой: стремительно пройти через тылы противника, занять важные узлы и не позволить белым восстановить управление на огромной территории.
Это была уже не обычная партизанская война. Махновцы превратились в подвижную силу, способную за короткое время появиться там, где их никто не ожидал.
Виктор Белаш понимал, насколько рискованным был этот манёвр. Колонны могли потерять связь друг с другом, попасть под удары отдельных белых частей, столкнуться с нехваткой продовольствия и боеприпасов. Но остановиться означало снова оказаться в положении окружённых.
— Держать связь между колоннами, — распорядился он. — Разведку высылать вперёд. Не задерживаться у станций без необходимости. И никаких самовольных операций, пока не поступит распоряжение штаба.
Семён Кравец, услышав последнюю фразу, повернулся к Андрею:
— Ты слышал? Никаких самовольных операций. Придётся теперь даже обедать по приказу.
— Если будешь продолжать, тебе прикажут молчать.
— Вот этого я и опасаюсь. Молчание — самое тяжёлое испытание для человека, который привык говорить правду.
________________________________________
Дорога на восток оказалась стремительной и изнурительной.
Колонны проходили через населённые пункты, где ещё не успели разобраться, кто именно победил под Перегоновкой и где теперь находится армия Махно. В некоторых сёлах повстанцев встречали с радостью. В других жители прятались по домам, опасаясь очередной смены власти.
Махновцы занимали склады, собирали продовольствие, проверяли железнодорожные станции и старались перерезать пути сообщения, которыми могли воспользоваться белые. Важнейшим преимуществом оставалась неожиданность. Противник не успевал понять, где находится главная колонна и в каком направлении следует ожидать следующего удара.
В разных источниках маршруты и даты продвижения описаны неодинаково. По одной из реконструкций, уже 28 сентября отдельные колонны заняли Долинскую, Кривой Рог и Никополь, а на следующий день повстанцы вышли к Кичкасскому мосту и Александровску. Другие свидетельства относят прибытие главных сил к Александровску к началу октября. Но общая картина ясна: армия двигалась необычайно быстро, и белое командование теряло контроль над значительной частью юга Украины.
Андрей шёл в центральной колонне. Иногда ему казалось, что они не едут и не идут, а словно катятся по степи вместе с ветром. Тачанки сменяли одна другую, всадники появлялись на дорогах и исчезали за холмами, обозы растягивались на большие расстояния.
На привалах люди падали на землю, не снимая сапог. Лошади требовали отдыха. Но едва поступало новое распоряжение, движение возобновлялось.
— Я начинаю подозревать, — сказал Семён, сидя на борту телеги, — что наша армия решила обогнать собственную усталость.
— И что из этого выйдет? — спросил Андрей.
— Пока неизвестно. Но если мы будем двигаться такими темпами, скоро устанет даже неприятель, наблюдая за нами.
Виктор Руднев, ехавший рядом, заметил:
— Не забывайте, что быстрый марш имеет свою цену. Лошади не железные. Люди тоже.
— А я всегда говорил, что человек — существо несовершенное, — ответил Семён. — Вот лошадь, например, гораздо надёжнее. Правда, она не умеет читать приказы, зато иногда лучше понимает, куда идти.
________________________________________
В одном из небольших селений центральная колонна задержалась на несколько часов. Там находились люди, которые сообщили Махно важные сведения о белых частях и состоянии дорог.
Среди встречавших оказался старый крестьянин, узнавший одного из повстанцев.
— Вы от Батьки? — спросил он.
— От него.
— Так он жив?
— Жив.
Старик перекрестился.
— А мы уж думали, что белые его достали.
— Не дождались, — ответил повстанец.
— А теперь что будет?
— Теперь будем освобождать землю.
Старик покачал головой.
— Землю освобождают уже третий год. А хлеба всё меньше.
Эти слова передали в штаб. Махно выслушал крестьянина и спросил, что произошло в деревне за последние недели.
Старик рассказал о реквизициях, поборах и наказаниях. Белые требовали возвращения имущества прежним владельцам, забирали лошадей и зерно, угрожали тем, кто не желал исполнять распоряжения. Некоторые крестьяне бежали в соседние сёла, другие прятали продовольствие.
Махно слушал внимательно.
— Люди устали, — сказал он наконец. — Им нужна не очередная армия с новыми приказами. Им нужно, чтобы их оставили в покое.
— Так и оставьте, Батька, — ответил старик. — Только вы ведь тоже с оружием пришли.
Махно не сразу нашёлся с ответом.
— Оружие пока необходимо, дедушка. Иначе нас не услышат те, кто приходит сюда с пушками.
Старик посмотрел на него.
— Главное, чтобы вы сами потом не забыли, зачем его носите.
________________________________________
В начале октября повстанческие части вышли к Александровску.
Для Махно это был не просто очередной город на пути. Александровск находился в важном стратегическом районе, у переправ через Днепр и железнодорожных коммуникаций. Контроль над ним открывал новые возможности для движения на юг и восток.
В городе ощущалось напряжение. Одни жители надеялись, что с приходом повстанцев прекратятся белые реквизиции. Другие боялись новых столкновений. Рабочие и железнодорожники внимательно следили за происходящим.
На улицах появлялись повстанческие патрули. Проверялись склады и административные помещения. Военные коменданты получали распоряжения не допускать самовольных обысков и грабежей.
Но удержать порядок оказалось непросто.
К одному из домов подошли несколько вооружённых повстанцев. Хозяин, увидев их, вышел на крыльцо.
— Что вам нужно?
— Проверить помещение.
— Уже проверяли. Вчера белые приходили.
— Теперь мы пришли.
— А завтра кто придёт?
Один из бойцов раздражённо ответил:
— Не задавай лишних вопросов.
Виктор Руднев, оказавшийся поблизости, вмешался:
— Если есть приказ на обыск, предъявите его. Если нет, не трогайте людей.
— А вы кто такой, чтобы нам указывать?
— Человек, который ещё помнит, что оружие не даёт права на чужое имущество.
Повстанцы недовольно переглянулись, но отошли.
Андрей, наблюдавший за сценой, спросил:
— Вы думаете, такие случаи можно остановить?
— Все случаи не остановишь, — ответил Виктор. — Но если перестать пытаться, тогда армия действительно станет опаснее любого противника.
Семён подошёл к ним и оглядел улицу.
— Вот поэтому я и не люблю победы. Пока мы проигрываем, все думают, как выжить. А стоит победить, некоторые сразу начинают думать, что им теперь всё можно.
________________________________________
Вскоре в Александровске стали появляться новые люди. К повстанцам присоединялись рабочие, крестьяне, бывшие красноармейцы и солдаты, покинувшие белые части. Некоторые приходили целыми группами.
Армия росла быстро, но её увеличение не означало автоматического укрепления.
Вместе с новыми бойцами приходили люди, которые не знали махновских порядков, не разделяли анархистских убеждений и зачастую имели собственные представления о военной дисциплине. Среди них встречались опытные солдаты, но были и случайные попутчики, для которых война стала способом добыть оружие, продовольствие или власть над соседями.
В штабе обсуждали, как распределить пополнение.
— Нельзя принимать всех без разбора, — говорил Белаш. — Нам нужны люди, но не всякий вооружённый человек становится повстанцем.
— А кто будет определять, достоин ли он вступить в армию? — спросил один из анархистов.
— Командиры и сами подразделения. Иначе мы не сможем отвечать за происходящее.
— Получается, опять создаём начальство.
— Получается, пытаемся не превратить армию в толпу.
Махно выслушал спор.
— Принимать людей можно, — сказал он. — Но каждый должен понимать, за что он воюет. Мы не собираемся создавать армию ради одной только победы. Если человек пришёл сюда грабить, пусть уходит. Если пришёл мстить без разбора, ему не место среди нас. И если командир считает, что ему дозволено всё, он тоже должен уйти.
— А если не уйдёт? — спросил один из присутствующих.
Махно посмотрел на него.
— Тогда придётся отвечать за это всем движением.
________________________________________
Мария прибыла в Александровск вместе с медицинским персоналом. В городе было много раненых, а некоторые помещения ещё не успели привести в порядок после боёв и смены властей.
Она сразу включилась в работу.
В один из дней к ней привезли пожилого рабочего с тяжёлой раной. Он оказался железнодорожником, который во время белого отступления пытался помочь товарищам убрать повреждённые вагоны с путей.
— Я думал, что война меня уже не достанет, — сказал он, когда Мария закончила перевязку.
— Война никого не спрашивает, — ответила она.
— Вот именно. Я всю жизнь работал на железной дороге. Мне бы только поезда водить, а не смотреть, кто сегодня хозяин станции.
— Когда-нибудь вы снова будете заниматься своей работой.
Старик усмехнулся.
— Вы молодая, потому и верите в такие вещи.
Мария не стала спорить.
Вечером она встретилась с Андреем. Он выглядел измученным, но настроение у него было лучше, чем в последние недели.
— Город наш? — спросил он, заметив её улыбку.
— А ты уже решил, что он чей-то?
— Ну, мы же здесь стоим.
— Сегодня стоите вы. Завтра могут прийти другие.
Андрей задумался.
— Ты всегда находишь способ испортить радость.
— Я не хочу портить. Я просто не хочу, чтобы ты путал победу с окончанием войны.
Он посмотрел на неё.
— А если война когда-нибудь закончится?
— Тогда я хочу увидеть тебя без оружия.
— А если я не смогу?
Мария помолчала.
— Тогда, Андрей, нам обоим придётся научиться жить с тем, что она сделала с нами.
________________________________________
Между тем наступление повстанцев продолжалось.
Отдельные колонны действовали на значительном удалении друг от друга. Северная группа продвигалась через районы Елисаветграда, Новоархангельска и дальше на восток. Южная колонна двигалась через Долинскую, Кривой Рог, Никополь и другие населённые пункты. Центральные силы направлялись к Александровску и Гуляйполю.
Такое разделение позволяло охватывать большую территорию, но создавало и новые проблемы. Между колоннами могли возникать разрывы, командиры иногда принимали самостоятельные решения, не дожидаясь согласования со штабом.
Особенно опасной стала ситуация с северной колонной, которой командовал Калашников. В районе Елисаветграда произошли столкновения с белыми. Затем часть сил, вопреки первоначальному замыслу, направилась к Кривому Рогу и заняла город.
В штабе Махно это вызвало недовольство.
— Если каждый командир будет выбирать собственную цель, мы потеряем управление, — сказал Белаш.
— Но иногда самостоятельность спасает положение, — возразил один из повстанцев.
— Самостоятельность — не то же самое, что самоуправство.
Махно провёл рукой по лицу.
— Нам нужна армия, которая умеет действовать без постоянного приказа из штаба, но понимает общую задачу. Это трудно. Однако другого пути у нас нет.
Он понимал, что рост армии делает прежние методы управления всё менее надёжными. Пока отряды были небольшими, личного авторитета командиров и общего доверия часто хватало. Теперь же речь шла о десятках тысяч вооружённых людей, разбросанных на огромной территории.
Свободное движение постепенно приобретало черты настоящей военной организации. И чем сильнее оно становилось, тем больше напоминало ту систему, от которой когда-то стремилось освободиться.
________________________________________
В Гуляйполе известие о возвращении Махно встретили с особым волнением.
Местные жители уже знали о Перегоновке. По деревням ходили рассказы о том, как повстанцы вырвались из окружения, разгромили белые части и теперь возвращались домой.
Одни встречали их с радостью. Другие относились осторожно. Слишком много раз за последние годы люди видели, как победители приходят с обещаниями, а затем начинают требовать хлеб, лошадей и новых рекрутов.
Когда Андрей впервые увидел знакомые окрестности, он испытал странное чувство. Всё вокруг казалось прежним: дороги, поля, деревья, крыши хат. Но люди изменились. Их лица стали старше, движения — осторожнее.
Он остановился у старого колодца, возле которого когда-то разговаривал с Марией.
— Узнаёшь? — спросил Семён.
— Конечно.
— А я вот не узнаю. В прошлый раз тут была лавка. Теперь её нет.
— Сгорела?
— Не знаю. Может, хозяин решил, что торговля в такие времена — занятие слишком опасное. Хотя, по правде сказать, я бы на его месте тоже закрылся.
Андрей посмотрел на знакомую улицу.
— Столько всего произошло.
Семён снял шапку и провёл ладонью по волосам.
— Да. И самое неприятное, что всё это ещё не закончилось.
________________________________________
Вскоре Махно прибыл в родные места. Его возвращение стало важным событием для всего движения. После месяцев отступления, потери Гуляйполя и разрыва с большевиками повстанческая армия вновь оказалась в центре событий.
Но теперь это была уже не прежняя армия.
Она стала многочисленнее, лучше вооружена и опытнее. Её отряды действовали на огромной территории, занимали города, перехватывали железнодорожные линии и нарушали снабжение белых. Крестьянские выступления в тылу Деникина усиливали общую нестабильность.
В то же время движение столкнулось с опасностью, которую нельзя было победить одним удачным сражением.
Слишком быстро росла его военная мощь. Слишком много людей приходило под знамёна Махно по разным причинам. Слишком велико было искушение использовать оружие не только против внешнего врага, но и для решения местных конфликтов, личных счётов и споров о собственности.
Однажды вечером Андрей встретил Махно возле штаба. Тот разговаривал с несколькими крестьянами, внимательно слушая их жалобы. Один из них рассказывал о том, что повстанцы из соседнего отряда забрали у него лошадь.
Махно нахмурился.
— Кто приказал?
— Не знаю, Батька. Сказали, что для армии.
— Для какой армии? Для нашей?
Крестьянин кивнул.
Махно повернулся к сопровождавшему его командиру.
— Разберитесь. Если лошадь забрали без необходимости и без согласия хозяина, её нужно вернуть. Мы не для того сюда пришли, чтобы повторять белые порядки.
Когда крестьяне ушли, Андрей сказал:
— Таких случаев, наверное, будет много.
— Будет, — ответил Махно.
— А если не удастся всё контролировать?
Махно посмотрел на него.
— Тогда люди перестанут нам верить. А без их доверия наша армия долго не продержится.
Андрей хотел задать ещё один вопрос, но Махно уже направился к штабу.
________________________________________
Вечером четверо друзей собрались у Марии. Она приготовила нехитрый ужин, и на несколько часов им удалось почувствовать себя обычными людьми, а не участниками бесконечной войны.
Семён рассказывал, как в одном из сёл его приняли за торговца и пытались купить у него сапоги, которые он сам получил в обмен на старую шинель.
— Я объяснил, что сапоги не продаются, потому что они мне дороги как память.
— О чём память? — спросила Мария.
— О том, что я когда-то был человеком в приличной обуви.
Виктор усмехнулся.
— А потом?
— Потом выяснилось, что покупатель был умнее меня и предложил мне хлеб. Я согласился. Так что торговля состоялась, хотя я и не планировал.
Андрей смеялся вместе с ними, но в какой-то момент замолчал.
— Что с тобой? — спросила Мария.
— Думаю о том, что мы вернулись домой, а дом уже не тот.
— Дом тот же, — ответила она. — Это мы другие.
Виктор посмотрел на огонь в печи.
— Война меняет не только людей. Она меняет отношения между ними. После такого трудно снова жить, будто ничего не произошло.
Семён поднял кружку.
— Предлагаю выпить за то, чтобы однажды мы смогли спорить о пустяках, а не о том, кто сегодня придёт нас убивать.
— За это, — сказал Андрей.
Мария тоже подняла кружку.
За окном было тихо. Но тишина оставалась обманчивой.
Впереди махновцев ждали новые сражения, борьба за города и попытки построить собственный порядок на территориях, которые они контролировали. Осенью 1919 года их влияние достигнет невиданного прежде размаха. Они смогут занять Александровск, Бердянск, Мелитополь, Мариуполь и Екатеринослав, а белые будут вынуждены перебрасывать силы с других направлений.
Но вместе с ростом влияния будет усиливаться и противоречие между идеалом свободного самоуправления и реальностью армии, которая нуждалась в приказах, дисциплине и власти командиров.
Махно вернулся в степь.
Теперь ему предстояло выяснить, можно ли не только победить тех, кто стремится управлять людьми, но и самому не стать одним из них.
Глава двадцать вторая. Города без хозяев
Осень 1919 года выдалась на юге Украины тревожной и необыкновенно щедрой одновременно. Степь уже убрала с полей последние золотистые колосья, ветер гонял по дорогам сухую пыль, а в садах тяжело осыпались яблоки и груши. Казалось, сама природа пыталась напомнить людям, что жизнь продолжается независимо от того, какие армии проходят через их сёла и какие знамена развеваются над городами.
Но людям было не до урожая. Они слишком хорошо знали цену очередному приходу вооружённых людей.
За последние два года здесь побывали германские и австро-венгерские солдаты, отряды гетмана, петлюровцы, красноармейцы, белогвардейцы, различные атаманы и бесчисленные вооружённые формирования, которые появлялись внезапно, требовали продовольствие, лошадей, фураж, деньги, а затем исчезали, оставляя после себя страх, долги и новые могилы.
Теперь на дорогах двигалась армия Махно.
Она возвращалась после тяжёлых боёв с Деникиным, и её появление воспринималось по-разному. Для одних это было возвращение своих, для других — приход очередной военной силы, от которой неизвестно чего ожидать. Впрочем, даже те, кто приветствовал махновцев, понимали: освободить город от белых гораздо легче, чем сделать так, чтобы в нём снова можно было спокойно жить.
В Александровске, Бердянске, Мелитополе и других городах юга начиналась новая глава гражданской войны. Махновское движение достигло невиданного размаха, но вместе с численностью армии росли и трудности. Одно дело — вести людей в бой, другое — управлять территориями, где жили десятки тысяч людей с разными убеждениями, интересами и представлениями о справедливости.
Махно прекрасно понимал эту разницу, хотя далеко не всегда находил для неё удовлетворительный ответ.
В штабе, разместившемся в одном из городских зданий, шёл очередной спор. На столе лежала карта, рядом стояли несколько керосиновых ламп, а у стены, прислонившись к шкафу, дремал Семён Кравец. Он утверждал, что умеет спать стоя, поскольку в его ремесленной молодости приходилось работать в таких условиях, что даже стул считался роскошью.
— Ты опять спишь? — спросил Андрей, проходя мимо.
— Не сплю, а размышляю с закрытыми глазами.
— О чём?
— О том, почему у нас революция всё время происходит ночью. Днём люди работают, а ночью им объясняют, как правильно жить.
Андрей усмехнулся, но тут же посерьёзнел. В городе было неспокойно. На улицах стояли вооружённые патрули, возле складов толпились люди, а в нескольких кварталах от штаба уже второй день не работала пекарня.
— Мария просила передать, что в больнице не хватает бинтов и лекарств, — сказал он. — Раненых привезли больше, чем ожидали.
— А продовольствие? — спросил Семён, открыв один глаз.
— Тоже проблема.
— Тогда революция у нас, выходит, без хлеба и бинтов. Не самый удачный способ завоевать сердца народа.
В этот момент вошёл Виктор Руднев. Бывший офицер держался по-прежнему сдержанно, но в последние месяцы всё чаще принимал участие в обсуждениях военных и организационных вопросов. Он не разделял многих анархистских представлений, однако признавал, что армия, не умеющая организоваться, обречена на поражение.
— На складе обнаружили самовольную выдачу муки, — сообщил он. — Несколько бойцов решили, что раз город освобождён, то теперь можно брать всё необходимое без распоряжения.
— Кто разрешил? — резко спросил Андрей.
— Никто. В этом и заключается проблема.
Семён оттолкнулся от шкафа и выпрямился.
— Вот и началось. Только вчера говорили, что мы освободили людей от хозяев, а сегодня каждый сам себе хозяин. Скоро один будет брать муку, другой — сапоги, третий — чужую жену. И все станут уверять, что действуют во имя свободы.
— Не шути, Семён, — сказал Виктор. — Здесь не до шуток.
— Я и не шучу. Я предупреждаю. Когда человек получает винтовку, ему иногда кажется, что вместе с ней ему выдали право на всё.
В комнате стало тихо.
Махно вошёл неожиданно, без обычной для военного начальника торжественности. Он был утомлён, но сохранял ту внутреннюю напряжённость, которая заставляла окружающих сразу обращать на него внимание.
— Что случилось?
Виктор доложил о складе. Махно выслушал его, затем посмотрел на Андрея.
— Люди жалуются?
— Уже жалуются. Некоторые говорят, что при белых было плохо, но теперь они не знают, чего ждать от наших.
Махно нахмурился.
— Наших? А кто такие наши? Те, кто носит наши знаки, или те, кто живёт здесь и работает?
Он подошёл к столу, развернул карту и несколько секунд смотрел на неё.
— Мы не для того изгоняли помещиков и белых, чтобы теперь самим становиться помещиками. Ни один боец не имеет права считать город своей добычей.
— Тогда нужно издать приказ, — заметил Виктор.
— Приказов у нас и так хватает.
— Без приказа не будет порядка.
— А с одними приказами не будет свободы.
Виктор не стал спорить. Он знал, что этот разговор не закончится простым решением. Махно хотел удержать движение от превращения в обычную армию с привычной системой подчинения, но одновременно требовал дисциплины, без которой невозможно было воевать и защищать население.
Это противоречие становилось всё заметнее.
________________________________________
В городской больнице Мария Черненко работала почти без отдыха. Помещение, прежде служившее обычной лечебницей, теперь было переполнено. На койках лежали красноармейцы, махновцы, мирные жители, раненые из соседних сёл. Некоторых привозили без документов, других — без имён, а иногда вместе с человеком доставляли лишь клочок бумаги, на котором дрожащей рукой было написано несколько слов.
Мария давно перестала спрашивать, под каким знаменем воевал тот или иной раненый. Для неё существовали только боль, температура, кровотечение и необходимость помочь человеку дожить до утра.
Когда Андрей вошёл, она перевязывала руку молодому бойцу.
— Ты опять пришёл с плохими новостями? — спросила она, не поднимая головы.
— На этот раз с хорошими. Нам обещали доставить медикаменты.
— Обещали — это ещё не доставили.
— Виктор занимается вопросом.
— Тогда, возможно, что-нибудь получится.
Андрей хотел ответить, но заметил, что Мария выглядит значительно старше, чем несколько месяцев назад. Не по годам, а по выражению лица. В её глазах появилось то спокойствие, которое иногда приходит к человеку после того, как он слишком часто видел чужое страдание.
— Ты почти не спишь, — сказал он.
— А ты почти не бываешь дома.
— Я служу.
— Я тоже.
Она закончила перевязку и попросила помощницу отнести больному воду. Только после этого повернулась к Андрею.
— Знаешь, что меня больше всего пугает? Не то, что война продолжается. Я уже поняла, что она не закончится от наших желаний. Меня пугает, что люди привыкают к ней. Привыкают к выстрелам, к похоронам, к тому, что можно отнять чужое, потому что у тебя оружие. А потом уже не замечают, как сами становятся похожими на тех, против кого вчера воевали.
— Не все такие.
— Конечно, не все. Но достаточно нескольких, чтобы страх вернулся в целый город.
Андрей взял её руку.
— Я постараюсь, чтобы этого не произошло.
Мария посмотрела на него с лёгкой грустью.
— Ты можешь отвечать за себя, Андрей. Но не за всю армию.
Он не нашёлся что сказать.
________________________________________
На следующий день в одном из городских помещений состоялось собрание представителей рабочих, ремесленников, крестьян и махновского штаба. На повестке стояли вопросы продовольствия, охраны складов, работы железнодорожных мастерских и отношений между военными и гражданским населением.
Зал был заполнен. Люди говорили громко, перебивали друг друга, спорили и порой переходили на личности. Одни требовали немедленно восстановить снабжение, другие настаивали на создании местных органов самоуправления, третьи считали, что без сильной военной власти город снова захватят белые.
Махно сидел не во главе стола, а сбоку, внимательно слушая выступавших.
Поднялся пожилой рабочий.
— Мы не хотим возвращения помещиков. Не хотим, чтобы к нам пришли белые и снова начали распоряжаться нашей жизнью. Но и военных комиссаров не хотим. Мы хотим сами решать, как работать и как распределять то, что производим.
— А кто будет защищать город? — спросил молодой боец.
— Те, кто добровольно возьмёт на себя эту обязанность.
— А если не захотят?
— Тогда придётся искать другой способ.
— Вот именно, — вмешался Виктор Руднев. — Война не спрашивает, хотим мы или нет. Если у нас не будет организованной обороны, противник вернётся.
Рабочий посмотрел на него.
— Оборона нужна. Но зачем для обороны отнимать у людей право решать собственные дела?
Виктор не ответил сразу.
— Потому что иногда решения приходится принимать быстро. Пока вы будете спорить, противник может уже войти в город.
— А если вы будете решать всё за нас, чем вы отличаетесь от прежней власти?
В зале снова поднялся шум.
Махно поднял руку, и постепенно разговор стих.
— Товарищи, — произнёс он, — мы не должны подменять освобождение новой властью. Город не принадлежит ни штабу, ни отдельному отряду, ни одному человеку. Его жизнь должна определяться самими людьми. Но это не означает, что каждый может делать всё, что ему вздумается. Свобода не освобождает человека от ответственности.
Он говорил уверенно, однако понимал, что слова сами по себе не способны решить вопрос. Война требовала единого командования, а анархистские идеалы предполагали самоуправление и добровольное объединение. Между этими принципами лежала пропасть, которую невозможно было преодолеть одним собранием.
— Нам нужно, — продолжил Махно, — чтобы рабочие сами организовывали производство, крестьяне решали земельные вопросы, а население участвовало в охране своих городов. Армия должна защищать революцию, а не превращаться в хозяина над теми, ради кого она существует.
Кто-то в задних рядах одобрительно закричал. Другие молчали.
После собрания решения записали на бумаге. Предусматривалось усилить охрану складов, прекратить самовольные реквизиции, наладить снабжение больниц и привлечь представителей рабочих и местного населения к обсуждению городских дел.
Но самое трудное начиналось после того, как люди расходились по домам.
________________________________________
Вечером Семён Кравец сидел возле небольшого костра во дворе, где расположились несколько бойцов. Он чинил ремень и одновременно рассказывал историю о некоем атамане, который однажды потребовал от крестьянина десять пудов зерна, а после отказа пригрозил отнять всё хозяйство.
— И что же крестьянин? — спросил молодой боец.
— А крестьянин оказался философом. Сказал: «Атаман, ты можешь забрать зерно, можешь забрать корову, можешь даже забрать мой воз. Но если заберёшь ещё и мою совесть, то мне останется только прийти к тебе ночью и попросить её обратно».
Бойцы засмеялись.
— Атаман что ответил?
— Ничего. Он был неграмотный, поэтому философию не понял.
Смех постепенно стих. Один из бойцов, совсем молодой парень из соседнего села, спросил:
— Семён, а ты сам веришь, что когда-нибудь будет такая жизнь, как Махно говорит? Чтобы никто никому не приказывал?
Семён задумался.
— Я верю, что человек должен иметь право жить по своему разумению. Но знаешь, в чём беда? Даже когда никто не приказывает, всегда найдётся тот, кто захочет командовать. Иногда он делает это из жадности, иногда из страха, а иногда искренне считает, что лучше других знает, как им жить.
— Значит, ничего не получится?
— Почему? Получится. Только не за один день и не одной шашкой. Да и вообще, если бы свободу можно было добыть раз и навсегда, у нас давно бы все сидели по домам и выращивали подсолнухи.
Он поднял с земли кусок сухого дерева и подбросил его в огонь.
— А пока нам надо научиться хотя бы не делать того, за что мы сами ненавидели прежнюю власть.
________________________________________
В последующие недели махновское движение продолжало расширять своё влияние. В отдельных районах создавались местные органы самоуправления, проходили собрания, обсуждались вопросы снабжения и охраны. Рабочие и крестьяне пытались восстановить хозяйственную жизнь, насколько это позволяла военная обстановка.
Однако рядом с этими попытками существовали и совсем другие явления. Некоторые отряды жили по собственным правилам. Отдельные командиры превышали полномочия. Между военными и гражданскими возникали конфликты. В условиях постоянного перемещения фронта, нехватки продовольствия и оружия было трудно установить единые правила, которые соблюдались бы всеми.
Махно приходилось вмешиваться в подобные случаи. Иногда он наказывал виновных, иногда ограничивался предупреждениями, иногда его решения вызывали недовольство среди собственных командиров. Но даже самые суровые меры не могли мгновенно изменить привычки людей, которые несколько лет жили в атмосфере насилия и безнаказанности.
Однажды Андрей стал свидетелем того, как возле склада остановили троих вооружённых бойцов, пытавшихся вывезти несколько мешков муки без разрешения. Один из них заявил, что продукты нужны его отряду.
— А люди в больнице тоже твои враги? — спросил Андрей. — Там дети и раненые, которым нечего есть.
— У нас тоже люди.
— Тогда почему ты решил, что твои люди важнее остальных?
Боец не нашёл ответа. Его товарищи отвели глаза.
Вмешался Виктор Руднев. Он приказал вернуть мешки и доложить о случившемся командованию. На этот раз спор закончился без стрельбы.
Андрей долго думал о происшествии. Он понял, что свобода проверяется не тогда, когда человек борется с чужим насилием, а тогда, когда получает возможность применить силу сам.
________________________________________
Поздним вечером Махно остался в штабе один. На столе лежали донесения из разных районов, письма от местных представителей, сообщения о перемещениях белых частей и сведения о настроениях в армии.
Он снял фуражку, провёл рукой по волосам и долго смотрел на карту.
За последние месяцы он прошёл путь от окружённого повстанческого отряда до руководителя огромного военного движения. Его имя знали далеко за пределами родной степи. Одни называли его защитником крестьянской свободы, другие — опасным атаманом. Красные видели в нём то союзника, то противника. Белые считали его одним из наиболее опасных врагов. Крестьяне ждали от него защиты, а бойцы — побед.
Но кто ждал от него ответа на самый трудный вопрос?
Что делать после победы?
Можно было уничтожить старую власть, изгнать помещиков, разбить белые полки и заставить отступить красные части. Можно было провозгласить свободные советы, объявить о самостоятельности рабочих и крестьян, призвать людей к добровольному объединению. Но как сделать так, чтобы свобода не превратилась в право сильного? Как удержать огромную армию от произвола, не превращая её в обычную военную машину?
Махно понимал, что его движение оказалось перед испытанием, возможно, более сложным, чем все предыдущие сражения.
Война научила его побеждать противника. Но она не научила его строить мир.
Он взял карандаш и сделал несколько пометок на полях одного из донесений. Потом отложил его и подошёл к окну.
Город спал беспокойным сном. Где-то лаяли собаки, вдалеке грохнула повозка, на перекрёстке перекликались часовые. В одном из домов горел свет: вероятно, Мария снова работала в больнице. Махно знал, что за стенами штаба находятся люди, которым не нужны громкие лозунги. Им нужен хлеб, спокойная ночь, возможность растить детей и не бояться, что завтра к их дверям постучат вооружённые люди.
Он вспомнил слова, которые неоднократно слышал от крестьян: землю надо не обещать, а дать; свободу надо не провозглашать, а защищать.
Но защищать её приходилось оружием, а оружие неизбежно требовало подчинения.
В этом и заключалась трагедия его положения.
Он хотел, чтобы города обходились без хозяев. Однако всё чаще замечал, что люди ждут от него распоряжений, словно он и есть тот самый хозяин, против которого они когда-то восстали.
И, возможно, самое опасное заключалось в том, что со временем он сам начинал привыкать к этой роли.
За окном поднимался холодный ветер. Осень вступала в свои права, а вместе с ней приближалась новая зима, которая обещала быть не менее жестокой, чем предыдущие.
Махно ещё не знал, что впереди его движение ждёт новое столкновение с большевиками, что союз с ними снова окажется временным и что спор о свободе вскоре будет решаться не на собраниях, а на полях сражений.
Пока же города пытались жить без хозяев. И никто не мог поручиться, что им это удастся.
Глава двадцать третья. Съезд вольных людей
Александровск встретил осень 1919 года шумом железнодорожных составов, гулом мастерских и тревожным ожиданием перемен. Город, ещё недавно переходивший из рук в руки, теперь оказался в центре событий, которые могли определить судьбу всего махновского движения.
На улицах соседствовали люди в самых разных одеждах. Рабочие возвращались к заводским воротам, торговцы осторожно открывали лавки, крестьяне привозили на базар зерно и овощи. Военные патрули следили за порядком, а на перекрёстках то и дело появлялись всадники с донесениями.
Гражданская война не давала городу передышки. Даже когда на улицах становилось тихо, никто не мог быть уверен, что через несколько часов не раздастся стрельба.
Махно понимал, что военная победа ещё не означает политической победы. Его армия могла занять города, разбить белые части, освободить дороги и станции, но всё это не отвечало на вопрос, ради чего люди должны были продолжать борьбу.
Именно поэтому в конце октября в Александровске собрался съезд представителей махновского движения и местного населения.
О съездах говорили много, но относились к ним по-разному. Для одних это была возможность наконец высказаться, для других — опасная трата времени, когда фронт требовал новых людей, оружия и боеприпасов. Некоторые командиры считали, что в военное время решения должны приниматься быстро, а не после долгих обсуждений.
Семён Кравец придерживался собственного взгляда.
— Я за съезды, — объявил он Андрею, когда они проходили мимо здания, где готовились к заседаниям. — Только предлагаю сначала провести съезд по вопросу обеда.
— Ты опять голоден?
— Я всегда голоден. Но сегодня вопрос особенно важный. Если делегаты будут голодными, они могут принять неправильное решение. А потом окажется, что виновата революция.
Андрей засмеялся.
— Тебя бы в президиум.
— Нет уж. Я человек скромный. Мне достаточно быть председателем собственной тарелки.
________________________________________
В зале постепенно собирались делегаты. Среди них были крестьяне, рабочие, представители местных организаций, анархисты, военные и люди, которые пришли не столько поддержать какое-либо движение, сколько понять, что будет происходить дальше.
Разговоры шли одновременно на нескольких языках и наречиях. Кто-то говорил по-русски, кто-то по-украински, а многие переходили с одного языка на другой в зависимости от того, с кем беседовали.
В воздухе чувствовалось напряжение. Одни делегаты требовали немедленного решения земельного вопроса, другие говорили о восстановлении производства, третьи настаивали на создании свободных советов, независимых от партийных учреждений.
На заседаниях обсуждались не отвлечённые философские вопросы. За каждым предложением стояли реальные люди, их дома, поля, мастерские, семьи и страх перед возвращением прежних порядков.
Волин, один из наиболее известных анархистских деятелей движения, был связан с работой революционного военного совета и политической организацией махновцев. Его присутствие придавало дискуссиям особую значимость. Он принадлежал к тем людям, которые пытались соединить революционную теорию с практическими задачами огромного повстанческого движения.
Махно не стремился превращать съезд в торжественное собрание вокруг собственной персоны. Он появлялся на заседаниях, слушал выступавших, иногда вмешивался в спор, но понимал, что главное испытание для провозглашённой свободы заключается в возможности людей говорить и решать вопросы без обязательного согласия военного начальника.
Один из крестьянских делегатов поднялся с места.
— Мы воевали против помещиков. Мы не хотим, чтобы земля снова оказалась в руках тех, кто ничего на ней не выращивает. Но скажите нам, как будет устроена жизнь после войны? Кто решит, кому принадлежит поле? Кто будет отвечать за мельницу? Кто поможет бедной семье, если у неё нет лошади?
В зале зашумели.
— Земля должна принадлежать тем, кто её обрабатывает! — выкрикнул кто-то.
— А если крестьянин не может обработать большой участок? — возразил другой.
— Тогда пусть объединяется с соседями.
— А если не хочет?
Вопрос повис в воздухе.
Махно внимательно слушал. Он знал, что крестьянство не было единым целым. Одни хотели общинного хозяйства, другие мечтали о собственном участке, третьи надеялись вернуть землю, которую у них отняли в прежние годы. За общими словами о свободе скрывались разные представления о справедливости.
— Нельзя, — сказал он, поднявшись, — заставить человека стать свободным по приказу. Если мы начнём насильно объединять людей в хозяйства, то получим новую форму принуждения. Но если каждый будет думать только о своём участке, мы можем потерять то, что способно объединить нас перед общей опасностью.
Один из делегатов спросил:
— А кто будет следить, чтобы сильный не отнял землю у слабого?
— Сами люди. Их собрания, их советы, их общая ответственность.
— А если не справятся?
Махно не ответил сразу.
— Тогда нам придётся искать способ помочь им, не отнимая у них права решать собственные дела.
________________________________________
На следующий день обсуждение переместилось к вопросам промышленности и снабжения.
Рабочие говорили о разрушенных предприятиях, нехватке топлива, перебоях с железнодорожным сообщением и отсутствии необходимых материалов. Война нарушила привычные связи между городом и деревней. Заводы нуждались в продовольствии, деревня — в инструментах, обуви, керосине, ткани и других товарах, которые прежде поступали из городских мастерских и торговых центров.
Один из рабочих выступил особенно резко:
— Мы слышим красивые слова о свободном обмене. Но попробуйте объяснить их человеку, который пришёл домой и не нашёл там хлеба. Он спросит не о философии, а о том, где взять муку.
— Правильно спрашивает, — отозвался Семён, сидевший возле двери. — Философия философией, а борщ сам себя не сварит.
Несколько человек засмеялись.
— Товарищ, — строго заметил председательствующий, — здесь серьёзное обсуждение.
— Я тоже серьёзно. Особенно когда речь идёт о борще.
Андрей толкнул его локтем, призывая замолчать.
Но Семён уже получил удовольствие от произведённого эффекта и решил больше не вмешиваться.
Рабочие требовали, чтобы предприятия управлялись самими трудовыми коллективами, а не назначенными сверху чиновниками. Вопрос о том, как согласовать работу разных мастерских и заводов, оказался гораздо сложнее, чем казалось на первый взгляд.
Если каждый коллектив будет принимать решения самостоятельно, кто обеспечит общие поставки? Кто определит, какие предприятия должны в первую очередь производить оружие, а какие — сельскохозяйственные инструменты? Кто возьмёт на себя ответственность за железные дороги?
Съезд не мог дать окончательный ответ на все эти вопросы.
Но сам факт их обсуждения имел большое значение. Впервые за долгое время многие люди получили возможность говорить не только о том, как победить очередную армию, но и о том, какой должна стать жизнь после войны.
________________________________________
Вечером Андрей встретил Марию возле больницы. Она вышла на улицу ненадолго, чтобы подышать свежим воздухом. В руках у неё был небольшой свёрток с лекарствами.
— Как прошёл ваш съезд? — спросила она.
— Шумно. Спорили о земле, заводах, советах, снабжении.
— А о людях говорили?
— Конечно.
— Не о народе вообще, а о конкретных людях? О тех, кто потерял дом, о женщинах, оставшихся без мужей, о детях, которые не знают, где их родители?
Андрей задумался.
— Говорили о помощи населению.
— Это хорошо. Только я боюсь, что в больших собраниях иногда забывают о тех, ради кого всё это затевается.
Они пошли вдоль стены здания. На противоположной стороне улицы двое бойцов спорили с хозяином небольшой лавки. Андрей узнал одного из них и направился к ним.
— В чём дело?
— Он не хочет отдавать муку по требованию отряда, — ответил боец.
— А кто разрешил её требовать?
— Нам нужно продовольствие.
— Всем нужно. Покажи распоряжение.
Боец замялся.
— Распоряжения нет.
— Тогда разговаривай с хозяином как с человеком, а не как с побеждённым противником.
Мужчина за прилавком смотрел на Андрея настороженно.
— Я не отказываюсь помогать, — сказал он. — Но у меня семья. Если всё отдам, завтра мне нечего будет продавать и нечем кормить детей.
Андрей повернулся к бойцу.
— Вот тебе и ответ. Нужно искать другое решение.
Когда они отошли, Мария тихо сказала:
— Ты видишь, как быстро всё возвращается на круги своя? Ещё немного — и люди снова будут бояться открыть дверь.
— Мы стараемся это остановить.
— Стараться недостаточно, Андрей. Иногда нужно иметь мужество сказать «нет» своим товарищам.
Он посмотрел на неё.
— Ты думаешь, я не скажу?
— Я думаю, что именно тогда и выяснится, чего стоят наши убеждения.
________________________________________
Между тем на фронтах продолжались тяжёлые бои.
Белая армия Деникина, ещё недавно казавшаяся неудержимой, испытывала всё больше трудностей. Её коммуникации растягивались, снабжение нарушалось, а наступление Красной армии постепенно меняло положение на юге. Махновцы использовали подвижность своих частей, действовали на дорогах, станциях и в районах, где противнику было трудно сосредоточить крупные силы.
Особое значение имели железнодорожные узлы и промышленные центры. Их захват позволял контролировать перемещение войск и грузов, но удерживать такие пункты было непросто.
В штаб поступали донесения о боях, потерях, нехватке лошадей и боеприпасов. Одни отряды требовали подкреплений, другие жаловались на недостаток продовольствия. Командиры не всегда соглашались между собой, а иногда открыто спорили о том, какие направления считать главными.
Виктор Руднев изучал карту и всё чаще хмурился.
— Мы распыляем силы, — сказал он Андрею. — Слишком много задач. Нужно удерживать города, охранять железные дороги, прикрывать сёла и одновременно вести наступательные действия.
— Но если отступим, белые вернутся.
— Я не предлагаю отступать. Я предлагаю понять, что армия не может быть везде одновременно.
— А Махно?
— Он понимает это не хуже меня. Но у него есть ещё одна проблема.
— Какая?
Виктор посмотрел на него.
— Он должен одновременно быть вождём повстанцев и человеком, который отрицает саму идею власти.
Андрей задумался.
— Может быть, в этом и заключается его сила?
— Возможно. Но именно это может стать и его слабостью.
Виктор снова склонился над картой.
— Война не любит противоречий. Она заставляет выбирать. И чаще всего выбирает за тебя.
________________________________________
К концу октября разговоры о будущем постепенно уступали место новым тревожным сообщениям. В Екатеринославе менялась обстановка, белые части продолжали сопротивление, а Красная армия приближалась к районам, где находились махновские формирования.
Для большевистского руководства самостоятельное повстанческое движение представляло сложную проблему. В борьбе против Деникина махновцы были полезны, но их стремление к независимости от партийного и государственного контроля противоречило представлениям большевиков о централизованной власти.
Сторонники Махно, в свою очередь, опасались, что после победы над белыми Красная армия попытается установить в регионе собственный порядок, ликвидировав местные формы самоуправления.
Так возникало опасное соседство двух сил, которые могли сражаться против общего противника, но совершенно по-разному представляли себе будущее революции.
В один из вечеров Махно встретился с несколькими командирами и представителями революционного военного совета.
— Мы должны быть готовы к тому, что белые не исчезнут завтра, — сказал он. — Но нельзя забывать и о том, что после них придут другие претенденты на власть.
— Красные уже считают нас своими подчинёнными, — заметил один из присутствующих.
— Пока мы вместе воюем, они могут терпеть нашу самостоятельность. Но надолго ли?
Волин высказался осторожнее:
— Вопрос не только в отношениях с большевиками. Нам нужно укрепить собственную организацию. Без неё свободное движение рискует распасться на отдельные отряды, каждый из которых будет действовать по своему усмотрению.
— Значит, нужна дисциплина, — сказал Виктор Руднев.
— Дисциплина нужна, — ответил Махно. — Но не та, при которой человек становится безмолвным исполнителем чужой воли.
— А где проходит граница? — спросил Виктор.
Махно посмотрел на него.
— Вот эту границу мы и должны научиться проводить.
________________________________________
Поздно ночью Андрей возвращался через город. На площади уже почти никого не было. В одном окне горел свет, у здания железнодорожной станции стояла повозка, а на дальнем перекрёстке часовой неторопливо прохаживался с винтовкой.
Андрей остановился возле стены, на которой кто-то недавно написал крупными буквами:
«СВОБОДА — НЕ ПОДАРОК. ЕЁ НУЖНО ЗАЩИЩАТЬ».
Он долго смотрел на надпись.
Ему вспомнились слова Марии о конкретных людях, о детях и семьях, которым не нужны были ни съезды, ни громкие речи. Им хотелось просто жить.
Но разве можно было отказаться от борьбы, если прежняя власть могла вернуться? Разве можно было оставить людей без защиты, надеясь, что справедливость однажды возникнет сама собой?
Он пошёл дальше.
Впереди были новые сражения, новые союзы и новые разрывы. Махно ещё предстояло испытать, насколько прочным окажется его движение, когда исчезнет общий враг и вчерашние союзники начнут предъявлять друг другу требования.
Съезд в Александровске не решил всех вопросов. Возможно, это было невозможно в принципе. Но он показал, что за чёрными знамёнами и грохотом пулемётов существовала другая сторона махновской истории — попытка найти такую форму общественной жизни, в которой человек не становился бы собственностью государства, партии или военного начальника.
И всё же над этой попыткой уже сгущались тучи.
Свободу обсуждали в залах, а война продолжала решать судьбы людей на дорогах и станциях.
Впереди Махно ждал новый выбор, и на этот раз противоречие между его идеалами и военной необходимостью могло оказаться ещё болезненнее.
Глава двадцать четвёртая. Красные тени над городом
Екатеринослав встретил ноябрь сыростью, тяжёлым небом и тревожным гулом большого города, который слишком часто за последние два года менял хозяев. На улицах ещё можно было увидеть следы недавних боёв: выбитые стёкла, заколоченные досками окна, почерневшие стены, разбитые мостовые. У лавок стояли люди, прислушиваясь к разговорам прохожих, а на перекрёстках то и дело появлялись вооружённые патрули. Никто уже не спрашивал, какая власть пришла сегодня. Спрашивали другое: надолго ли она задержится и не придётся ли завтра снова прятать детей в подвалах.
Махновцы вошли в город не как победители, которым досталась богатая добыча, а как люди, которым предстояло решить задачу куда труднее военной победы. Взять город можно было атакой, манёвром, внезапностью. Но что делать с ним на следующий день? Кто должен распоряжаться хлебом, кто отвечать за порядок, кто охранять больницы и склады, кто решать споры между рабочими и хозяевами мастерских? И главное — кто имел право отдавать приказы тем, кто совсем недавно поднялся против самой идеи чужого приказа?
Александрия, Александровск, Гуляйполе — за каждым из этих названий стояли свои заботы и свои люди. Екатеринослав был иным. Здесь жили рабочие крупных заводов, железнодорожники, торговцы, чиновники, ремесленники, студенты, врачи, люди разных партий и убеждений. Здесь революция не могла долго оставаться только крестьянским делом. Она входила в заводские проходные, в редакции газет, в больничные палаты и в тесные комнаты, где по вечерам спорили о будущем страны.
Андрей Левченко впервые увидел городскую толпу, в которой почти каждый человек был занят собственной тревогой. На базарной площади торговали картофелем, луком, сушёной рыбой и керосином. Женщина в тёмном платке ругалась с продавцом из-за цены на муку. Двое рабочих спорили о том, следует ли снова открывать мастерскую, если неизвестно, кому завтра придётся платить налог или контрибуцию. Мальчишка тащил за собой тележку с дровами, а за ним, не спеша, шёл старик с палкой.
— Город большой, — заметил Семён Кравец, оглядываясь по сторонам. — В деревне хоть знаешь, кто у тебя курицу украл. А здесь, если пропадёт целая лошадь, её, пожалуй, найдёшь в другом конце города уже с новым хозяином и документами.
— Ты бы лучше за своей лошадью следил, — ответил Андрей.
— Я за ней слежу. Только она за мной не всегда. У неё характер независимый, почти анархический. Если узнает, что мы здесь строим свободное общество, первой потребует свободы от седла.
Мария, шедшая рядом, улыбнулась, но тут же посерьёзнела. На углу улицы стояла группа женщин. Одна из них держала на руках ребёнка, другая прижимала к груди свёрток с бельём. Они ждали, когда откроется пункт выдачи хлеба.
— Смотри, Андрей, — сказала Мария. — Для них все наши разговоры о свободе начинаются с одного вопроса: будет ли завтра что-нибудь поесть?
— Я знаю, — тихо ответил он. — Но если мы не изменим порядок, они и через десять лет будут стоять в такой же очереди.
— А если изменим только названия власти, очередь останется прежней.
Андрей не нашёлся что ответить. Он всё ещё верил, что можно построить справедливую жизнь, если только не дать сильным снова подмять под себя слабых. Мария же всё чаще замечала, что между красивым обещанием и его исполнением лежит пропасть, которую не всегда можно перейти с винтовкой в руках.
В штабе тем временем обсуждали положение в городе. Махно сидел за столом, заваленным картами, донесениями и записками. Рядом находились командиры, представители Революционного военного совета и люди, отвечавшие за связь с местными рабочими организациями. Волин внимательно слушал выступавших, иногда делая короткие пометки. Его спокойствие резко отличалось от нервной торопливости некоторых военных.
— Мы не можем управлять городом так, как управляют казармой, — говорил один из представителей рабочих. — Заводы не заработают оттого, что на воротах поставят вооружённый пост. Люди должны понимать, ради чего они работают и кто распоряжается произведённым.
— А кто будет охранять заводы? — спросил командир. — Кто обеспечит подвоз топлива? Кто остановит мародёров, если рабочие разойдутся по домам?
— Рабочие сами заинтересованы в том, чтобы заводы работали.
— Не все, — возразил военный. — И не всегда.
Махно поднял голову.
— Не надо делать из рабочих детей, которых нужно водить за руку. Но и думать, будто одного собрания достаточно, чтобы накормить город, тоже не следует. У нас война. Враг не спрашивает, успели ли мы провести заседание и проголосовать за оборону.
— Война не может быть вечным оправданием, — произнёс Волин. — Если мы объявляем, что власть должна принадлежать самим трудящимся, то должны дать им возможность действительно решать. Иначе вместо старого правительства возникнет новое, только с другими названиями должностей.
— А если они решат не то, что нужно армии? — резко спросил командир.
— Тогда придётся убеждать, а не сразу хвататься за револьвер.
Махно усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья.
— Убеждать — хорошее дело. Только попробуй убедить белого генерала, чтобы он не наступал на город, или красного комиссара, чтобы он не считал всякого несогласного врагом революции.
В комнате стало тихо.
Слово «красный» в последнее время звучало всё чаще не как обозначение союзника, а как предупреждение. Союз махновцев с большевиками был заключён против общего врага, но общего взгляда на будущее у них не было. Красные считали необходимым централизованное управление, единую армию и подчинение военных частей командованию. Махновцы настаивали на самостоятельности своих подразделений и праве местных общин решать собственные дела. Вчера эти разногласия можно было отложить ради борьбы с Деникиным. Сегодня они уже проникали в каждое совещание.
В Екатеринославе появились люди, которые говорили о необходимости договориться с советской властью на новых условиях. Другие предлагали искать союзников среди украинских социалистических партий. Третьи считали, что никакие соглашения с большевиками не могут быть прочными, пока те требуют подчинения и не признают свободной инициативы снизу.
Волин не скрывал, что переговоры с левыми украинскими социалистами могут иметь значение. Он полагал, что движение должно не только воевать, но и сформулировать ясную политическую программу. Одного лозунга «Вся власть свободным советам» было недостаточно, если никто не знал, как именно должны действовать эти советы, как обеспечивать снабжение и как защищать права тех, кто не согласен с большинством.
— Нам нужны не новые начальники, — сказал он на одном из заседаний, — а такие учреждения, которые не позволят начальникам стать хозяевами людей.
Семён, случайно оказавшийся в коридоре, услышал эту фразу и, войдя в комнату, спросил:
— А если учреждение всё-таки заведёт себе начальника?
— Тогда его придётся ограничить, — ответил Волин.
— А если начальник не согласится?
— Значит, придётся бороться.
— Вот видите, — вздохнул Семён. — Сколько ни говори о свободе, без борьбы всё равно не обходится. А я думал, что в свободном обществе хотя бы начальников будут выбирать по очереди, чтобы каждый успел устать.
Несколько человек рассмеялись. Даже Махно на мгновение отвлёкся от карты.
— Тебя, Семён, начальником назначить нельзя, — сказал он. — Ты тогда весь город заставишь работать по своему расписанию.
— Я бы прежде всего установил обязательный обеденный перерыв, — серьёзно ответил Семён. — И запретил бы совещания после ужина. От них у людей портится характер.
Смех быстро стих. За окнами раздался глухой грохот. Все обернулись. В городе снова стреляли.
На улицах участились столкновения между вооружёнными группами. В одних кварталах появлялись люди, не желавшие признавать махновские распоряжения; в других возникали споры с представителями советских учреждений. Каждый отряд считал, что именно он лучше других понимает, как следует защищать революцию. Но город не мог существовать, если каждый вооружённый человек становился самостоятельной властью.
Виктор Руднев, наблюдавший за происходящим с холодной внимательностью бывшего офицера, всё чаще говорил Андрею о необходимости единого порядка.
— В армии, — сказал он однажды, — приказ может быть несправедливым, ошибочным, даже преступным. Но если каждый солдат станет решать, исполнять его или нет, армия перестанет существовать.
— А если приказ ведёт людей на бессмысленную смерть?
— Тогда командир должен отвечать за него.
— А кто заставит командира отвечать?
Руднев посмотрел на Андрея.
— Вот это уже вопрос политики, а не строевой подготовки.
— А разве можно разделить одно от другого, когда речь идёт о человеческой жизни?
Офицер не ответил сразу. Он понимал, что молодой крестьянин задаёт вопросы, на которые у старой военной школы не было убедительного ответа. Но и в рассуждениях Андрея ему виделась опасная простота: будто достаточно устранить начальство, чтобы исчезла необходимость принимать трудные решения.
— Запомни, — произнёс он наконец, — дисциплина сама по себе не делает людей рабами. Иногда она не даёт им погибнуть. Но дисциплина без ответственности превращается в послушание ради послушания.
— Значит, нам нужна такая дисциплина, при которой человек остаётся человеком?
— Именно. Только создать её куда труднее, чем произнести эти слова.
Тем временем Махно всё чаще появлялся в городе. Он не любил долгих заседаний и предпочитал разговаривать с людьми непосредственно. На одной улице он мог остановиться возле мастерской, на другой — зайти в помещение, где обсуждали снабжение больницы. Его узнавали, вокруг быстро собиралась толпа. Одни приветствовали его как защитника от белых, другие требовали объяснить, почему вооружённые люди забирают лошадей или продукты. Третьи спрашивали, что будет с заводами и городскими учреждениями.
Махно умел говорить с крестьянами на их языке, но городская жизнь предъявляла к нему другие требования. Здесь недостаточно было одного авторитета среди бойцов. Здесь каждый день приходилось сталкиваться с противоречиями, которые не разрешались одним приказом.
Однажды к нему подошёл пожилой рабочий в засаленной куртке.
— Товарищ Батько, — сказал он, — вы обещали, что никто не будет грабить мирных жителей.
— Обещали, — ответил Махно.
— А вчера у меня забрали сапоги. Сказали, что нужны армии.
— Кто забрал?
— Люди с винтовками. Один назвался махновцем.
Махно резко повернулся к сопровождавшему его командиру.
— Найти. Разобраться. Если действительно наши — судить по законам революционного порядка.
— А если они из другого отряда?
— Тогда всё равно найти. В городе не должно быть людей, которые прикрывают грабёж чужим именем.
Рабочий смотрел на него с недоверием. Он слышал уже немало обещаний от разных властей.
— Мне не нужны ваши объяснения, — сказал он. — Мне нужны сапоги. Зима близко.
Махно помолчал, затем велел выяснить, где можно достать ему другую пару. Это был небольшой эпизод, но именно из таких эпизодов складывалось отношение горожан к новой власти, даже если сама она называла себя безвластием.
Мария тем временем помогала в лазарете. Раненых становилось больше. Одни поступали после перестрелок на окраинах, другие — после столкновений с белыми отрядами, третьи были больны и истощены. В помещении пахло карболкой, мокрой одеждой и дымом от печи. Врачи работали почти без отдыха, а лекарства приходилось экономить.
Андрей пришёл к ней поздно вечером. Он принёс несколько ящиков бинтов и банку спирта, которую удалось достать через знакомого аптекаря.
— Ты опять весь день провёл с военными? — спросила Мария.
— А ты опять весь день спасала тех, кого они ранили.
— Не всех можно спасти.
— Я знаю.
Она посмотрела на него внимательнее.
— Ты стал другим.
— Город меняет людей.
— Нет, Андрей. Не город. То, что ты видишь каждый день. Ты всё чаще говоришь о необходимости порядка, а раньше говорил только о свободе.
— Я и теперь говорю о свободе. Но если один вооружённый человек может отнять у другого всё, что тот заработал, какая это свобода?
— А если ради порядка ему запретят возражать?
Андрей сел на скамью возле стены.
— Тогда это будет не порядок, а страх.
Мария присела рядом. Некоторое время они молчали, слушая, как за перегородкой врач разговаривает с тяжелораненым. Потом она осторожно положила руку на его ладонь.
— Я боюсь не только за тебя, — сказала она. — Я боюсь, что однажды ты так привыкнешь к оружию и приказам, что перестанешь замечать, когда они становятся важнее людей.
— А я боюсь, что однажды мы все устанем от борьбы и позволим кому-нибудь снова решать за нас.
— Может быть, свобода начинается не с того, чтобы никто никому не приказывал, а с того, чтобы никто не мог безнаказанно унижать другого?
Андрей посмотрел на неё. В её словах не было ни политического лозунга, ни готовой программы. Но именно поэтому они звучали убедительнее многих речей, которые он слышал на собраниях.
В городе тем временем менялась военная обстановка. Белые силы ещё сохраняли возможность угрожать Екатеринославу, а на других направлениях продолжались тяжёлые бои. Красное командование требовало от махновских частей большей подчинённости и согласования действий. Махновцы же опасались, что их самостоятельность будет постепенно ликвидирована, а командиры заменены людьми, назначенными сверху.
В штаб поступали новые распоряжения, телеграммы и предупреждения. Некоторые из них были сформулированы сухо и деловито, другие содержали явные упрёки. В них всё чаще звучали слова о ненадёжности, самочинстве и нарушении военной дисциплины.
Махно читал бумаги молча. Потом отодвинул их и посмотрел на Волина.
— Они хотят, чтобы мы стали частью их армии не только на бумаге, но и во всём остальном.
— Они строят централизованную систему, — ответил Волин. — Для них самостоятельное движение представляет опасность.
— А для нас опасность представляет их система.
— Поэтому договор и не может решить всех противоречий.
— Значит, договор нужен только до тех пор, пока он им выгоден?
— И пока он выгоден нам, — спокойно ответил Волин. — Не надо обманывать себя. Мы тоже заключили его не из любви к большевистской власти.
Махно усмехнулся.
— Вот это уже честный разговор.
Он встал и подошёл к окну. Внизу, во дворе, бойцы проверяли лошадей. На мокрой земле блестели лужи, возле стены стояла тачанка. Один из коней беспокойно бил копытом.
— Я не хочу, чтобы наши люди снова оказались между двух огней, — сказал Махно. — Мы уже воевали против гетмана, против немцев, против белых. Теперь выходит, что после каждой победы появляется новый хозяин, который объясняет нам, как жить.
— Но если мы окончательно разорвём отношения с красными, — заметил Волин, — это может привести к новой войне.
— А если не разорвём, они будут понемногу отнимать у нас всё, ради чего мы воевали.
— Тогда придётся искать выход.
— Ты всё время предлагаешь искать выход, Волин. А я всё чаще вижу, что все двери закрыты.
Волин не стал спорить. Он знал, что перед ними стояла не только военная задача. Движение, выросшее из крестьянского сопротивления и анархистских идей, достигло такой силы, что уже не могло существовать без управления, снабжения, разведки, связи и дисциплины. Но чем сложнее становилась его организация, тем сильнее она напоминала ту самую власть, против которой выступала.
Ночью Андрей возвращался из лазарета через пустынную улицу. Ветер гнал по мостовой обрывки газет. На одном из листков он успел прочитать заголовок о победах Красной армии на фронте. Рядом валялся другой листок, где говорилось о махновской самодеятельности и опасности анархического беспорядка. Он поднял оба листка, посмотрел на них и сунул в карман.
На перекрёстке его остановил патруль.
— Куда идёшь?
— В штаб.
— Пропуск есть?
Андрей достал бумагу. Дежурный долго рассматривал её при свете фонаря.
— Проходи.
— Что случилось?
— Ничего. Проверяем.
— Кого?
— Всех.
Андрей пошёл дальше. Ему вспомнились слова Марии: «Свобода начинается с того, чтобы никто не мог безнаказанно унижать другого». Он подумал, что патрульный, возможно, просто выполнял приказ и вовсе не хотел никого унижать. Но если завтра ему прикажут задержать человека без объяснения причин, что он сделает? А если сам Андрей окажется на месте задержанного?
У дверей штаба он увидел Семёна. Тот сидел на ящике и чинил ремень.
— Чего не спишь? — спросил Андрей.
— Жду, пока революция закончится. Но она, похоже, сегодня задерживается.
— Ты всё шутишь.
— А что мне остаётся? Если перестану шутить, начну думать. А если начну думать, придётся искать ответы. Вот тут-то и начнётся настоящая беда.
Андрей присел рядом.
— Семён, как ты думаешь, мы сможем построить то, за что воюем?
Семён перестал возиться с ремнём.
— Я думаю, что человек способен построить многое. Дом, мост, мастерскую, даже хорошую печь. Но если он начинает строить счастье для всех, не спросив у этих всех, чего они хотят, получается казарма. А если каждый хочет только своего, получается базар с дракой. Так что задача у нас, брат, не простая.
— И что же делать?
— Для начала не воровать сапоги у рабочих. А дальше посмотрим.
Он снова принялся за ремень. Андрей улыбнулся, но улыбка быстро исчезла.
В ту ночь в Екатеринославе почти никто не спал спокойно. В городе продолжали работать типографии, в штабах составляли донесения, в казармах чистили винтовки, а в больницах дежурили врачи. За окнами тянулся ноябрьский ветер, и где-то далеко глухо гремели орудия.
Махно ещё не знал, каким будет следующий поворот войны. Он видел перед собой белых, красных, украинских политиков, крестьянские сходы, рабочие собрания и собственную армию, которая становилась всё более многочисленной и всё труднее поддавалась единому управлению. Он хотел сохранить свободу движения, но понимал, что без организации оно может рассыпаться. Он требовал дисциплины от бойцов, но не желал подчиняться чужой дисциплине. Он говорил о народном самоуправлении, но люди всё чаще ждали решения от него самого.
И в этом заключалось самое опасное противоречие его положения.
Человек, который поднялся против власти, постепенно становился её средоточием. Пока он был нужен своим людям, они называли его Батькой. Но история уже готовила ему вопрос, от которого нельзя было отмахнуться ни шуткой, ни победой, ни новым походом: может ли вождь сохранить свободу тех, кто доверил ему свою судьбу, или однажды он сам станет тем, против кого когда-то поднял оружие?
Глава двадцать пятая. Зима, которая пришла без выстрела
К началу декабря Екатеринослав уже не был тем городом, который махновцы занимали с таким воодушевлением несколько недель назад. Война продолжалась, но теперь главным противником становились не только белые и красные. Врагом сделались холод, голод и болезнь, незаметно проникшая в ряды армии.
Сначала люди жаловались на головную боль и ломоту в костях. Потом начинался жар, появлялся озноб, и боец, ещё вчера уверенно державший винтовку, уже не мог подняться с постели. В бараках и приспособленных под лазареты помещениях лежали десятки больных. Не хватало врачей, лекарств, чистого белья, мыла. Одежда была изношена, сапоги промокали, а сменить их зачастую было не на что.
Сыпной тиф не выбирал между командиром и рядовым, между убеждённым анархистом и человеком, который оказался в армии случайно. Он не интересовался партийными взглядами и не признавал воинских званий. Он просто забирал людей.
Мария заметила, что в лазарете стало непривычно тихо. Раньше раненые спорили, ругались, просили воды, вспоминали дом, рассказывали о своих приключениях. Теперь многие лежали неподвижно, с закрытыми глазами. Врачи переходили от одной койки к другой, стараясь не задерживаться возле тех, кому уже трудно было помочь.
Андрей принёс очередную партию дров и остановился у двери.
— Мария, ты сама когда-нибудь спишь?
— Когда больные спят спокойно.
— Значит, никогда.
— Почти угадал.
Она попыталась улыбнуться, но усталость была сильнее.
— Здесь нужен врач, Андрей. Настоящий врач, а не человек, который умеет перевязать рану и дать больному горячую воду.
— Попробую найти.
— Найди ещё мыло. Его не хватает даже для того, чтобы мыть руки и бельё. И не приводи сюда людей без необходимости. Болезнь распространяется быстро.
Андрей посмотрел на ряды коек.
— Говорят, половина армии уже больна.
— Не знаю, сколько именно. Но здоровых становится всё меньше.
За окном послышался скрип колёс. Во двор въехала телега, на которой привезли очередных заболевших. Один из них был молодым парнем, почти мальчишкой. Его товарищ, поддерживая под плечи, помог ему спуститься на землю.
— Он всю дорогу говорил, что ничего страшного, — объяснил тот Марии. — А теперь даже имени своего не помнит.
Мария велела перенести больного внутрь и позвала врача.
Андрей остался у двери. Ему вдруг показалось, что война, которая столько месяцев гремела вокруг них, теперь переселилась в человеческие тела. Не было ни атаки, ни команды, ни возможности ответить ударом на удар. Люди просто угасали, и никакая храбрость не могла остановить болезнь.
В штабе положение обсуждали уже без прежнего воодушевления. Донесения приходили одно тревожнее другого. Численность боеспособных частей сокращалась. Многие бойцы разошлись по деревням, чтобы лечиться у родных. Другие оставались в отрядах, хотя сами едва держались на ногах. Командиры пытались сохранить управление, но порой и они не могли подняться с постели.
Махно тоже чувствовал себя плохо. Его мучила слабость, поднималась температура, однако он продолжал интересоваться положением на фронтах и требовал докладывать о состоянии частей. Внешне он старался не показывать тревоги, но люди, хорошо знавшие его, замечали, что привычная резкость сменилась раздражённой усталостью.
— Мы не можем удерживать город, если половина бойцов не способна выйти на улицу, — сказал один из командиров.
— А если уйдём, белые вернутся, — возразил другой.
— Белые уже не те, что были летом. Их армия отступает.
— Но отступление ещё не означает поражения.
Махно поднял руку, прекращая спор.
— Мы не должны класть людей ради одного города. Екатеринослав не наша собственность. Если положение требует отхода, будем отходить. Но без паники и без грабежа. Больных вывезти, оружие сохранить, раненых не бросать.
— А склады?
— Что можно вывезти — вывезти. Что нельзя — не отдавать тем, кто придёт сюда мародёрствовать.
Он говорил спокойно, но понимал, что решение означает признание временного поражения. Ещё недавно казалось, что махновское движение достигло такой силы, что может диктовать условия целым городам. Теперь армия вынуждена была отступать перед невидимым противником.
Семён Кравец сидел у печи и пытался высушить сапоги.
— Вот ведь какая несправедливость, — сказал он Андрею. — С белыми воюем — они стреляют. С красными спорим — они приказы присылают. А теперь ещё и вошь объявила нам войну. И ведь никакого соглашения с ней не подпишешь.
— Не шути, Семён.
— Я не шучу. У этой воши дисциплина лучше, чем у многих наших частей. Приказов не получает, жалованья не требует, а наступает ежедневно.
— Мария говорит, что надо менять бельё и мыться.
— Передай Марии, что я готов мыться хоть три раза в день. Только пусть найдёт воду, мыло и ванну. А то пока у нас из удобств — ведро и холодный ветер.
Он попытался рассмеяться, но закашлялся и отвернулся.
Андрей заметил это.
— Ты тоже заболел?
— Да нет. Просто горло першит.
— Покажи врачу.
— Вот ещё. Врачей у нас и без меня хватает. Пусть сначала командиров лечат, а потом уже мастеров по сапогам.
Но на следующий день Семён не пришёл в мастерскую.
В начале декабря положение в Екатеринославе стало критическим. Махновские части постепенно оставляли город. В исторических источниках даты отхода указываются немного по-разному, однако к 8–9 декабря 1919 года их контроль над Екатеринославом закончился. В город вошли силы белого генерала Якова Слащёва.
Отступление не было похоже на торжественный уход победителей. На улицах двигались повозки с ранеными, небольшие группы бойцов, обозы с оружием и продовольствием. Кто-то шёл пешком, кто-то ехал верхом, а кто-то держался за телегу, потому что уже не имел сил идти самостоятельно.
Мария настояла, чтобы больных из лазарета вывезли в безопасные места, где их могли принять крестьяне и местные жители. Несколько человек она отправила с Андреем, а сама осталась с врачом и последними тяжёлыми больными.
— Ты должна ехать, — сказал Андрей.
— Я не могу оставить этих людей.
— Здесь скоро будут белые.
— А больные уже здесь.
— Мария!
Она посмотрела на него.
— Андрей, если ты хочешь мне помочь, найди телегу и приготовь место для самых тяжёлых. Но не заставляй меня бросать их только потому, что ты боишься за меня.
Он хотел возразить, но понял, что спорить бесполезно.
Через несколько часов ему удалось найти повозку. Больных осторожно уложили на солому, укрыли одеялами и отправили за город. Мария ехала рядом, придерживая голову одного из раненых. Андрей смотрел им вслед, пока телега не скрылась за поворотом.
Семён, который всё-таки поднялся с постели, появился у штаба ближе к вечеру. Он был бледен и заметно похудел.
— Ну что, мастер, — спросил Андрей, — куда теперь?
— Куда скажут. Только пусть скажут заранее, чтобы я успел собрать свои инструменты. Революция революцией, а без молотка и клещей даже анархист беспомощен.
— Ты должен лечиться.
— Буду. Только сначала надо понять, кто нас теперь преследует: белые или красные.
— А какая разница?
Семён посмотрел на него.
— Большая. От белых мы бежим, потому что они хотят вернуть старое. От красных, может статься, придётся бежать потому, что они не хотят оставить нам ничего нового.
Андрей промолчал. Впервые эта мысль прозвучала для него не как отвлечённое рассуждение, а как возможное предсказание.
________________________________________
В декабре война стремительно меняла направление. Белая армия Деникина отступала под ударами Красной армии. Ещё недавно казалось, что именно белые способны диктовать условия всему югу. Теперь их фронт разваливался, города переходили из рук в руки, а красные части двигались вслед за отступающими добровольческими соединениями.
Для махновцев это означало, что прежняя ситуация исчезает. Общий враг слабел, и союз с большевиками терял ту военную необходимость, которая прежде заставляла обе стороны терпеть взаимные противоречия.
В районе Александровска махновцы встретились с частями Красной армии. Первое впечатление было почти дружеским. Красноармейцы знали о боях повстанцев против Деникина, слышали о Перегоновке, о рейде по тылам белых, о разрушении железнодорожных коммуникаций. Некоторые приветствовали махновцев как союзников, с которыми ещё недавно сражались против общего противника.
Встреча с командованием 14-й армии выглядела вполне деловой. Обсуждались дальнейшие действия, положение на фронте, взаимодействие частей. Командующий Иероним Уборевич признавал военную роль махновцев в разгроме деникинских сил. Но за внешней корректностью скрывалось недоверие.
Красное командование не желало мириться с существованием крупной самостоятельной армии, которая не подчинялась обычной системе военного управления. Махновцы, со своей стороны, не собирались отказываться от автономии ради места в централизованной армии.
Однажды вечером Андрей встретил на улице красноармейца примерно своего возраста. Тот сидел возле стены и чистил винтовку.
— Ты из махновцев? — спросил красноармеец.
— Да.
— А правда, что вы белых под Перегоновкой разбили?
— Правда.
— Говорят, здорово вы их там погоняли.
— Пришлось.
Красноармеец улыбнулся.
— Я тоже против белых воевал. У нас брат в добровольческой армии пропал. Не знаю, живой ли.
— А ты сам откуда?
— Из-под Полтавы.
Они разговорились. Выяснилось, что оба выросли в крестьянских семьях, оба потеряли близких, оба пошли воевать, потому что не хотели возвращения помещиков и прежней власти.
— Так чего же мы теперь друг на друга смотрим, будто враги? — спросил красноармеец.
Андрей пожал плечами.
— Наверное, потому, что у нас разные начальники.
— А если начальники договорятся?
— Тогда, может, и мы договоримся.
Красноармеец задумался.
— Хорошо бы. Надоело воевать.
Эта простая фраза осталась у Андрея в памяти. В ней было больше правды, чем во многих политических речах. Простые люди действительно устали. Но их усталость не означала, что противоречия между армиями исчезли.
Махно понимал это лучше многих. Он знал, что большевистское руководство может признать его заслуги сегодня и потребовать полного подчинения завтра. Он не хотел повторения событий июня, когда его отстранили от командования, а его штаб оказался под ударом.
В конце декабря состоялась новая встреча махновцев с представителями Красной армии. Разговоры о сотрудничестве продолжались, но уже было заметно, что каждая сторона готовится к возможному конфликту.
— Они хотят использовать нас, пока мы им нужны, — сказал Махно Волину.
— Это не только их расчёт, — ответил тот. — Мы тоже используем союз для достижения собственных целей.
— Но они хотят, чтобы мы перестали быть самостоятельными.
— И потому надо понимать, где заканчивается сотрудничество и начинается подчинение.
Махно посмотрел на него.
— А если они решат, что границу устанавливают только они?
Волин не ответил.
Вскоре стало известно, что большевистское командование намерено направить махновские части на польский фронт. Для Красной армии это было частью общей военной стратегии. Для махновцев приказ выглядел совершенно иначе: их хотели удалить из родных районов, где они пользовались поддержкой крестьянства, и поставить под контроль командования, которому они не доверяли.
Махно понимал, что уход на польский фронт может означать потерю собственной базы. Пока его армия будет находиться вдали от Гуляйполя, красные смогут установить контроль над местными учреждениями, разоружить сторонников движения и ликвидировать его самостоятельную организацию.
— Если мы уйдём, — сказал он на совещании, — кто останется защищать наши сёла?
— Нам говорят, что это военный приказ, — заметил один из командиров.
— А я спрашиваю: кто его отдаёт и на каком основании?
— Командование 14-й армии.
— Мы ему не подчиняемся.
Волин поднял голову.
— Но отказ может быть использован против нас.
— А согласие?
— Тоже.
Махно усмехнулся.
— Значит, мы опять оказались между двумя плохими решениями.
— Так бывает, когда у движения появляется собственная армия, — сказал Волин. — Военная сила даёт возможность защищаться, но одновременно делает тебя опасным для любой власти, которая хочет распоряжаться всей страной.
На заседании было решено не принимать приказ о переброске на польский фронт. Махновское командование считало, что армия должна оставаться в районе, где могла действовать против белых и защищать население.
В ответ отношения с большевиками резко ухудшились.
________________________________________
В начале января 1920 года Андрей снова оказался в Александровске. Город жил тревожным ожиданием. Красные патрули появлялись всё чаще, а разговоры о возможном столкновении уже не казались пустыми слухами.
В штабе обсуждали поступавшие распоряжения. Одно из них требовало подчинить махновские части командованию Красной армии и направить их на польский фронт. Другое касалось разоружения отдельных подразделений. Вскоре стало ясно, что речь идёт уже не о простом споре между союзниками.
9 января большевистская власть объявила Махно вне закона. Формальным поводом стало неподчинение приказу о переброске войск. Для махновцев это означало, что прежний союз фактически прекратил существование.
Андрей узнал новость от Семёна, который пришёл в штаб с перевязанной рукой.
— Ну что, мастер, — спросил Андрей, — опять новая война?
— Похоже на то.
— Только недавно вместе били белых.
— Так ведь белые отступили. Теперь, выходит, мы мешаем красным.
— Но мы же не нападали на них.
— Для большой политики, брат, иногда достаточно того, что ты не желаешь делать то, что тебе приказали.
Семён присел на скамью.
— Я вот что думаю: если два человека вместе тушат пожар, это ещё не значит, что потом они обязаны жить в одном доме и подчиняться одному хозяину.
Андрей посмотрел на него.
— Ты всё превращаешь в шутку.
— Потому что иначе придётся признать, что всё это очень грустно.
Вскоре стало известно о задержании Волина. Он находился в районе Кривого Рога, когда его схватили представители большевистских органов. Волин был болен тифом. Его арест стал тяжёлым ударом для махновского движения: исчез не просто известный анархист, а один из главных политических организаторов армии.
Махно воспринял известие крайне болезненно. Он знал, что после этого ареста рассчитывать на доверие к советской власти уже невозможно.
— Они снова берут наших людей, — сказал он командиру штаба. — Сначала приказы, потом обвинения, теперь аресты.
— Что будем делать?
— Выживать.
Он произнёс это коротко, без привычной бравады. Его собственное здоровье резко ухудшалось. Болезнь, которая уже подкосила армию, добралась и до него. Высокая температура, тяжёлая слабость, спутанное сознание на несколько дней вывели его из строя. Его прятали в крестьянских домах в окрестностях Гуляйполя, пока большевистские подразделения искали его.
Андрей не сразу узнал, насколько серьёзно заболел Батька. В штабе старались не распространять сведения, чтобы не вызвать паники. Но однажды вечером его вызвали к одному из командиров.
— Андрей, ты должен отвезти кое-что в деревню.
— Что именно?
— Лекарства, чистое бельё и записку. Адрес узнаешь по дороге.
— Для кого?
Командир посмотрел на него.
— Для человека, которого сейчас нельзя называть по имени.
Андрей понял.
Дорога была тяжёлой. Снег лежал неровными полосами, колёса повозки вязли в грязи, а лошади шли медленно, тяжело дыша. В деревне его встретила пожилая женщина. Она молча провела его в небольшую комнату, где на кровати лежал человек с закрытыми глазами.
Это был Махно.
Андрей никогда прежде не видел его таким. Лицо осунулось, губы пересохли, дыхание было тяжёлым. Рядом сидел один из бойцов и время от времени менял мокрую тряпку на лбу больного.
— Он давно так? — шёпотом спросил Андрей.
— Несколько дней. Иногда узнаёт людей, иногда нет.
Андрей поставил лекарства на стол.
Махно открыл глаза и посмотрел на него. Несколько секунд он словно пытался вспомнить, кто перед ним.
— Ты... из Гуляйполя?
— Нет, Батько. Я Андрей.
— Андрей... — повторил Махно. — А где наши?
— Рядом. Ждут, когда вы поправитесь.
Махно попытался приподняться, но не смог.
— Пусть не ждут. Пусть действуют.
— Вам надо лежать.
— Я знаю, что мне надо.
Он закрыл глаза. Через некоторое время снова заговорил:
— Скажи им... оружие не отдавать. Но людей зря не губить.
Андрей наклонился ближе.
— Передам.
Махно снова погрузился в тяжёлый сон.
Когда Андрей вышел во двор, старуха, проводившая его, спросила:
— Он поправится?
Андрей посмотрел на дом.
— Должен.
— У нас тут все так говорят, — вздохнула женщина. — А потом кого-нибудь хоронят.
Он не нашёл ответа.
________________________________________
В Гуляйполе тем временем продолжалась борьба за само существование движения. Отряды были разобщены, многие бойцы болели, часть разошлась по домам. Красные части усиливали давление. Для большевистского командования самостоятельная армия Махно оставалась опасной даже после поражения белых, поскольку сохраняла влияние среди крестьян и не признавала полного подчинения центральной власти.
В январе 1920 года махновское движение оказалось в одном из самых тяжёлых положений за всю свою историю. Оно потеряло значительную часть боеспособности, лишилось ряда руководителей и вновь оказалось вне закона.
Но Махно выжил.
Когда Андрей вернулся в штаб, Семён уже ждал его.
— Ну что?
— Жив. Но очень слаб.
— Значит, ещё повоюем.
— Ты думаешь, он сможет подняться?
Семён пожал плечами.
— Я видел, как он выходил из окружения, когда другие уже считали всё потерянным. Но теперь ему придётся победить не белых и не красных, а собственную болезнь.
— А если не сможет?
Семён долго молчал.
— Тогда нам придётся решать, что мы защищаем: одного человека или то, во что верили, когда шли за ним.
Андрей посмотрел на заснеженные крыши Гуляйполя. Война, казалось, возвращала их к началу, но это было уже совсем другое начало. Теперь они знали цену победам, цену союзам и цену громким словам.
Осенью Махно говорил о свободных советах и самоуправлении перед тысячами людей. Теперь его армия была разбита болезнью, союзники стали врагами, а вождь лежал в крестьянской избе, не имея сил подняться с постели.
Но движение ещё не погибло.
В степи оставались люди, которые помнили, ради чего брались за оружие. Одни верили в Махно, другие — в идею свободной крестьянской жизни, третьи просто не хотели возвращения помещиков и прежнего порядка. Их взгляды не всегда совпадали, а представления о будущем порой противоречили друг другу. Однако теперь им предстояло решить, смогут ли они выстоять без привычной силы, без большой армии и без уверенности в завтрашнем дне.
Зима 1920 года только начиналась. И она обещала быть долгой.
Глава двадцать шестая. Когда исчезают армии
Январь 1920 года принёс в Гуляйполе не освобождение от войны, а новую её форму. Большие армии ещё двигались по дорогам Украины, занимали станции и города, получали приказы из штабов, но для махновцев привычная картина фронта исчезла. Теперь против них выступали части Красной армии, обладавшие численным превосходством, снабжением и возможностью перебрасывать подкрепления по железным дорогам. У повстанцев оставались знание местности, поддержка части крестьянства, подвижность и опыт борьбы в степи.
Но прежде всего им требовалось выжить.
В окрестностях Гуляйполя стояла сырая, промозглая погода. Снег то выпадал, то таял, оставляя на дорогах глубокую грязь. Крестьяне старались не показываться лишний раз на улицах. В каждом дворе могли появиться люди с винтовками, а каждый незнакомый всадник вызывал подозрение. Одни боялись красных, другие — повстанцев, третьи уже не различали, кто именно пришёл за последней лошадью или мешком зерна.
Война утомила деревни сильнее, чем это можно было представить человеку, жившему в большом городе. Здесь не было безопасного тыла. Сегодня солдаты требовали хлеб, завтра приходил другой отряд и обвинял хозяев в помощи прежнему. Мужчины прятали лошадей, женщины уносили муку в погреба, дети знали, где можно укрыться от стрельбы.
Андрей Левченко увидел это собственными глазами, когда вместе с небольшим отрядом прибыл в одно из селений неподалёку от Гуляйполя. Его встретил старик, которого он прежде знал по соседнему хутору.
— Опять вы? — спросил тот без приветствия.
— Мы, дедушка.
— А вчера были другие.
— Красные?
— А кто же ещё? Сказали, что пришли наводить порядок. Забрали двух лошадей, велели дать овёс. Потом спросили, где ваши стоят.
— И что ты сказал?
— Что я старый и ничего не знаю. А они мне ответили, что старость от ответственности не освобождает.
Старик сплюнул в снег.
— Раньше помещик приезжал раз в год, теперь каждый день кто-нибудь приезжает. Только сапоги у всех разные.
Андрей хотел ответить, но не нашёл слов. Он понимал, что дед не обязан разбираться в политических программах и военных соглашениях. Для него всё измерялось простыми вещами: цела ли семья, осталась ли лошадь, есть ли хлеб на неделю.
Вечером Андрей встретился с Семёном. Тот сидел у печи, разбирая старый револьвер.
— Ты опять чинишь оружие? — спросил Андрей.
— А что ещё делать? Кузнечная мастерская теперь далеко, работы нет, а револьвер, между прочим, тоже требует ухода. В отличие от некоторых людей, он хотя бы не обещает того, чего не может выполнить.
— Ты всё ещё болеешь?
— Уже меньше. Но сил пока немного. Врач велел отдыхать.
— И ты его слушаешься?
— Разумеется. Я ведь человек дисциплинированный. Особенно когда врач рядом.
Семён отложил револьвер и посмотрел на Андрея.
— Скажи, ты понимаешь, что происходит?
— Красные объявили Махно вне закона. Теперь мы снова воюем с ними.
— Это я и без тебя знаю. Я спрашиваю, что будет с нами дальше.
Андрей сел напротив.
— Будем защищаться. Переждём зиму, восстановим отряды.
— А потом?
— Потом увидим.
— Вот именно. Все теперь говорят: «Потом увидим». А я хотел бы хоть раз услышать, что мы будем делать завтра.
Он помолчал и добавил:
— Только не подумай, что я разочаровался. Я всё ещё считаю, что нельзя позволять одному человеку или одной партии распоряжаться всей землёй. Но иногда мне кажется, что мы сами не знаем, как устроить жизнь без начальников.
— Махно знает.
Семён посмотрел на него с лёгкой усмешкой.
— Батько умеет вести людей в бой. Это не одно и то же, что построить общество. Да и он сам теперь едва держится на ногах.
Андрей не ответил. Он помнил лицо Махно в той крестьянской избе, его горячий лоб и слабый голос. Вождь, которого ещё недавно боялись и уважали десятки тысяч людей, оказался беспомощен перед болезнью.
Но движение не могло ждать, пока он выздоровеет.
________________________________________
В середине января махновские части начали отходить из прежних районов сосредоточения. Красные подразделения продвигались по территории, где ещё недавно действовали повстанческие штабы. Некоторые отряды были захвачены врасплох, другие рассеялись, третьи попытались уйти небольшими группами, чтобы не вступать в бой с превосходящими силами.
Махно, насколько позволяло здоровье, стремился сохранить связь между командирами. Он понимал, что если каждый отряд начнёт действовать самостоятельно, движение потеряет не только военную силу, но и политическое лицо.
Однако централизованное управление, которое было необходимо большой армии, теперь стало почти невозможным. Не хватало связных, лошадей, исправного оружия. Телеграфные станции контролировали красные, железные дороги находились под их охраной. Донесения приходили с опозданием, а иногда не доходили вовсе.
В одном из крестьянских домов состоялось совещание командиров. Махно ещё не полностью оправился от болезни, но настоял на своём присутствии. Его лицо оставалось бледным, движения были медленными, однако голос звучал достаточно твёрдо.
— Большие соединения сейчас опасны, — сказал он. — Красные могут окружить их и уничтожить. Нужно разделить силы, сохранить связь между отрядами и не вступать в бой без необходимости.
— А если они займут Гуляйполе? — спросил один из командиров.
— Пусть занимают, если смогут. Наша задача — не держаться за стены и улицы, а сохранить движение.
— Но крестьяне ждут, что мы защитим их.
— Защитить их можно не только в одном селе. Если мы погибнем все вместе, кто будет защищать остальных?
Один из старших повстанцев возразил:
— Люди могут решить, что мы бежим.
Махно посмотрел на него.
— Пусть думают что угодно. Мне важнее, чтобы завтра у нас оставались люди, способные продолжать борьбу.
Он говорил жёстко, но в комнате никто не сомневался, что ему самому тяжело принимать такое решение. Для человека, привыкшего к стремительным рейдам и открытым столкновениям, отступление небольшими группами было не только военной необходимостью, но и болезненным признанием перемены обстоятельств.
Вскоре началась новая жизнь повстанцев — без постоянного штаба, без надёжного снабжения, без уверенности, что завтра они смогут встретиться в том же месте.
________________________________________
Однажды вечером Андрей и Семён остановились в доме крестьянина, который согласился приютить нескольких повстанцев. Хозяин был молчаливым человеком, давно потерявшим одного сына на войне. Второй сын ушёл с красными. Теперь старик принимал у себя людей, не задавая лишних вопросов.
На столе стояла миска варёной картошки, рядом лежал кусок хлеба. Хозяйка поставила на стол глиняный кувшин с молоком.
— Ешьте, пока есть, — сказала она. — Только не шумите. У соседей красные стоят.
Семён посмотрел на картошку.
— Вот это я понимаю, настоящее народное снабжение. Без накладных и комиссаров.
— Тише ты, — одёрнул его Андрей.
— Я ведь не о красных. Я о картошке. Картошка вне политики.
Хозяйка невольно улыбнулась.
После ужина старик попросил Андрея выйти с ним во двор.
— Ты молодой, — сказал он, — может, ещё успеешь понять, чего вам всем надо.
— Мы хотим, чтобы крестьянин сам распоряжался своей землёй.
— А кто будет защищать его от тех, кто захочет забрать эту землю?
— Мы.
— А кто будет защищать его от вас, если вы сами захотите забрать его лошадь?
Андрей опустил глаза.
— Если кто-нибудь из наших грабит, его нужно судить.
— Нужно, — согласился старик. — Только я уже столько раз слышал это слово, что оно мне надоело.
Он посмотрел в сторону дороги.
— Вы хорошие ребята, может быть. Но я больше не хочу, чтобы хорошие ребята приходили ко мне с винтовками и объясняли, что я должен делать ради моего же счастья.
Андрей долго молчал.
— Я понимаю вас.
— Нет, сынок. Ты пока только начинаешь понимать.
Когда Андрей вернулся в комнату, Семён уже спал, завернувшись в старое одеяло. На столе осталась недоеденная картошка. Андрей сел у окна и долго смотрел на тёмный двор.
Он впервые подумал о том, что крестьянская поддержка не может быть вечной. Люди могли приветствовать повстанцев, когда те защищали их от белых, немцев или грабителей. Но если армия превращалась в постоянного гостя, который требовал хлеб, лошадей и подводы, благодарность постепенно сменялась усталостью.
Свободу нельзя было построить, не считаясь с теми, ради кого её провозглашали.
________________________________________
Февраль принёс новые известия. Красная армия продолжала занимать районы, где прежде находились махновские части. Войска действовали не только против вооружённых отрядов, но и против тех, кого подозревали в их поддержке. В деревнях проводились обыски, задерживали людей, подозреваемых в связях с повстанцами. Часть крестьян уходила в леса и овраги, другие старались переждать опасное время дома.
Для Махно это был период почти непрерывного движения. Его отряды то исчезали, то неожиданно появлялись в районах, которые противник считал уже очищенными от повстанцев. Красное командование получало сообщения об уничтожении махновских групп, но спустя несколько дней приходили новые сведения об их появлении в другом месте.
Махновцы использовали небольшие мобильные отряды, знание местных дорог, поддержку отдельных селений и внезапность. Они избегали длительных боёв с превосходящими силами, старались нарушать связь и снабжение противника, уходили от преследования, прежде чем красные успевали подтянуть подкрепления.
В этом и заключалась сила партизанской войны, но её цена была высока. Люди постоянно находились в движении, не имели надёжного отдыха и часто не знали, где проведут следующую ночь.
Андрей всё чаще вспоминал прежние времена, когда у них были штаб, обоз, мастерская, лазарет и определённое место, куда можно было вернуться. Теперь возвращаться было некуда. Дом мог оказаться занят, знакомая улица — под наблюдением, а вчерашний союзник — новым противником.
Однажды отряд остановился в небольшой рощице. Лошади устали, люди промокли. Семён развёл костёр, но огонь пришлось прикрыть ветками, чтобы его не было видно издалека.
— Знаешь, Андрей, — сказал он, — я теперь понимаю, почему старики любят сидеть возле печки. Там хотя бы знаешь, что потолок не переедет в другое место ночью.
— Ты опять мечтаешь о спокойной жизни?
— Я мечтаю о мастерской. Чтобы утром открывать дверь, ставить чайник, брать молоток и знать, что никто не потребует от меня немедленно спасать революцию.
— А если революция снова понадобится?
— Тогда пусть сначала пришлёт письменное приглашение. И приложит к нему мешок муки.
Андрей рассмеялся.
— Ты неисправим.
— Конечно. Если человек перестанет смеяться, ему придётся признать, что он живёт в очень странное время.
Они некоторое время молчали. Ветер шевелил ветви, вдалеке слышался лай собак.
— Семён, — спросил Андрей, — а ты веришь в Махно?
— Верю, что он человек. И что он способен ошибаться.
— Это не ответ.
— Это единственный ответ, которому я доверяю. Если ты веришь в человека так, будто он никогда не ошибается, рано или поздно он начнёт верить в это сам.
Андрей посмотрел на огонь.
— А если без него движение развалится?
— Тогда оно было не движением, а большой верой в одного человека.
Эти слова запомнились Андрею надолго.
________________________________________
Весной 1920 года партизанская борьба не прекратилась. Красное командование располагало значительными силами, однако полностью ликвидировать повстанческое движение не удавалось. Отдельные группы продолжали действовать на юге Украины, получая поддержку от крестьян, недовольных продразвёрсткой, насильственными реквизициями и вмешательством новой власти в местную жизнь.
Не все крестьяне становились махновцами. Многие хотели только одного — чтобы их оставили в покое. Но в условиях, когда продовольствие забирали государственные отряды, а сопротивление могло привести к арестам и насилию, недовольство постепенно превращалось в новую волну вооружённых выступлений.
Махно пытался восстановить связь между отрядами и вернуть движению прежнюю организацию. Однако теперь ему приходилось действовать в совершенно иных условиях. Не было возможности собрать большой съезд, не подвергая участников опасности. Нельзя было открыто печатать газеты, свободно перемещать обозы и устраивать постоянные лагеря.
В марте Андрей получил поручение доставить письмо одному из повстанческих командиров. Он отправился в путь вместе с двумя бойцами, но по дороге встретил группу крестьян, которые остановили их возле колодца.
— Вы от Батьки? — спросил один из мужчин.
— Оттуда.
— Передайте ему, что у нас красные забрали зерно. Всё подчистую. Сказали, что для армии.
— Сколько забрали?
— Почти всё. Оставили только немного на семена.
— Есть жалоба в сельсовет?
Мужчина горько рассмеялся.
— В сельсовете сидят те, кто зерно забирал.
— А вы сами что хотите?
— Чтобы нам дали жить. Мы не просим чужого. Нам бы своё сохранить.
Другой крестьянин добавил:
— Если Батько придёт, мы поможем. Но пусть знает: у нас больше нечего брать.
Андрей обещал передать их слова.
Когда он добрался до места встречи, то обнаружил, что командир уже ушёл. Письмо пришлось оставить у доверенного человека, а самому возвращаться другой дорогой.
По пути он думал о том, что движение снова получает поддержку не столько благодаря своим лозунгам, сколько из-за недовольства крестьян новой властью. Но такая поддержка могла быть непостоянной. Сегодня люди помогали повстанцам, завтра могли отвернуться от них, если те потребуют слишком многого.
Свобода, о которой говорили в Гуляйполе, должна была доказать свою ценность не на митинге, а в повседневной жизни.
________________________________________
В конце марта Андрей снова увидел Махно. Тот уже заметно оправился после болезни, хотя выглядел утомлённым и похудевшим. Его окружали несколько командиров. На столе лежала карта, а рядом стояла кружка остывшего чая.
Махно внимательно выслушал Андрея, затем спросил:
— Люди готовы помогать?
— Некоторые готовы. Но многие устали.
— Устали от войны?
— И от войны, и от нас.
Махно поднял глаза.
— Что значит — от нас?
— Они говорят, что больше не хотят, чтобы кто-нибудь приходил и забирал у них хлеб или лошадей. Неважно, под каким знаменем.
Один из командиров недовольно шевельнулся.
— Мы не грабим крестьян.
— Я не сказал, что грабим. Я сказал, что люди устали от постоянных требований.
Махно некоторое время молчал.
— Ты прав. Война не освобождает нас от ответственности перед теми, кто нас кормит и укрывает.
— Но если мы будем просить всё у крестьян, как же воевать?
— Значит, надо искать другой способ снабжения. И не допускать самовольства.
Он повернулся к командиру.
— Передайте всем: никаких самочинных реквизиций. Если есть необходимость взять что-либо для отряда, вопрос должен решаться с местными представителями. За грабёж — строгая ответственность.
— Но в условиях войны это трудно контролировать.
— Трудно — не значит невозможно.
Андрей смотрел на Махно и впервые почувствовал, что перед ним не только военный командир, но и человек, который вынужден пересматривать собственные решения. Возможно, он понимал, что армия не может бесконечно существовать за счёт народа, если сама не умеет ограничивать свои потребности.
После совещания Андрей задержался у двери.
— Батько, можно спросить?
— Говори.
— Вы думаете, что мы победим?
Махно усмехнулся.
— Ты хочешь услышать, что победим?
— Я хочу знать, что вы сами думаете.
Махно посмотрел на него внимательно.
— Победа — слово хитрое. Можно победить в бою и проиграть всё остальное. Можно потерять город, но сохранить людей и веру в то, что ты делаешь. А можно занять полстраны и не суметь построить в ней жизнь, ради которой воевал.
— Тогда что для нас будет победой?
— Если крестьянин сможет жить на своей земле, не боясь ни помещика, ни комиссара, ни нашего собственного бойца. Если рабочий сможет говорить то, что думает, и не опасаться, что за это его посадят. Если человек сможет отказаться от чужого приказа, не превращаясь при этом в угрозу для соседей. Вот тогда, может быть, мы чего-то добились.
Андрей слушал, не перебивая.
— Но до этого далеко, — добавил Махно. — И не думай, что мы сами всегда будем правы. Власть опасна даже для тех, кто искренне хочет её уничтожить.
Он отвернулся к карте.
Андрей вышел на улицу. Вечер был прохладным, но уже чувствовалось приближение весны. Где-то за селом кричали птицы. По дороге медленно ехала телега, нагруженная мешками с зерном. Женщина вела за руку маленького мальчика.
Жизнь продолжалась, несмотря на все армии, приказы и революции.
Андрей вдруг понял, что именно эту обыкновенную жизнь они и должны были защищать. Не лозунги, не штабные карты, не победные донесения, а возможность человеку проснуться утром, выйти во двор, накормить детей, посеять поле и не ждать, что к вечеру его дом снова станет частью чьей-нибудь войны.
Но впереди было ещё много испытаний. Красная армия не собиралась оставлять повстанцев в покое. В самой деревне росло недовольство новой властью. Махно возвращался к руководству движением, но его силы были далеко не такими, какими они казались осенью прошлого года.
И пока степь готовилась к весне, новая борьба только набирала силу.
Глава двадцать седьмая. Степь не сдаётся
Весна 1920 года пришла в украинскую степь не сразу. Сначала она долго пробовала землю на прочность холодными дождями, потом выпустила из-под снега первые ручьи, и лишь после этого над полями установилось то особенное весеннее небо, которое крестьяне узнавали без календаря. Казалось, сама природа торопилась забыть о зиме, но люди не могли забыть того, что пережили.
Война не уходила. Она только меняла одежду.
Ещё недавно по дорогам двигались большие армии, гремели орудия, проходили обозы, тянулись санитарные повозки, а в деревнях ночевали десятки тысяч вооружённых людей. Теперь вместо многотысячных колонн чаще появлялись небольшие конные отряды, которые возникали внезапно, наносили удар и исчезали прежде, чем противник успевал понять, откуда пришла опасность.
На станциях стояли красноармейские караулы. В волостных центрах размещались продовольственные отряды. По дорогам ездили представители советской власти, требовавшие хлеб, скот, лошадей и повиновения. В деревнях всё чаще говорили о продразвёрстке, о реквизициях, о том, что у крестьянина забирают последнее, оставляя ему обещания будущего благополучия.
Крестьянин вообще человек терпеливый. Он может годами ждать дождя, урожая, возвращения сына с заработков и даже справедливости от начальства. Но есть у его терпения предел, за которым он перестаёт жаловаться и начинает действовать.
В Гуляйпольском районе этот предел уже приближался.
Андрей Левченко заметил перемену по лицам людей. Прежде, когда в село входили вооружённые отряды, крестьяне старались узнать, чьи они, кому служат и надолго ли пришли. Теперь спрашивали другое: будут ли забирать зерно, тронут ли лошадей, не станут ли искать молодых мужчин для очередной мобилизации.
Однажды утром Андрей увидел у сельского колодца старого Филиппа, который стоял рядом с пустой телегой и ругался вполголоса.
— Что случилось, дядя Филипп?
— А то и случилось, что лошадь мою забрали. Сказали, для нужд армии. Я им говорю: у меня поле, посевная на носу, а они отвечают: революция, мол, требует.
— Может, вернут?
Старик посмотрел на него с такой усталостью, что Андрей пожалел о своём вопросе.
— Вернут, сынок. Они всегда обещают вернуть. Только лошадь, если её загонят, сама домой не придёт.
Мария Черненко, проходившая мимо с корзиной, остановилась.
— А кто забрал?
— Продотряд, — ответил Филипп. — Красные. Только ты не записывай меня в белогвардейцы, Мария. Я ни за белых, ни за красных не воевал. Мне бы землю обработать да детей прокормить.
— Никто тебя никуда не записывает, — сказала она. — Но если человек молчит, когда у него последнее отнимают, это ещё не значит, что он согласен.
Старик покачал головой.
— Вот и я о том же. Только теперь не знаешь, кому жаловаться. Вчера жаловался одному начальнику, сегодня его уже нет. Завтра придёт другой и скажет, что первый был врагом революции.
Мария ничего не ответила. Она знала, что в этой простой жалобе заключалось больше политического смысла, чем в десятке громких речей на митингах.
________________________________________
Махно возвращался к руководству не одним решительным приказом и не торжественным появлением перед войсками. Болезнь оставила после себя слабость, которую нельзя было скрыть ни упрямством, ни привычкой держаться в седле. Он быстро уставал, временами испытывал сильную боль, но продолжал ездить, встречаться с командирами и разбираться в донесениях.
Вокруг него снова собирались люди, однако это уже не была прежняя армия, которая осенью 1919 года могла занимать большие города и вести продолжительные операции. Отряды действовали разрозненно, командиры нередко принимали решения самостоятельно, а связь между отдельными группами оставалась ненадёжной.
Махно понимал: прежде чем думать о больших наступлениях, нужно восстановить доверие и управляемость.
В одном из крестьянских домов, где временно разместился штаб, собралось несколько командиров. На столе лежала карта, придавленная по углам патронами. Рядом стояла миска с хлебом, который никто не торопился есть.
— У нас теперь каждый сам себе главнокомандующий, — раздражённо произнёс один из прибывших командиров. — Один уходит на север, другой возвращается к Днепру, третий решает, что ему лучше переждать в лесу. А потом спрашивают, почему мы не можем собрать силы.
— А ты хочешь, чтобы все сидели и ждали твоего приказа? — отозвался другой. — Пока дождутся, красные уже будут у них за спиной.
Махно поднял голову.
— Самостоятельность — не значит беспорядок. Если каждый будет думать только о собственном отряде, мы скоро перестанем быть движением. Но и превращать повстанцев в солдат, которые ничего не решают без начальства, я не собираюсь.
— Тогда как быть, Батько? — спросил молодой командир.
— Слушать друг друга. Держать связь. Не трогать крестьянское добро. Не устраивать самосудов. И помнить, ради чего люди берутся за оружие.
Кто-то усмехнулся:
— Ради свободы, выходит?
— Ради неё тоже. Но свобода не даёт права грабить того, кто рядом с тобой пашет одну и ту же землю.
Семён Кравец, сидевший у печи, поднял палец.
— Вот это правильно. Я давно говорю: если повстанец отнимает у крестьянина последнюю курицу, то он уже не повстанец, а куриный экспроприатор. А за такую революцию даже петух не проголосует.
Несколько человек засмеялись. Махно тоже улыбнулся, хотя улыбка быстро исчезла.
— Семён, ты бы лучше следил, чтобы наши обозные не превращали каждую деревню в базар.
— Слежу, Батько. Только у меня полномочия ограниченные. Я могу пристыдить, могу поругать, могу даже обещать человеку, что его курица вернётся. Но если курица уже сварена, остаётся только провести над ней траурную панихиду.
— Вот и проведи, если понадобится, — сказал Махно. — А главное, чтобы больше не понадобилось.
Разговор продолжился. Обсуждали связь между отрядами, разведку, снабжение, отношения с местными советами. Слово «дисциплина» звучало всё чаще, но каждый вкладывал в него собственный смысл.
Виктор Руднев, бывший офицер, сидевший ближе к окну, долго молчал. Наконец он указал на карту.
— Вы говорите о свободе и самостоятельности, но армия не может существовать только на доверии. В бою промедление одного командира может погубить сотни людей. Приказ должен исполняться.
— А если приказ ошибочный? — спросил один из повстанцев.
— Тогда его нужно оспорить до боя, а не посреди атаки.
— А кто решит, ошибочный он или нет?
Руднев посмотрел на Махно.
— Тот, кто отвечает за операцию. И тот, кто готов отвечать за последствия.
Махно провёл пальцем по линии дороги.
— Вот здесь мы с тобой, Виктор, и подходим к самому трудному. Всякая власть говорит, что она отвечает за порядок. Потом она начинает считать, что ей позволено всё, потому что она отвечает за порядок. Мы должны найти границу, которую нельзя переступать.
— Война плохо знает границы, — тихо заметил Руднев.
— А потому война не должна становиться оправданием для всего.
________________________________________
В деревнях тем временем происходило то, чего не могли полностью предусмотреть ни красные комиссары, ни повстанческие командиры. Крестьяне всё чаще отказывались выполнять распоряжения, прятали зерно, перегоняли скот в соседние сёла, предупреждали друг друга о приближении продовольственных отрядов. Иногда они обращались к повстанцам, иногда пытались справиться самостоятельно.
Но единого крестьянского настроения не существовало.
Одни считали махновцев защитниками от произвола. Другие боялись их так же, как боялись красных и белых. Третьи были готовы поддержать любого, кто обещал оставить деревню в покое. После нескольких лет непрерывной войны людям хотелось не победы очередной армии, а простого человеческого мира.
Мария особенно остро чувствовала эту усталость. Она помогала в лазарете, где лечили раненых и больных, а вечерами иногда возвращалась к занятиям с деревенскими детьми. Школа работала с перебоями: не хватало бумаги, учебников, учителей. Некоторые мальчики уже знали больше военных команд, чем правил грамматики.
Однажды Мария попросила Андрея принести несколько досок для починки школьной скамьи. Он вернулся только к вечеру.
— Где ты пропадал? — спросила она.
— На дороге задержали. Проверяли документы.
— Кто?
— Красный патруль. Потом появился какой-то отряд, который назвался повстанческим. Они друг друга не узнали, зато оба решили, что я подозрительный.
Мария устало улыбнулась.
— И чем всё закончилось?
— Тем, что я объяснил им: если они продолжат меня проверять, в школе некому будет чинить скамейки. Повстанцы посмеялись, красные не очень.
— Ты им хоть документы показал?
— Показал. Только у меня такое чувство, что скоро понадобится отдельная бумага, удостоверяющая, что я не являюсь человеком, которого уже проверяли вчера.
— Не шути, Андрей. Это опасно.
— Я и не шучу. Просто если не смеяться, можно сойти с ума.
Она посмотрела на него внимательнее.
— Ты опять думаешь идти к Махно?
Андрей не ответил сразу.
— Я думаю, что они снова собираются. И если ничего не делать, деревни окончательно раздавят между собой.
— А если ты пойдёшь, что изменится?
— Не знаю.
— Вот именно. Ты не знаешь, а я снова буду ждать тебя, не понимая, вернёшься ли ты.
Он взял её за руку.
— Мария, я не хочу всю жизнь прятаться от чужих приказов. Но и не хочу, чтобы наша жизнь состояла из одной войны.
— Тогда запомни это, когда снова окажешься среди вооружённых людей. Там очень легко забыть, ради чего всё начиналось.
Он кивнул. Слова Марии не могли остановить его, но они оставались с ним дольше, чем многие приказы.
________________________________________
К лету движение вновь стало заметнее. Махновские отряды появлялись в разных районах, нападали на небольшие гарнизоны, нарушали коммуникации, уходили от преследования. Их сила заключалась не только в коннице и знании местности. Они пользовались поддержкой части крестьянства, которое предоставляло сведения, продовольствие и укрытия.
Однако такая поддержка не была безусловной. Она зависела от поведения самих повстанцев. Стоило отряду начать бесчинствовать, и вчерашние помощники могли сегодня указать его местонахождение красным.
Махно всё чаще требовал от командиров соблюдать правила обращения с населением. Но приказ на бумаге и его исполнение в разорённой войной степи — вещи разные. У каждого отряда были свои привычки, свои обиды и свои представления о справедливости. Иногда командиры подчинялись Батьке, иногда ссылались на обстоятельства, а иногда просто не могли удержать людей.
Семён Кравец однажды вернулся из соседнего села необычайно мрачным.
— Что с тобой? — спросил Андрей.
— Видел я там одного нашего героя. Взял у вдовы мешок муки и заявил, что это военная необходимость.
— И что ты сделал?
— Объяснил ему, что военная необходимость бывает разная. Можно взять у врага пулемёт, можно захватить склад, можно попросить у крестьян хлеба. А можно отобрать последнее у женщины, которая троих детей кормит. Только после последнего ты уже не герой, а обычный вор с красной или чёрной ленточкой на шапке.
— Послушался?
— Сначала обиделся. Потом я ему предложил самому объяснить вдове, что свобода требует от неё голодать. Он почему-то не захотел.
Андрей рассмеялся.
— Ты умеешь разговаривать с людьми.
— Я умею разговаривать с голодными людьми, — поправил Семён. — С сытыми сложнее. Они обычно считают, что уже всё поняли.
Но за его шуткой скрывалось серьёзное беспокойство. Семён видел, как менялось движение. В нём по-прежнему были люди, готовые рисковать собой ради товарищей, но рядом появлялись и те, кто искал в повстанческой жизни лёгкую добычу, личную власть или возможность свести старые счёты.
Свобода привлекала не только бескорыстных.
________________________________________
К июню 1920 года красное командование стремилось окончательно ликвидировать самостоятельные вооружённые силы, которые не желали подчиняться советским органам. Махновское движение рассматривалось как опасность, особенно в районах, где оно сохраняло поддержку части крестьянства.
Махно понимал, что открытое столкновение с превосходящими силами противника может привести к катастрофе. Но отступать бесконечно тоже было невозможно. Люди требовали действий, командиры ждали решений, а сама территория становилась всё теснее.
В штабе обсуждали положение в районе Новоуспеновки. Донесения поступали противоречивые. Одни говорили о движении красных частей, другие сообщали о появлении конницы и бронемашин. Разведчики не всегда могли установить численность противника.
— Нужно уходить, — сказал один из командиров. — Если они сомкнут кольцо, выбираться будет поздно.
— Уходить куда? — спросил другой. — На востоке их части, на западе тоже не свободно. Мы уже не можем каждый раз исчезать, оставляя деревни под расправу.
Махно слушал, не перебивая.
— Если останемся, нас могут прижать, — продолжал первый командир. — Если уйдём, потеряем связь с местными отрядами.
— А если ударим первыми? — предложил третий.
— Для этого нужно знать, где их главные силы.
Махно подошёл к карте.
— Не надо принимать желаемое за действительное. У нас недостаточно людей, чтобы одновременно держать район, прикрывать обозы и вести большую операцию. Но и бросать людей без предупреждения мы не будем. Разведка должна проверить дороги, командиры — держать связь. Если положение изменится, будем решать по обстановке.
Руднев, стоявший у стола, заметил:
— Вы снова пытаетесь сохранить всё сразу.
— Потому что терять людей мне не хочется.
— Иногда, чтобы сохранить армию, приходится оставить территорию.
— А иногда, оставив территорию, теряешь армию.
Руднев не стал спорить. Он знал, что Махно говорил не только о карте. За каждым обозначенным на ней селом стояли люди, которые давали повстанцам хлеб, прятали раненых, передавали сведения. Для них уход отряда мог означать возвращение продовольственных комиссаров, аресты и новые реквизиции.
Но военная необходимость не спрашивала, что думают крестьяне.
________________________________________
Сражение в районе Новоуспеновки в июне 1920 года стало тяжёлым ударом для махновцев. В исторических исследованиях оно описывается как серьёзное поражение повстанческих сил, хотя подробности отдельных эпизодов и оценки потерь в источниках не всегда совпадают.
В нашем повествовании этот день не станет перечнем вымышленных приказов и точных цифр. Важно другое: повстанцы столкнулись с противником, который сумел использовать численное и организационное преимущество, а манёвренность, прежде не раз спасавшая махновцев, не могла сама по себе решить исход боя.
Среди людей, оказавшихся в опасной зоне, были Андрей, Семён и Виктор Руднев. Они двигались вместе с одной из групп, которая пыталась сохранить связь с соседними подразделениями. Сведения о положении на флангах поступали с опозданием. В какой-то момент стало ясно, что противник действует не так, как ожидали.
— Андрей! — крикнул Семён, пробираясь между лошадьми. — Если увидишь мою телегу, считай её родственницей. Она мне дороже некоторых живых людей!
— Где она?
— Вот это я и пытаюсь выяснить!
Руднев подъехал к ним.
— Не задерживаться! Нужно отойти к дороге!
— А остальные? — спросил Андрей.
— Если останемся здесь, не поможем никому.
— Но там наши!
— Я знаю. И потому говорю: отходить организованно, а не бросаться под огонь без смысла.
Семён посмотрел на него.
— Виктор, ты всегда так спокойно разговариваешь, когда вокруг стреляют?
— Нет.
— А я уж подумал, что у тебя внутри вместо сердца военный устав.
Руднев хотел ответить, но в этот момент неподалёку раздался взрыв. Земля вздрогнула, лошади рванули в сторону. Андрей едва удержался в седле.
Они отступали, стараясь не потерять друг друга. Вокруг слышались команды, ржание лошадей, отдельные выстрелы. Люди искали своих командиров, некоторые пытались собрать разрозненные группы. Не все сумели выйти из боя вместе с товарищами.
К вечеру стало ясно, что положение тяжёлое. Повстанцы понесли потери, часть людей оказалась рассеяна, некоторые подразделения утратили связь со штабом. Нельзя было говорить о простом отходе, после которого армия на следующий день снова построится в прежнем порядке. Это было поражение, требовавшее новых решений.
Семён нашёл свою телегу только на следующий день. Колесо было повреждено, одна из лошадей пропала, а в кузове лежал перевёрнутый мешок с сухарями.
— Ну вот, — сказал он, оглядев своё имущество. — Теперь у меня не телега, а воспоминание о телеге. Зато сухари уцелели. Значит, не всё в этой жизни потеряно.
Андрей не улыбнулся.
— Много людей не вернулось.
Семён опустил голову.
— Знаю.
Виктор стоял неподалёку и смотрел на дорогу, по которой уходили последние группы.
— Это не конец, — сказал он.
— Ты уверен? — спросил Андрей.
— Нет. Но если мы сейчас решим, что конец уже наступил, он действительно наступит.
________________________________________
Махно переживал поражение тяжело. Он понимал, что его движение не уничтожено, но прежняя уверенность в собственной способности управлять ходом событий получила новый удар. Нельзя было бесконечно рассчитывать на скорость, внезапность и поддержку деревень. Противник учился, усиливал гарнизоны, организовывал преследование и стремился лишить повстанцев возможности свободно перемещаться.
Вечером, когда штабные разговоры наконец стихли, Махно остался над картой один. Он провёл ладонью по лицу, затем отодвинул карту.
Вошёл один из помощников.
— Батько, командиры ждут решения.
— Какого решения?
— Куда двигаться дальше.
Махно некоторое время молчал.
— Сначала собрать людей. Узнать, кто вышел из боя, кто потерялся, кому нужна помощь. Нельзя строить планы, не зная, что у нас осталось.
— А потом?
— Потом будем двигаться. Не ради того, чтобы снова занять город и повесить над ним своё знамя. Нам нужно сохранить движение.
Помощник кивнул и вышел.
Махно вновь посмотрел на карту. На ней были обозначены дороги, станции, реки и сёла. Но карта не показывала того, что было важнее всего: сколько крестьян ещё готовы помогать повстанцам, сколько людей устали от войны и сколько тех, кто вчера верил в Батьку, сегодня хотел только одного — чтобы вооружённые люди больше не входили в их дома.
Он вспомнил осень 1919 года, когда махновские отряды двигались по степи, занимали города, собирали съезды и говорили о свободных советах. Тогда казалось, что сама история на мгновение открыла перед ними дорогу. Теперь эта дорога снова сужалась.
Но он не собирался отказываться от борьбы.
________________________________________
Ночью Андрей сидел у костра вместе с Семёном. Вдалеке слышалось, как кто-то тихо напевал старую солдатскую песню. Голос был негромким, усталым, но в нём сохранялась та интонация, которая помогала людям переживать долгие переходы и тяжёлые дни.
— Скажи, Семён, — произнёс Андрей, — а ты когда-нибудь думал, что всё это закончится?
— Каждый день думаю.
— И что тогда?
— Тогда я открою мастерскую. Буду чинить замки, телеги, печи. И ни одного ружья в руки не возьму.
— А если снова начнётся?
— Тогда посмотрю, кто начал. Может, наконец, люди научатся жить без того, чтобы один другому указывал, как дышать.
Андрей помолчал.
— Мария говорит, что мы всё время ищем свободу, но забываем, что люди хотят просто жить.
— Мария умная женщина.
— Ты тоже так думаешь?
— Конечно. Только не говори ей, что я это признал. А то она решит, что я окончательно испортился.
Андрей улыбнулся.
Семён подбросил в костёр сухую ветку.
— Знаешь, в чём беда, Андрей? Каждый раз, когда приходит новая власть, она обещает, что теперь всё будет по справедливости. А потом выясняется, что справедливость у неё хранится в штабе, под охраной, и простому человеку туда вход запрещён.
— А без власти можно?
— Не знаю. Но если без власти нельзя, то пусть хотя бы не забывают, что власть должна служить людям, а не люди ей.
— Это уже не анархия, Семён. Это просто совесть.
— Вот видишь! Значит, не зря я столько лет прожил. Дошёл до философии, даже не заметил.
Они рассмеялись, но смех быстро затих. Над степью поднимался ветер. Впереди снова была дорога, и никто не знал, сколько людей встретят они на ней — товарищей, противников или тех, кто просто попросит оставить его в покое.
Весна 1920 года не принесла махновцам победы. Она принесла им новое испытание. Движение сохранилось, но стало ещё более уязвимым. Его сила по-прежнему заключалась в способности исчезать и возвращаться, в связях с крестьянскими общинами, в личной преданности многих бойцов своему Батьке. Его слабость заключалась в том, что оно так и не смогло окончательно решить главный вопрос: как сохранить свободу, не превратившись в силу, которая сама начинает требовать повиновения.
Степь не сдалась. Но и свобода не стала ближе.
Глава двадцать восьмая. Дороги Левобережья
После Новоуспеновки степь словно стала шире, а дороги — длиннее. Люди, ещё недавно двигавшиеся большими группами, теперь собирались в небольшие отряды, искали друг друга, восстанавливали связь и пытались понять, где находится противник. Поражение не уничтожило махновское движение, но заставило его снова стать тем, чем оно когда-то начиналось: подвижной повстанческой силой, живущей дорогой, внезапностью и поддержкой тех, кто соглашался ей помогать.
В первые дни после тяжёлого боя Андрей почти не разговаривал. Он видел, как возвращались люди, как пересчитывали лошадей, как искали пропавших товарищей. Некоторые приходили через сутки, другие — через несколько дней. О судьбе иных никто ничего не знал.
Семён Кравец, напротив, разговаривал за троих. Он чинил телегу, ругался с кузнецом из-за подков, спорил с обозными и при каждом удобном случае уверял, что война окончательно испортила его хозяйственную жизнь.
— Раньше, — объяснял он Андрею, — я был человеком уважаемым. У меня была мастерская, инструменты, заказчики. Теперь у меня есть телега без колеса, лошадь с характером и несколько товарищей, которые считают, что я обязан уметь чинить всё, начиная от пулемёта и заканчивая человеческой душой.
— А душу ты умеешь чинить? — спросил Андрей.
— Нет. Для этого нужен хороший священник или очень терпеливая женщина. А у нас ни того ни другого в обозе не предусмотрено.
Но за шутками Семён скрывал тревогу. Он понимал, что теперь каждый переход может стать последним для кого-нибудь из них. И всё же оставался рядом с Андреем, словно считал своим долгом не дать молодому товарищу окончательно замкнуться в тяжёлых мыслях.
Виктор Руднев относился к поражению иначе. Он не искал утешения в разговорах и не позволял себе лишних слов. Он проверял оружие, уточнял состояние лошадей, выяснял, какие дороги ещё пригодны для движения, и требовал от командиров не выдавать желаемое за действительное.
— Армия, которая не умеет считать свои потери, — говорил он, — очень скоро перестаёт понимать, сколько у неё осталось людей.
— А армия, которая слишком много считает, — возражал Семён, — однажды забудет, зачем вообще собралась.
— Ты можешь шутить сколько угодно, Кравец. Но если не будет порядка, погибнут те, кого ты пытаешься развеселить.
— Вот поэтому я и шучу, Виктор. Чтобы они хоть иногда вспоминали, что ещё живы.
________________________________________
Махно не собирался превращать поражение в повод для бесконечного отступления. Он понимал, что крупные столкновения с красными войсками становятся всё опаснее, но видел и другое: власть не смогла окончательно установить спокойствие в деревнях. Продразвёрстка, принудительные изъятия, мобилизации и действия местных органов вызывали недовольство. Для повстанцев это означало, что движение ещё сохраняет социальную почву.
Однако недовольство крестьян не было безоговорочной поддержкой махновцев. Люди могли дать отряду хлеб, предупредить о приближении красных, спрятать раненого, но при этом просить повстанцев не оставаться в селе на ночь. Слишком многие уже убедились, что вслед за вооружёнными людьми нередко приходят новые вооружённые люди — с обысками, подозрениями и наказаниями.
На одном из совещаний Махно долго расспрашивал прибывших командиров о настроениях в деревнях.
— Люди помогают? — спросил он.
— Помогают, Батько. Но осторожничают.
— И правильно делают.
— Некоторые говорят, что им надоело выбирать между красными и нами.
Махно поднял глаза.
— А ты что им ответил?
— Что мы не красные и не белые.
— Этого мало. Человек хочет знать, что будет завтра, если сегодня он даст нам ночлег. Не обещай ему того, чего мы не можем обеспечить.
Он помолчал и добавил:
— И передай всем: никакого самовольного изъятия продовольствия. Если отряд не может договориться с деревней, пусть ищет другой способ снабжения. Мы не имеем права превращать тех, кого называем своим народом, в собственных врагов.
Эти слова звучали убедительно. Но Махно знал, что одного приказа недостаточно. В движении оставались люди, для которых оружие стало не только средством борьбы, но и источником власти над безоружными. Справиться с ними было не легче, чем с внешним противником.
________________________________________
Летом 1920 года махновские отряды вновь начали дальние рейды по Левобережной Украине. Их движение приобрело широкий размах. Они проходили через районы, где советская власть ещё не успела укрепиться, появлялись там, где их не ожидали, вступали в столкновения с красными частями и снова уходили от преследования.
Эти рейды были не просто военными переходами. Они позволяли повстанцам поддерживать связь с крестьянскими районами, пополнять отряды, добывать необходимые припасы и демонстрировать, что движение не уничтожено. Но каждый такой поход требовал от людей огромного напряжения. Лошади уставали, обозы отставали, раненые нуждались в помощи, а сведения о противнике быстро устаревали.
Однажды на привале Андрей увидел, как Семён рассматривает карту, которую держал вверх ногами.
— Ты хоть понимаешь, где мы находимся? — спросил он.
— Разумеется.
— Тогда почему карта перевёрнута?
— Проверяю, насколько хорошо ориентируются наши командиры. Если они узнают, что я держу карту неправильно, значит, внимательные люди ещё не перевелись.
Виктор подошёл, забрал карту и развернул её.
— Вот здесь мы. Дорога идёт на северо-восток. До ближайшего населённого пункта несколько часов.
— А если там красные? — спросил Андрей.
— Тогда будем выяснять, сколько их и что они охраняют.
Семён вздохнул.
— Вот так всегда. Я надеялся, что мы наконец едем к мирным людям, а выясняется, что мирные люди опять где-то рядом с красными.
— Мирные люди сейчас повсюду рядом с вооружёнными, — ответил Виктор.
Эта фраза надолго осталась у Андрея в памяти.
________________________________________
Мария узнала о новых рейдах не из официальных сообщений, а из коротких записок, которые передавали через знакомых. В них редко было что-то определённое. Андрей писал, что жив, что они движутся, что пока не может сказать, когда вернётся. Иногда добавлял несколько слов о Семёне, который, по его утверждению, способен прокормить целый обоз одной своей болтовнёй.
Мария перечитывала эти записки и складывала их в небольшую деревянную шкатулку.
Однажды вечером к ней пришла соседка.
— Мария, говорят, твой Андрей опять с махновцами.
— Да.
— А ты не боишься?
— Боюсь.
— Тогда почему не остановишь его?
Мария посмотрела на женщину.
— Разве можно остановить человека, если он сам ещё не знает, куда идёт?
— Мужчинам всегда кажется, что они должны кого-то спасать.
— А женщинам иногда приходится спасать их от самих себя.
Соседка вздохнула.
— Тяжёлая у тебя любовь.
— У всех любовь тяжёлая, когда вокруг стреляют.
После ухода соседки Мария долго сидела у окна. На улице играли дети. Один мальчик мастерил из деревянных обломков маленькую телегу, другой изображал конного командира и громко отдавал приказы. Мария позвала их домой, но они не сразу послушались.
Ей хотелось, чтобы дети снова играли в обычные игры, чтобы их герои были путешественниками, моряками и сказочными богатырями, а не людьми с винтовками. Но война уже успела поселиться даже в детском воображении.
________________________________________
В штабе Махно всё чаще обсуждали не только военные действия, но и политическое будущее движения. Красные оставались противником, однако на юге сохранялись и силы белого генерала Врангеля. Его армия укреплялась в Крыму, а выходы из полуострова имели огромное значение для всей южной кампании.
Махно понимал, что белые не принесут крестьянам той свободы, о которой говорили повстанцы. Но он также понимал, что борьба с красными не должна заслонять опасность возвращения белой власти.
— Если Врангель двинется на север, — сказал один из командиров, — нам придётся выбирать, с кем воевать.
— Мы уже слишком много раз выбирали между теми, кто хочет нами распоряжаться, — ответил Махно. — Я не собираюсь становиться частью чужой армии только потому, что у неё другой цвет знамени.
— Но если белые пойдут через наши районы?
— Тогда будем сражаться с ними.
— А если красные предложат соглашение?
Махно посмотрел на собравшихся.
— Соглашение должно иметь смысл. Не бумага ради бумаги, не обещания ради нескольких недель передышки. И главное — нельзя отдавать движение под чужое командование.
Виктор Руднев заметил:
— Вы хотите сохранить самостоятельность в условиях, когда обе стороны считают её недопустимой.
— Именно.
— Тогда придётся платить за неё.
— Мы уже платим.
В разговоре наступила тишина.
________________________________________
К концу лета положение становилось всё более напряжённым. Врангелевские силы представляли реальную военную угрозу для советской власти на юге. Красное командование не могло игнорировать махновцев, поскольку те сохраняли возможность действовать в тылу и нарушать коммуникации. В этих обстоятельствах прежняя вражда могла на время уступить место прагматическому расчёту.
Но Махно не спешил принимать предложения, которые могли поставить его людей под чужую власть. Он помнил январь, когда красные объявили его вне закона, помнил арест Волина и попытки разоружить повстанцев. Никакие новые обещания не могли заставить его забыть, что вчерашние союзники способны очень быстро превратиться в преследователей.
В один из вечеров Андрей спросил Виктора:
— Как ты думаешь, они когда-нибудь смогут договориться?
— Кто?
— Махно и большевики.
Руднев долго смотрел на огонь.
— В политике договариваются не потому, что доверяют друг другу. Иногда потому, что опасность становится больше прежней вражды.
— Значит, могут?
— Могут. Но вопрос не в том, подпишут ли они соглашение. Вопрос в том, что каждый собирается сделать после того, как исчезнет общая опасность.
Семён, который до этого молча чистил сапог, поднял голову.
— Вот это ты хорошо сказал. Я бы даже записал. Только у меня бумага закончилась.
— Запомни, — ответил Виктор.
— Я и так всё помню. Особенно кто мне должен за починку телеги.
Андрей улыбнулся. Но слова Руднева не выходили у него из головы.
________________________________________
Осень приближалась, и вместе с ней возвращался старый вопрос: можно ли заключить союз с теми, кто считает твоё существование временной ошибкой?
Махно ещё не знал, каким окажется следующий поворот событий. Он не мог быть уверен, что красные действительно признают самостоятельность повстанческой армии, и не мог позволить Врангелю воспользоваться разобщённостью антибольшевистских сил. Перед ним вновь возникал выбор, который не укладывался в простую схему «друг — враг».
Андрей получил от Марии короткую записку. Она писала, что в школе починили скамейки, что дети снова начали учить стихи и что соседский мальчик больше не изображает командира, потому что теперь мечтает стать врачом.
«Возвращайся, когда сможешь, — писала она. — Не ради победы, не ради поражения. Просто возвращайся живым».
Он перечитал эти слова несколько раз и спрятал записку во внутренний карман.
В ту ночь отряд снова выступил в дорогу. Впереди были новые переговоры, новые столкновения и новая попытка сохранить то, что Махно называл свободой, а его противники — неповиновением.
Степь продолжала принимать в себя конные колонны. Она не спрашивала, под каким знаменем они идут. Она знала только одно: люди снова уходят воевать, а дома остаются ждать.
Глава двадцать девятая. Союз на краю пропасти
Осень 1920 года начиналась тревожно. В степи уже чувствовалось приближение холодов, но военные дороги не пустели. На юге Украины снова сталкивались силы, которые ещё недавно казались занятыми окончательным уничтожением друг друга. Теперь обстоятельства заставляли их смотреть в одну сторону — на Крым, где укреплялась армия генерала Врангеля.
Махно не питал иллюзий относительно белого движения. Он знал, что возвращение прежних порядков означало бы для крестьян потерю земли, а для повстанцев — расправу. Но и большевистская власть не стала для него союзником. Её представители по-прежнему требовали подчинения, а самостоятельное существование махновских отрядов считали недопустимым.
И всё же война редко оставляет человеку возможность выбирать между добром и злом. Чаще она предлагает выбрать между двумя опасностями, одна из которых может оказаться ближе другой.
В штабе Махно этот вопрос обсуждали уже не первый день.
— Врангель усиливается, — сообщил командир, вернувшийся из разведки. — Белые располагают артиллерией, конницей, снабжением. Если они выйдут из Крыма и двинутся на север, нам придётся держать фронт сразу на нескольких направлениях.
— А красные? — спросил Махно.
— Красные тоже готовятся. Их части движутся к югу.
Семён Кравец, сидевший у двери, негромко заметил:
— Получается, оба наших врага решили, что нам без них скучно.
Никто не засмеялся.
— Скучать нам действительно некогда, — ответил Махно. — Но прежде чем принимать решения, нужно понять, чего хочет каждая сторона.
Виктор Руднев разложил на столе несколько донесений.
— Врангелю нужен наш тыл. Он не станет признавать крестьянское самоуправление, если оно помешает его военным планам. Красным нужна наша конница и знание местности. Но после победы они снова потребуют разоружения.
— Значит, у каждого свой расчёт, — сказал Андрей.
— У каждого, — подтвердил Руднев. — Вопрос только в том, сумеем ли мы использовать их противоречия, не став частью чужого плана.
Махно внимательно посмотрел на него.
— Вот это и предстоит выяснить.
________________________________________
Весть о попытках Врангеля установить контакт с махновцами уже не была тайной. Белое командование понимало, что повстанцы способны осложнить положение красных в тылу. Для Махно же любое соглашение с белыми означало бы отказ от тех принципов, ради которых он продолжал борьбу.
Однажды в штаб доставили сообщение о прибытии посланника с предложением переговоров. Сам факт появления такого человека вызвал оживлённый спор.
— Может, выслушать? — предложил один из командиров. — Выслушать ещё не значит согласиться.
— Выслушать можно, — ответил Махно. — Но пусть никто не думает, что мы станем союзниками тех, кто собирается вернуть помещиков.
— А если они предложат оружие?
— Оружие не покупает нашу совесть.
Семён тихо присвистнул.
— Хорошо сказано. Только совесть, Батько, вещь дорогая. За неё теперь никто платить не хочет.
— Тем более не будем продавать.
Переговоры с представителями Врангеля не привели к соглашению. Махно не принял предложения о сотрудничестве. В его глазах белая власть оставалась такой же угрозой крестьянской свободе, как и прежде.
Андрей, узнав об этом, спросил Виктора:
— Ты считаешь, он правильно поступил?
Руднев ответил не сразу.
— Если смотреть на его убеждения — да. Если смотреть только на военную выгоду — вопрос сложнее. Но союз, который требует отказаться от главной причины борьбы, может оказаться опаснее открытого противостояния.
— Значит, мы снова будем воевать со всеми?
— Не обязательно одновременно. Но рассчитывать, что кто-нибудь из них вдруг станет нашим другом, не следует.
________________________________________
В начале октября ситуация изменилась. Красное командование нуждалось в силах, способных действовать против Врангеля в тылу и на флангах. Махно, со своей стороны, понимал, что белое наступление может поставить под угрозу не только повстанческие районы, но и само существование движения.
Начались переговоры о временном военном союзе.
Когда об этом сообщили в штаб, Махно долго не произносил ни слова. Он знал цену подобным договорённостям. В январе красные объявили его вне закона, преследовали повстанцев, арестовали Волина. Теперь те же люди предлагали совместные действия.
— Они хотят, чтобы мы помогли им разбить Врангеля, — сказал один из командиров.
— А потом? — спросил другой.
— Потом будет видно.
— Нет, — возразил Руднев. — Именно потом и нужно думать сейчас.
Махно поднял руку, призывая к тишине.
— Мы не можем позволить Врангелю победить. Но и не можем забыть, что произошло между нами и красными. Если соглашение будет заключено, оно должно быть временным и конкретным. Мы сохраняем собственные части, своих командиров и право действовать в соответствии с договорённостями. Никакого превращения нашей армии в безымянное подразделение чужой армии.
— Они на это согласятся? — спросил Андрей.
— Если им действительно нужна наша помощь, придётся согласиться.
Семён покачал головой.
— Вот ведь какая странная жизнь. Ещё недавно за красными гонялись, теперь вместе с ними собираемся гнать белых. А завтра, глядишь, снова будем друг от друга прятаться.
— Не исключено, — сказал Махно.
Он не стал обещать людям вечного мира. Впервые за долгое время его осторожность была почти суровой.
________________________________________
Переговоры завершились оформлением временного соглашения. Важнейшим его смыслом было прекращение взаимных военных действий на период борьбы с Врангелем и признание особого положения махновских сил. Политические требования повстанцев касались освобождения анархистов и махновцев, свободы анархистской деятельности и возможности существования местных свободных советов без диктата партийных органов.
Но бумага ещё не означала доверия.
На совещании Махно сказал:
— Мы заключили военное соглашение, а не помирились навсегда. Пусть каждый это запомнит.
— А если красные начнут требовать больше, чем записано? — спросил командир.
— Тогда будем напоминать им, что именно подписано.
— А если не поможет?
Махно посмотрел на него.
— Тогда придётся отвечать на их действия.
Виктор Руднев сложил руки на груди.
— Вы оставляете открытой возможность нового столкновения.
— Я её не открываю. Она и так существует.
________________________________________
Вскоре в расположение повстанцев начали поступать сообщения о совместных действиях. Обсуждались направления движения, снабжение, боеприпасы, связь между штабами. Для многих бойцов происходящее выглядело почти невероятным.
На одном из привалов Андрей встретил старого знакомого, который ещё зимой воевал в красной части.
— Вот так встреча! — воскликнул тот. — Ты теперь с нами?
— Пока вместе против Врангеля.
— А потом?
— А потом посмотрим.
Старый знакомый рассмеялся.
— У вас, махновцев, всё время «потом посмотрим».
— А у вас?
— У нас приказ.
— Тогда, пожалуй, у нас разные способы смотреть в будущее.
Они пожали друг другу руки. В их разговоре не было ни дружбы, ни вражды — только усталость людей, которые слишком долго встречались по разные стороны прицела.
Семён, наблюдавший за ними, сказал:
— Вот бы так и всем. Пожали руки, разошлись по домам, а оружие сдали в музей.
— До музея ещё далеко, — ответил Виктор.
— Я уже заметил. У нас даже до нормальной столовой дальше, чем до очередного сражения.
________________________________________
Для Марии известие о соглашении стало неожиданностью. Она надеялась, что хотя бы временное прекращение войны даст Андрею возможность вернуться. Но вскоре пришло письмо, в котором он сообщал, что отряды готовятся к новым действиям против Врангеля.
«Не думай, что мы теперь друзья с красными, — писал он. — Просто сейчас у нас общий противник. Я помню твои слова. И всё чаще думаю, что свобода не должна требовать от человека всю его жизнь».
Мария положила письмо на стол. За окном шёл дождь. Она долго смотрела на мокрую улицу и думала, сколько ещё раз ей придётся ждать человека, который всё время оказывается между чужими армиями и собственными убеждениями.
________________________________________
Осень 1920 года стала для Махно временем нового испытания. Он сумел добиться временного соглашения с теми, кто прежде объявил его вне закона. Но это соглашение не устраняло главного противоречия: большевистская власть признавала самостоятельность махновцев лишь постольку, поскольку нуждалась в их военной помощи.
Махно понимал это. Он не мог знать, когда закончится союз и что последует за победой над Врангелем. Но он знал, что сейчас белая армия представляет угрозу, которую нельзя игнорировать.
Вечером он вышел из штаба и остановился у дороги. Ветер гнал по земле сухие листья. Неподалёку собирались в путь конные группы. Лошади беспокойно переступали с ноги на ногу, бойцы проверяли седельные сумки и оружие.
Семён подошёл к нему.
— Батько, если мы победим Врангеля, может, наконец, наступит мир?
Махно посмотрел на него.
— Мир не приходит только потому, что побеждён один противник.
— А когда приходит?
— Когда люди перестают считать друг друга врагами.
Семён задумался.
— Значит, нам ещё долго воевать.
— Возможно.
Махно повернулся к дороге. Впереди был Крым, белая армия и новая военная кампания. За спиной оставались деревни, где люди хотели пахать землю и растить детей. Между ними лежала вся его жизнь — жизнь человека, который мечтал о свободе, но всё чаще был вынужден распоряжаться чужими судьбами.
Союз был заключён. Но пропасть между вчерашними противниками никуда не исчезла. Она лишь на время оказалась прикрыта общей опасностью.
Глава тридцатая. Через Сиваш
Октябрь 1920 года принёс на юг Украины новую войну, хотя для людей, живших здесь, она никогда по-настоящему не заканчивалась.
В Северной Таврии шли бои между Красной армией и войсками Врангеля. Белые стремились удержать свои позиции и не допустить дальнейшего продвижения противника к Крыму. Красное командование, в свою очередь, готовило наступление, которое должно было завершить многомесячную борьбу на юге.
Махновцы вступили в эту кампанию не как обычная воинская часть. Они сохраняли собственную организацию, своих командиров и внутренние порядки, хотя в рамках соглашения должны были согласовывать военные действия с командованием Южного фронта.
Это было непростое положение. Ещё недавно красные преследовали их, а теперь требовали совместно выполнять боевые задачи. Вчерашние противники обменивались донесениями, согласовывали направления движения и обсуждали положение на дорогах.
Но винтовки у каждого оставались свои.
________________________________________
В Гуляйполе снова появились люди, которые говорили о будущем. После долгих месяцев разрозненной партизанской борьбы возвращение части повстанческих сил в родные районы воспринималось как возможность восстановить нормальную жизнь. Открывались собрания, обсуждались вопросы снабжения, местного управления, помощи семьям погибших.
Однако спокойствие было непрочным. Все понимали, что военная кампания ещё не завершена.
Мария встретила Андрея неожиданно. Он приехал вместе с небольшой группой, чтобы передать документы и забрать необходимые вещи.
Она сначала не поверила своим глазам, а потом подошла к нему и крепко обняла.
— Ты похудел, — сказала она.
— Зато стал быстрее ездить.
— Это ты так оправдываешься?
— Я просто стараюсь не начинать встречу с жалоб.
Мария улыбнулась, но в её глазах стояли слёзы.
— Сколько у тебя времени?
— Немного.
— Значит, опять уходишь.
— Да.
Она отвернулась к окну.
— Андрей, я понимаю, что у тебя есть товарищи, что ты не можешь бросить людей посреди войны. Но иногда мне кажется, что война стала для вас единственным способом существовать.
Он хотел возразить, но не нашёл подходящих слов.
— Я помню, что ты мне говорила.
— Помнить недостаточно. Нужно ещё вернуться.
Он обнял её за плечи.
— Я постараюсь.
— Не обещай того, чего не можешь знать.
Они стояли молча. За окном слышались голоса детей, а где-то за деревней проходила конная группа. Мирная жизнь и война снова находились рядом, разделённые всего несколькими улицами.
________________________________________
В октябре махновские отряды участвовали в операциях против войск Врангеля в Северной Таврии. Их подвижность оказалась полезной для красного командования. Повстанцы хорошо знали местность, могли быстро перемещаться, наносить удары по флангам и тыловым коммуникациям.
На одном из совещаний командир красной части объяснял задачу:
— Нужно не дать белым спокойно отойти к Крыму. Они будут прикрывать дороги, использовать конницу и пытаться задержать наше продвижение.
Махно выслушал его.
— Мы понимаем задачу. Но наши части не должны дробиться на мелкие подразделения без необходимости. Если вы хотите, чтобы мы действовали эффективно, оставьте командирам возможность принимать решения на месте.
Красный командир нахмурился.
— На фронте не может быть двух командований.
— А у нас не будет двух армий, которые притворяются одной, — ответил Махно. — Мы договорились о совместных действиях, а не о ликвидации нашей организации.
Разговор закончился без ссоры, но напряжение осталось.
Виктор Руднев, присутствовавший при встрече, позже сказал Андрею:
— Они терпят нашу самостоятельность, пока она приносит пользу. Но каждый раз, когда мы напоминаем о своих правах, им это не нравится.
— А что делать?
— Выполнять соглашение и внимательно смотреть, что происходит вокруг. Особенно за спиной.
________________________________________
Семён Кравец в эти дни занимался привычным делом: пытался привести в порядок всё, что другие успевали испортить. Он чинил упряжь, искал подковы, помогал обозным и ругался с теми, кто считал, что во время войны хозяйственные вопросы решаются сами собой.
Однажды он обнаружил, что из его телеги исчез ящик с инструментами.
— Кто взял? — спросил он у обозных.
— Не знаем.
— Прекрасно. Значит, ящик сам ушёл на фронт. Видимо, решил, что ему тоже положено участвовать в исторических событиях.
Андрей помог ему искать пропажу. Ящик обнаружился у соседней группы, где его использовали как подставку для пулемётных деталей.
— Вот он, мой кормилец! — воскликнул Семён. — Живой, здоровый, только профессию поменял.
— Главное, что вернулся.
— Это ты правильно сказал. В нашей жизни сейчас главное — чтобы возвращалось всё, что может вернуться.
Он посмотрел на Андрея и добавил уже серьёзнее:
— И люди тоже.
________________________________________
К началу ноября военная обстановка резко обострилась. Красные подошли к укреплениям Перекопского перешейка. Врангелевская армия отступила в Крым и заняла оборонительные позиции, рассчитывая остановить наступление на узком участке суши.
Перекоп был не просто географическим названием. Он представлял собой естественные ворота на полуостров. Здесь проходили укреплённые линии, рвы, проволочные заграждения и артиллерийские позиции. Впереди находился Турецкий вал, а глубже — Ишуньские укрепления.
Лобовая атака могла стоить огромных потерь.
Красное командование искало способ обойти оборону. Одним из решений стало форсирование Сиваша — мелководного залива, отделявшего Литовский полуостров от материка и Крыма. Но Сиваш не был обычной рекой, которую можно перейти по мосту. Его глубина и состояние воды зависели от ветра, а илистое дно делало движение крайне тяжёлым.
В ноябре сильный западный ветер отогнал часть воды, и некоторые участки стали проходимыми вброд.
Это создало возможность для обходного манёвра.
Махновские части получили задачу участвовать в операции через Сиваш и выйти в тыл врангелевских укреплений. Впереди должна была двигаться конница Марченко, за ней — пулемётные подразделения Фомы Кожина.
В штабе обсуждали предстоящий переход.
— Вода холодная, — сказал Семён, узнав о маршруте. — А если лошадь оступится?
— Поможем ей выбраться, — ответил Андрей.
— А если я оступлюсь?
— Тебе тоже поможем.
— Вот это уже обнадёживает. Только я предпочёл бы перейти залив по мосту. Желательно сухому.
Виктор посмотрел на карту.
— Мостов там нет. И не будет.
— Тогда пусть кто-нибудь построит. Мы же за свободную жизнь боремся, а не за то, чтобы каждый раз по воде ходить.
Но шутки не могли изменить приказа.
________________________________________
Ночь перед переходом выдалась тяжёлой. Люди проверяли оружие, подтягивали ремни, укрывали патроны от сырости. Лошади чувствовали тревогу и беспокойно переступали ногами.
Махно находился среди своих бойцов. Он понимал, что операция опасна, и не пытался скрыть этого.
— Мы идём не ради того, чтобы доказать кому-то свою храбрость, — сказал он командирам. — Наша задача — выполнить приказ, сохранить людей и не дать противнику спокойно удерживать оборону. Не теряйте связь между подразделениями.
Он задержал взгляд на Марченко.
— Конница идёт первой. Но не бросай людей вперёд без разведки.
— Понял, Батько.
— Кожину передай, чтобы пулемётчики держались за конницей и не отставали. Если потеряем взаимодействие, противник воспользуется этим.
Марченко кивнул.
Андрей заметил, что Махно выглядит усталым. Ветер трепал полы его одежды, лицо казалось осунувшимся.
— Батько, вы сами пойдёте?
— А ты сомневался?
— Я думал, что командир может руководить и с другого берега.
— Может. Но иногда ему полезно видеть, что происходит с людьми, которых он посылает вперёд.
________________________________________
Переход через Сиваш начался в темноте и тумане.
Лошади осторожно ступали по вязкому дну. Вода доходила до стремян, местами поднималась выше. Люди шли рядом с конями, придерживая поводья и стараясь не потерять направление. Ветер гнал по поверхности залива клочья тумана, а холод пробирался сквозь одежду.
Впереди двигалась конница Марченко. За ней следовали пулемётчики Кожина.
Поначалу переход проходил относительно организованно. Но вскоре с противоположного берега донёсся огонь. Врангелевцы обнаружили движение и открыли стрельбу.
Пули били по воде, поднимали грязные брызги. Лошади шарахались, некоторые падали, люди помогали друг другу выбраться из вязкого грунта.
— Не останавливаться! — кричали командиры.
Андрей держался рядом с Виктором. Семён двигался чуть позади, стараясь не потерять свою лошадь.
— Вот теперь я точно знаю, — прокричал он, — что сухопутная профессия мне подходит больше!
— Держись рядом! — ответил Андрей.
— Я бы с удовольствием держался рядом с печкой!
Очередная очередь заставила их пригнуться. Рядом упал боец. Андрей вместе с другим повстанцем помог ему подняться и потащил дальше. Виктор прикрывал их, следя за направлением огня.
На противоположном берегу сопротивление усиливалось. Махновцы несли потери. Фома Кожин был тяжело ранен. Но переход продолжался, и постепенно части выходили на Литовский полуостров.
Тем временем красные войска атаковали укрепления Турецкого вала. Их наступление также сопровождалось тяжёлыми потерями. Оборона Врангеля держалась, но теперь ей угрожали с нескольких направлений.
Махновцы выполнили важную часть задачи: их появление в тылу заставило белое командование учитывать опасность обхода.
________________________________________
На следующий день обстановка изменилась. Врангелевские войска начали отходить с передовых позиций, опасаясь оказаться отрезанными. Красные части продолжили наступление, а бои переместились к Ишуньским укреплениям.
Люди были измотаны. Они промокли, многие получили ранения, часть лошадей выбыла из строя. Но теперь стало очевидно, что оборона Перекопа больше не может удерживать прежнее положение.
Семён сидел у костра, пытаясь высушить сапоги.
— Андрей, ты знаешь, что я сегодня понял?
— Что?
— Сиваш — это не море и не болото. Это огромная мокрая неприятность.
— Зато мы перешли.
— Да. Только я теперь, если услышу слово «переправа», буду требовать письменного объяснения, куда именно меня собираются переправлять.
Виктор присел рядом.
— Ты можешь сколько угодно жаловаться. Но без этого перехода операция могла бы затянуться.
— Я не спорю. Я просто считаю, что военная история слишком мало внимания уделяет сапогам.
________________________________________
К 11 ноября оборона Врангеля на Перекопе и Ишуни была прорвана. Белое командование отдало приказ об общем отступлении к крымским портам. Началась эвакуация армии и гражданских лиц.
Красные части продвигались вглубь полуострова. Махновские подразделения также участвовали в преследовании отступавшего противника. Часть повстанцев направилась к Симферополю, куда вошли 13 ноября.
Для Махно это была крупная военная победа. Его люди прошли через Сиваш, выдержали огонь и помогли обойти укреплённую оборону. Но он не воспринимал происходящее как окончательное разрешение всех противоречий.
Вечером Андрей увидел его неподалёку от расположения штаба. Махно стоял рядом с картой, на которой уже были обозначены новые направления движения.
— Батько, — спросил Андрей, — теперь всё закончится?
Махно посмотрел на него.
— Что именно?
— Война.
— Врангель уходит. Это ещё не значит, что война закончилась.
— Но общий враг разбит.
— Общий враг — это не то же самое, что общая цель.
Андрей вспомнил слова Виктора и ничего не ответил.
Махно сложил карту.
— Передай своим, чтобы отдыхали, но оружие далеко не убирали. И чтобы не было самовольных действий. Мы выполнили военную задачу, теперь нужно дождаться дальнейших распоряжений.
Он говорил спокойно, но в его голосе чувствовалась настороженность.
________________________________________
В Гуляйполе люди встречали известия о поражении Врангеля с надеждой. Казалось, после стольких лет война наконец должна была закончиться. В деревнях говорили о возвращении мужчин, о весенних посевах, о ремонте домов и восстановлении хозяйства.
Мария услышала новости от соседей. Она долго стояла у окна, не зная, радоваться ли. Андрей оставался в Крыму, и она не могла понять, когда он вернётся.
В тот вечер она достала его последнюю записку и перечитала знакомые строки.
«Если всё получится, мы скоро увидимся».
Теперь всё получилось. Но слово «скоро» опять не имело определённого срока.
Она сложила письмо и убрала в шкатулку.
________________________________________
Махновцы внесли заметный вклад в разгром Врангеля. Особенно важным оказался переход через Сиваш, который позволил угрожать обороне с фланга и тыла. Но военная победа изменила и политическое положение.
Пока существовала армия Врангеля, большевикам были нужны махновцы. Теперь этот общий противник исчезал. Соглашение, заключённое ради совместной борьбы, теряло прежнюю военную необходимость.
Махно знал, что это может означать.
Вечером он снова остался один над картой. Впервые за долгое время на ней не было крупного наступления, которое требовало немедленного решения. Но от этого тревога не исчезла.
Он понимал, что после победы над белыми большевистская власть вновь поставит вопрос о подчинении повстанческой армии. А значит, впереди могло оказаться не мирное возвращение домой, а новая борьба.
За окном шумел холодный ноябрьский ветер.
Семён, проходя мимо, заглянул в помещение.
— Батько, может, теперь хоть немного отдохнём?
Махно поднял голову.
— Отдохнём.
— Надолго?
— Не знаю.
Семён покачал головой.
— Вот уж действительно. Победили одного генерала, а спокойствия всё равно не прибавилось.
Махно не ответил.
Он знал: самая опасная часть этой истории могла начаться именно тогда, когда все вокруг решили, что она закончилась.
Ноябрьская ночь стояла холодная. После крымских боёв люди надеялись хотя бы на несколько дней передышки. Врангелевская армия отступала, белые покидали полуостров, а в штабах уже обсуждали, как возвращать бойцов к обычной жизни.
Но в Гуляйполе тревога не исчезала.
Махно ещё до окончания кампании понимал, что союз с большевиками не может быть прочным. Он слишком хорошо знал цену их обещаниям. Однако теперь опасность стала почти осязаемой. Приходили сообщения о передвижениях красных частей, о задержаниях отдельных повстанцев, о подозрительных людях, появлявшихся возле штабов.
Виктор Руднев внимательно изучал донесения.
— Батько, — сказал он однажды вечером, — мне не нравится, как складывается обстановка.
— Что именно?
— Наши подразделения ещё заняты операциями, а красные уже меняют расположение своих частей. Некоторые передвижения не имеют отношения к преследованию Врангеля.
— Ты думаешь, они готовят удар?
— Я не думаю. Я пытаюсь понять, почему они стягивают силы к районам, где находятся наши отряды.
Махно подошёл к столу.
— После победы над Врангелем они больше не нуждаются в нас так, как прежде.
— Значит, соглашение теряет смысл?
— Для них, возможно. Для нас оно продолжает действовать.
Руднев посмотрел на него с сомнением.
— Договор действует только до тех пор, пока обе стороны считают его выгодным.
— А если одна сторона решила его нарушить?
— Тогда вторая должна быть готова.
Махно некоторое время молчал.
— Передай командирам: не распускать людей, не терять связь, держать оружие в порядке. Но никаких провокаций. Мы не должны дать им предлог объявить нас виновниками нового столкновения.
Виктор кивнул.
________________________________________
В Гуляйполе тем временем готовились к возвращению повстанческих подразделений. После крымской кампании многие надеялись, что наконец наступит время восстановления хозяйства. Крестьяне хотели получить обратно лошадей, заняться полями, привести в порядок дома и вернуть детей в школы.
Андрей тоже мечтал о возвращении. Он представлял себе, как придёт к Марии, как они будут разговаривать не о военных донесениях, а о простых вещах: о школе, о весеннем посеве, о том, что нужно починить крышу и купить новые книги.
Но однажды вечером он заметил, что разговоры вокруг костра стали необычными.
— Говорят, красные готовят разоружение, — произнёс один из бойцов.
— Кто говорит?
— Люди из соседней части.
— А может, это просто слухи?
Семён Кравец покачал головой.
— Слухи обычно появляются тогда, когда кто-то уже знает правду, но не хочет говорить её вслух.
— Ты всё знаешь, Семён?
— Нет. Но я давно заметил: когда начальство начинает слишком часто говорить о доверии, лучше проверить, на месте ли твои сапоги.
Виктор, сидевший рядом, поднял голову.
— Не преувеличивай. Но и беспечности не должно быть.
Андрей посмотрел на него.
— Ты действительно считаешь, что красные ударят по нам?
— Я считаю, что они могут это сделать. И этого достаточно, чтобы быть готовыми.
________________________________________
Между тем в Москве и Харькове уже принимались решения, определявшие дальнейшую судьбу махновского движения.
Красное руководство больше не желало терпеть самостоятельную вооружённую силу, которая имела собственное командование, политические взгляды и влияние среди крестьянства. В документах советских органов махновцев всё чаще называли угрозой советской власти. Подготовка к ликвидации движения шла одновременно с завершающими операциями против Врангеля.
В середине ноября стало ясно, что соглашение находится под угрозой. Однако повстанческое руководство ещё надеялось разрешить противоречия переговорами.
Семён Каретник, один из наиболее опытных командиров махновской армии, находился в Крыму с повстанческими подразделениями. После перехода через Сиваш и дальнейших боёв его люди оказались среди победителей кампании. Каретник сообщал в штаб о положении частей и продвижении крымской операции.
Когда известия о его успехах дошли до Гуляйполя, некоторые командиры увидели в этом подтверждение того, что соглашение пока сохраняется.
Но один из помощников Махно, Григорий Васильевский, по воспоминаниям участников движения, отнёсся к этим известиям иначе.
— Вот теперь всё и закончится, — произнёс он.
— Что именно? — спросили его.
— Соглашение. Пока Врангель стоял в Крыму, мы были нужны. Теперь они будут решать, как от нас избавиться.
Эти слова оказались пророческими.
________________________________________
Утро 26 ноября 1920 года началось с арестов.
В Харькове и других городах Украины сотрудники чрезвычайных органов одновременно задерживали анархистов и представителей махновского движения. Под удар попали люди, которые участвовали в переговорах и должны были обеспечивать связь между повстанческой армией и советскими учреждениями.
В Гуляйполе красные части начали окружение и обстрел позиций махновцев. Одновременно удар был нанесён по повстанческим подразделениям в Крыму.
Это не было случайным столкновением двух патрулей. Действия носили согласованный характер.
В штабе, где находились Андрей, Семён и Виктор, сначала не могли понять, что происходит. Из разных направлений поступали тревожные сообщения. Телефонная связь работала с перебоями, курьеры прибывали один за другим.
— Нас атакуют! — крикнул посыльный.
— Кто?
— Красные!
Семён посмотрел на него так, словно услышал дурную шутку.
— Ты уверен?
— Сам видел!
Виктор быстро поднялся.
— Андрей, к людям. Проверить оружие, вывести раненых. Семён, помоги обозным. Нужно сохранить лошадей и документы.
— А штаб?
— Штаб уже не место для разговоров.
В этот момент раздался взрыв. Стёкла задрожали, с потолка посыпалась пыль. Кто-то крикнул, что противник приближается с восточной стороны.
Андрей выбежал наружу. На улице уже шёл бой. Красные подразделения пытались окружить повстанческие позиции, а артиллерийский огонь заставлял людей искать укрытие.
Он увидел Семёна, который выводил из двора двух лошадей.
— Где Виктор?
— Отправился к северной дороге!
— А Махно?
— Не знаю!
Семён передал ему поводья.
— Не стой! Сейчас не время выяснять, кто прав в политике. Сейчас нужно выбираться!
Они двинулись к окраине, где собирались небольшие группы повстанцев. Одни отходили организованно, другие пытались найти своих командиров. На улицах лежали обломки повозок, разбитые ящики, брошенное имущество.
Вчерашние союзники теперь стреляли друг в друга.
________________________________________
Особенно тяжёлым оказался удар по крымской группе Каретника.
Повстанцы, участвовавшие в разгроме Врангеля, не ожидали нападения со стороны тех, с кем ещё недавно действовали совместно. По сведениям исторических исследований, Каретника и часть его штаба заманили на встречу, после чего арестовали. В источниках расходятся детали места и обстоятельств захвата, однако его гибель и уничтожение значительной части командного состава сомнений не вызывают.
Каретник был не случайным человеком в махновском движении. Он прошёл через многие военные кампании, пользовался доверием Махно и обладал опытом самостоятельного командования. Его смерть стала тяжёлым ударом не только для конкретного подразделения, но и для всего повстанческого руководства.
Андрей узнал о случившемся не сразу. Первые сообщения были противоречивыми: говорили, что Каретник арестован, что его штаб рассеян, что часть людей уничтожена, а остальные пытаются пробиться из окружения.
Лишь позднее пришло подтверждение, что Каретник расстрелян.
— Значит, вот как они поступили, — произнёс Виктор.
Он стоял рядом с Андреем, держа в руках измятую карту.
— Они воспользовались нашим доверием, — сказал Андрей.
— Нет, — ответил Руднев. — Они воспользовались тем, что мы хотели верить в возможность соглашения.
Семён сидел неподалёку и молчал. Впервые за долгое время он не пытался шутить.
— Хороший был человек, Каретник, — наконец произнёс он. — Не знаю, каким он был командиром для всех, но своих людей не бросал.
Андрей опустил голову.
________________________________________
Сам Махно в момент начала удара находился не в центре событий, что помогло ему избежать немедленного захвата. Источники по-разному описывают его перемещения в эти дни, но ясно одно: он сумел сохранить возможность руководить оставшимися повстанческими силами.
Когда до него дошли сообщения о нападении, он понял, что переговоры закончены.
Теперь уже не имело значения, какие пункты соглашения ещё обсуждались и какие обещания давались в Харькове. Красная власть перешла к открытому уничтожению самостоятельного махновского движения.
Махно собрал командиров.
— Нас предали, — сказал он. — Но я не хочу, чтобы вы думали только о мести. Сейчас главное — сохранить людей. Необходимо вывести отряды из-под удара, восстановить связь и не позволить противнику окружить нас по частям.
— А что делать с пленными красными? — спросил один из командиров.
— Не устраивать расправ. Мы не должны превращаться в то, против чего воюем.
Он говорил твёрдо, хотя прекрасно понимал, насколько трудно будет удержать людей от мести. После гибели Каретника и других товарищей ненависть к красным стала почти физической.
Но Махно знал: если каждый отряд начнёт самостоятельно расправляться с пленными и подозреваемыми, движение потеряет не только дисциплину, но и остатки нравственного оправдания своей борьбы.
________________________________________
Вечером Андрей нашёл Виктора у костра.
— Что теперь будет?
— Теперь начнётся новая война.
— Но мы же только что победили Врангеля!
— Именно поэтому они и решили, что мы им больше не нужны.
— Значит, всё было напрасно?
Руднев посмотрел на него.
— Нет. Врангель был реальной угрозой. Мы не могли позволить ему победить. Но победа над ним не означала, что большевики изменят своё отношение к нам.
Семён подошёл с котелком.
— Я вот что думаю. Если бы мы тогда не пошли через Сиваш, белые могли бы удержаться. Если бы не пошли, красные назвали бы нас предателями. А когда пошли, всё равно назвали врагами.
— В политике часто так бывает, — сказал Виктор.
— Тогда я предпочитаю мастерскую. Там хотя бы понятно: если сломался замок, его нужно починить, а не объявить врагом революции.
Андрей невольно улыбнулся.
Но улыбка быстро исчезла. Он вспомнил Каретника, людей, погибших в Крыму, и тех, кто ещё вчера называл красных товарищами.
Он достал из кармана письмо Марии. Оно было сложено вчетверо, бумага уже истончилась на сгибах.
«Возвращайся, когда сможешь. Не ради победы, не ради поражения. Просто возвращайся живым».
Андрей прочитал строки и осторожно убрал письмо обратно.
________________________________________
Ночью Махно снова оказался над картой. На этот раз на ней не было направления наступления к Крыму. Он смотрел на дороги, по которым можно было вывести людей из-под удара, на районы, где ещё оставались надёжные связи, на места, где можно было собрать рассеянные отряды.
Он понимал, что прежняя армия уже не вернётся. Война изменилась, противник стал многочисленнее, а крестьянство устало от постоянных мобилизаций и реквизиций.
Но оставался выбор: сложить оружие или продолжать борьбу.
Махно выбрал второе.
Не потому, что верил в лёгкую победу. Не потому, что считал себя непобедимым. Он просто не видел возможности отказаться от всего, чему посвятил жизнь, не попытавшись защитить людей, которые продолжали идти за ним.
За окном медленно светлело.
Впереди был декабрь, холодные дороги, преследование и новые потери. А за ними — 1921 год, который станет для махновского движения временем последнего, самого тяжёлого испытания.
Победа над Врангелем закончилась. Но для Махно и его людей война не закончилась. Она лишь снова показала своё настоящее лицо.
ГЛАВА 31
Ноябрьская ночь стояла холодная. После крымских боёв люди надеялись хотя бы на несколько дней передышки. Врангелевская армия отступала, белые покидали полуостров, а в штабах уже обсуждали, как возвращать бойцов к обычной жизни.
Но в Гуляйполе тревога не исчезала.
Махно ещё до окончания кампании понимал, что союз с большевиками не может быть прочным. Он слишком хорошо знал цену их обещаниям. Однако теперь опасность стала почти осязаемой. Приходили сообщения о передвижениях красных частей, о задержаниях отдельных повстанцев, о подозрительных людях, появлявшихся возле штабов.
Виктор Руднев внимательно изучал донесения.
— Батько, — сказал он однажды вечером, — мне не нравится, как складывается обстановка.
— Что именно?
— Наши подразделения ещё заняты операциями, а красные уже меняют расположение своих частей. Некоторые передвижения не имеют отношения к преследованию Врангеля.
— Ты думаешь, они готовят удар?
— Я не думаю. Я пытаюсь понять, почему они стягивают силы к районам, где находятся наши отряды.
Махно подошёл к столу.
— После победы над Врангелем они больше не нуждаются в нас так, как прежде.
— Значит, соглашение теряет смысл?
— Для них, возможно. Для нас оно продолжает действовать.
Руднев посмотрел на него с сомнением.
— Договор действует только до тех пор, пока обе стороны считают его выгодным.
— А если одна сторона решила его нарушить?
— Тогда вторая должна быть готова.
Махно некоторое время молчал.
— Передай командирам: не распускать людей, не терять связь, держать оружие в порядке. Но никаких провокаций. Мы не должны дать им предлог объявить нас виновниками нового столкновения.
Виктор кивнул.
В Гуляйполе тем временем готовились к возвращению повстанческих подразделений. После крымской кампании многие надеялись, что наконец наступит время восстановления хозяйства. Крестьяне хотели получить обратно лошадей, заняться полями, привести в порядок дома и вернуть детей в школы.
Андрей тоже мечтал о возвращении. Он представлял себе, как придёт к Марии, как они будут разговаривать не о военных донесениях, а о простых вещах: о школе, о весеннем посеве, о том, что нужно починить крышу и купить новые книги.
Но однажды вечером он заметил, что разговоры вокруг костра стали необычными.
— Говорят, красные готовят разоружение, — произнёс один из бойцов.
— Кто говорит?
— Люди из соседней части.
— А может, это просто слухи?
Семён Кравец покачал головой.
— Слухи обычно появляются тогда, когда кто-то уже знает правду, но не хочет говорить её вслух.
— Ты всё знаешь, Семён?
— Нет. Но я давно заметил: когда начальство начинает слишком часто говорить о доверии, лучше проверить, на месте ли твои сапоги.
Виктор, сидевший рядом, поднял голову.
— Не преувеличивай. Но и беспечности не должно быть.
Андрей посмотрел на него.
— Ты действительно считаешь, что красные ударят по нам?
— Я считаю, что они могут это сделать. И этого достаточно, чтобы быть готовыми.
Между тем в Москве и Харькове уже принимались решения, определявшие дальнейшую судьбу махновского движения.
Красное руководство больше не желало терпеть самостоятельную вооружённую силу, которая имела собственное командование, политические взгляды и влияние среди крестьянства. В документах советских органов махновцев всё чаще называли угрозой советской власти. Подготовка к ликвидации движения шла одновременно с завершающими операциями против Врангеля.
В середине ноября стало ясно, что соглашение находится под угрозой. Однако повстанческое руководство ещё надеялось разрешить противоречия переговорами.
Семён Каретник, один из наиболее опытных командиров махновской армии, находился в Крыму с повстанческими подразделениями. После перехода через Сиваш и дальнейших боёв его люди оказались среди победителей кампании. Каретник сообщал в штаб о положении частей и продвижении крымской операции.
Когда известия о его успехах дошли до Гуляйполя, некоторые командиры увидели в этом подтверждение того, что соглашение пока сохраняется.
Но один из помощников Махно, Григорий Васильевский, по воспоминаниям участников движения, отнёсся к этим известиям иначе.
— Вот теперь всё и закончится, — произнёс он.
— Что именно? — спросили его.
— Соглашение. Пока Врангель стоял в Крыму, мы были нужны. Теперь они будут решать, как от нас избавиться.
Эти слова оказались пророческими.
Утро 26 ноября 1920 года началось с арестов.
В Харькове и других городах Украины сотрудники чрезвычайных органов одновременно задерживали анархистов и представителей махновского движения. Под удар попали люди, которые участвовали в переговорах и должны были обеспечивать связь между повстанческой армией и советскими учреждениями.
В Гуляйполе красные части начали окружение и обстрел позиций махновцев. Одновременно удар был нанесён по повстанческим подразделениям в Крыму.
Это не было случайным столкновением двух патрулей. Действия носили согласованный характер.
В штабе, где находились Андрей, Семён и Виктор, сначала не могли понять, что происходит. Из разных направлений поступали тревожные сообщения. Телефонная связь работала с перебоями, курьеры прибывали один за другим.
— Нас атакуют! — крикнул посыльный.
— Кто?
— Красные!
Семён посмотрел на него так, словно услышал дурную шутку.
— Ты уверен?
— Сам видел!
Виктор быстро поднялся.
— Андрей, к людям. Проверить оружие, вывести раненых. Семён, помоги обозным. Нужно сохранить лошадей и документы.
— А штаб?
— Штаб уже не место для разговоров.
В этот момент раздался взрыв. Стёкла задрожали, с потолка посыпалась пыль. Кто-то крикнул, что противник приближается с восточной стороны.
Андрей выбежал наружу. На улице уже шёл бой. Красные подразделения пытались окружить повстанческие позиции, а артиллерийский огонь заставлял людей искать укрытие.
Он увидел Семёна, который выводил из двора двух лошадей.
— Где Виктор?
— Отправился к северной дороге!
— А Махно?
— Не знаю!
Семён передал ему поводья.
— Не стой! Сейчас не время выяснять, кто прав в политике. Сейчас нужно выбираться!
Они двинулись к окраине, где собирались небольшие группы повстанцев. Одни отходили организованно, другие пытались найти своих командиров. На улицах лежали обломки повозок, разбитые ящики, брошенное имущество.
Вчерашние союзники теперь стреляли друг в друга.
Особенно тяжёлым оказался удар по крымской группе Каретника.
Повстанцы, участвовавшие в разгроме Врангеля, не ожидали нападения со стороны тех, с кем ещё недавно действовали совместно. По сведениям исторических исследований, Каретника и часть его штаба заманили на встречу, после чего арестовали. В источниках расходятся детали места и обстоятельств захвата, однако его гибель и уничтожение значительной части командного состава сомнений не вызывают.
Каретник был не случайным человеком в махновском движении. Он прошёл через многие военные кампании, пользовался доверием Махно и обладал опытом самостоятельного командования. Его смерть стала тяжёлым ударом не только для конкретного подразделения, но и для всего повстанческого руководства.
Андрей узнал о случившемся не сразу. Первые сообщения были противоречивыми: говорили, что Каретник арестован, что его штаб рассеян, что часть людей уничтожена, а остальные пытаются пробиться из окружения.
Лишь позднее пришло подтверждение, что Каретник расстрелян.
— Значит, вот как они поступили, — произнёс Виктор.
Он стоял рядом с Андреем, держа в руках измятую карту.
— Они воспользовались нашим доверием, — сказал Андрей.
— Нет, — ответил Руднев. — Они воспользовались тем, что мы хотели верить в возможность соглашения.
Семён сидел неподалёку и молчал. Впервые за долгое время он не пытался шутить.
— Хороший был человек, Каретник, — наконец произнёс он. — Не знаю, каким он был командиром для всех, но своих людей не бросал.
Андрей опустил голову.
Сам Махно в момент начала удара находился не в центре событий, что помогло ему избежать немедленного захвата. Источники по-разному описывают его перемещения в эти дни, но ясно одно: он сумел сохранить возможность руководить оставшимися повстанческими силами.
Когда до него дошли сообщения о нападении, он понял, что переговоры закончены.
Теперь уже не имело значения, какие пункты соглашения ещё обсуждались и какие обещания давались в Харькове. Красная власть перешла к открытому уничтожению самостоятельного махновского движения.
Махно собрал командиров.
— Нас предали, — сказал он. — Но я не хочу, чтобы вы думали только о мести. Сейчас главное — сохранить людей. Необходимо вывести отряды из-под удара, восстановить связь и не позволить противнику окружить нас по частям.
— А что делать с пленными красными? — спросил один из командиров.
— Не устраивать расправ. Мы не должны превращаться в то, против чего воюем.
Он говорил твёрдо, хотя прекрасно понимал, насколько трудно будет удержать людей от мести. После гибели Каретника и других товарищей ненависть к красным стала почти физической.
Но Махно знал: если каждый отряд начнёт самостоятельно расправляться с пленными и подозреваемыми, движение потеряет не только дисциплину, но и остатки нравственного оправдания своей борьбы.
Вечером Андрей нашёл Виктора у костра.
— Что теперь будет?
— Теперь начнётся новая война.
— Но мы же только что победили Врангеля!
— Именно поэтому они и решили, что мы им больше не нужны.
— Значит, всё было напрасно?
Руднев посмотрел на него.
— Нет. Врангель был реальной угрозой. Мы не могли позволить ему победить. Но победа над ним не означала, что большевики изменят своё отношение к нам.
Семён подошёл с котелком.
— Я вот что думаю. Если бы мы тогда не пошли через Сиваш, белые могли бы удержаться. Если бы не пошли, красные назвали бы нас предателями. А когда пошли, всё равно назвали врагами.
— В политике часто так бывает, — сказал Виктор.
— Тогда я предпочитаю мастерскую. Там хотя бы понятно: если сломался замок, его нужно починить, а не объявить врагом революции.
Андрей невольно улыбнулся.
Но улыбка быстро исчезла. Он вспомнил Каретника, людей, погибших в Крыму, и тех, кто ещё вчера называл красных товарищами.
Он достал из кармана письмо Марии. Оно было сложено вчетверо, бумага уже истончилась на сгибах.
«Возвращайся, когда сможешь. Не ради победы, не ради поражения. Просто возвращайся живым».
Андрей прочитал строки и осторожно убрал письмо обратно.
Ночью Махно снова оказался над картой. На этот раз на ней не было направления наступления к Крыму. Он смотрел на дороги, по которым можно было вывести людей из-под удара, на районы, где ещё оставались надёжные связи, на места, где можно было собрать рассеянные отряды.
Он понимал, что прежняя армия уже не вернётся. Война изменилась, противник стал многочисленнее, а крестьянство устало от постоянных мобилизаций и реквизиций.
Но оставался выбор: сложить оружие или продолжать борьбу.
Махно выбрал второе.
Не потому, что верил в лёгкую победу. Не потому, что считал себя непобедимым. Он просто не видел возможности отказаться от всего, чему посвятил жизнь, не попытавшись защитить людей, которые продолжали идти за ним.
За окном медленно светлело.
Впереди был декабрь, холодные дороги, преследование и новые потери. А за ними — 1921 год, который станет для махновского движения временем последнего, самого тяжёлого испытания.
Победа над Врангелем закончилась. Но для Махно и его людей война не закончилась.
Она лишь снова показала своё настоящее лицо.
Глава тридцать вторая. Год отступления
В январе 1921 года степь встретила повстанцев не только морозом, но и ощущением, что привычный мир окончательно рассыпался. Ещё недавно махновская армия могла собирать тысячи бойцов, занимать города, проводить крупные операции и диктовать условия своим противникам. Теперь она всё чаще распадалась на небольшие отряды, которые должны были самостоятельно искать дорогу, продовольствие и сведения о передвижениях красных частей.
Махно не хотел признавать поражение. Но он уже видел: прежняя война закончилась. Началась другая — война на истощение, в которой недостаточно было выиграть сражение. Нужно было сохранить людей, коней, оружие и возможность снова собраться после очередного рассеивания.
В одном из крестьянских дворов, где повстанцы остановились на короткую передышку, Андрей обнаружил, что Семён Кравец чинит колесо старой тачанки.
— Ты что, решил теперь заняться исключительно хозяйством? — спросил он.
— А что ещё остаётся? — Семён вытер руки о тряпку. — В прежние времена у нас были пушки, пулемёты, обозы, а теперь половина армии помещается в одной телеге. Значит, телегу надо беречь. Это наша артиллерия, транспорт и, если повезёт, гостиница.
— А если не повезёт?
— Тогда придётся ночевать под ней. Но сначала надо починить колесо.
Андрей присел рядом.
— Ты веришь, что мы ещё вернёмся в Гуляйполе?
Семён перестал работать.
— Я верю, что Гуляйполе никуда не исчезнет. А вот вернёмся ли мы туда прежними людьми — этого не знаю.
В этих словах было больше правды, чем в десятках бодрых речей, произнесённых перед боями.
________________________________________
Красное командование постепенно меняло тактику. Против махновцев действовали уже не только обычные армейские части. Важную роль играли специальные подразделения, внутренние войска, местные гарнизоны и органы политической полиции. Они стремились не просто разбить повстанцев в открытом бою, но и лишить их связей с деревнями, источников снабжения и возможности свободно передвигаться.
Вместе с тем крестьянское отношение к махновцам было далеко не одинаковым. Одни продолжали помогать им, скрывали раненых, передавали сведения о красных гарнизонах. Другие устали от бесконечных реквизиций, мобилизаций и вооружённых людей, которые появлялись в деревнях под разными знамёнами.
Мария видела это особенно ясно.
Она продолжала помогать больным и раненым, когда удавалось добраться до отрядов или найти безопасное место для перевязок. Её работа всё меньше напоминала прежний лазарет. Теперь это были случайные комнаты, крестьянские избы, амбары и подвалы, где приходилось действовать быстро и не задавать лишних вопросов.
Однажды к ней привели старика с рассечённой головой. Он долго не хотел садиться, всё поглядывал на дверь.
— Не бойтесь, — сказала Мария. — Здесь вам никто не причинит вреда.
— Девушка, я уже не знаю, кого бояться. Красные придут — требуют хлеб. Повстанцы придут — требуют лошадь. Белых давно нет, а легче не стало.
Мария осторожно промыла рану.
— Не все люди одинаковы.
— Я знаю. Но хлеб у меня тоже не одинаковый: один мешок на всю семью. Когда его забирают, мне уже всё равно, под каким знаменем пришли.
Она ничего не ответила. Ей хотелось возразить, объяснить, что борьба идёт не только за хлеб, что за ней стоят идеи и надежды. Но перед ней сидел человек, который хотел пережить зиму и накормить детей. И его правда была не менее важна.
________________________________________
В конце февраля Махно сумел неожиданно появиться в районе Гуляйполя. По сведениям исследователей, его отряд совершил быстрый переход и нанёс удар по одной из красных частей, после чего вновь ушёл от преследования.
Этот рейд показал, что повстанцы ещё способны на внезапные операции. Однако за успех пришлось заплатить новыми потерями.
В ходе преследования красные части атаковали людей, находившихся в районе Гуляйполя. Среди погибших оказался Савва Махно, старший брат Нестора, который жил с семьёй в родных местах.
Когда Нестору сообщили о гибели брата, он долго не произносил ни слова.
Он знал цену войне. Знал, что противник не будет выбирать, кого пощадить. Но одно дело — получать известия о гибели бойцов, и совсем другое — узнать, что смерть пришла в собственную семью.
Позднее он мог сколько угодно убеждать себя, что личное горе не должно влиять на решения командира. Однако память о Савве оставалась с ним.
Андрей встретил Махно вечером. Тот стоял в стороне от костра, держа в руках папиросу.
— Батько, — осторожно произнёс Андрей.
Махно повернулся.
— Что?
— Я слышал о Савве.
— Слышал, значит.
— Примите мои соболезнования.
Махно коротко кивнул.
— Спасибо.
Андрей хотел сказать что-то ещё, но не нашёл слов.
— Знаешь, — неожиданно произнёс Махно, — человек может привыкнуть к опасности. Может привыкнуть к смерти товарищей. Но нельзя привыкнуть к тому, что война приходит в твой собственный дом.
Он выбросил окурок в снег и ушёл.
________________________________________
В марте положение повстанцев стало ещё тяжелее. Красное командование усилило преследование, создавая специальные группы для борьбы с отрядами Махно. Против них использовали конницу, броневики, части внутренней охраны и местные гарнизоны.
Махно пытался маневрировать, избегая крупных столкновений, в которых его небольшие силы могли быть уничтожены. Но иногда выбора не оставалось.
Отряды проходили десятки километров за сутки, меняли маршруты, скрывались в лесах и балках, появлялись в деревнях, где их не ожидали. Ночью двигались без огней, днём старались не задерживаться на открытой местности.
Тачанки уже не производили прежнего впечатления. Их было меньше, лошади уставали, колёса ломались на разбитых дорогах. В некоторых отрядах не хватало даже патронов.
Семён однажды осмотрел телегу и заявил:
— Если эта колесница ещё раз развалится, я потребую для неё отдельного командира. Пусть командует колесом, оно у нас самое непослушное.
— Ты бы лучше починил его, — ответил Андрей.
— Я чиню. Но колесо, похоже, тоже хочет свободы. Не желает подчиняться никакому штабу.
Мария, услышав их разговор, впервые за несколько дней рассмеялась.
— Семён, ты даже поломку умудряешься превратить в политическую дискуссию.
— А как иначе? У нас теперь всё политическое. Даже колесо против власти восстало.
Но смех быстро стих. Издали донёсся стук копыт. Дозорные сообщили о приближении красного подразделения.
Люди начали собираться.
________________________________________
Весна 1921 года не принесла облегчения. Наоборот, вместе с потеплением появились новые трудности. Разорённые хозяйства не могли прокормить ни собственные семьи, ни проходившие через деревни вооружённые отряды.
Введение новой экономической политики в марте 1921 года изменило положение на селе. Отказ от продразвёрстки и переход к продовольственному налогу постепенно ослабляли одну из причин крестьянского недовольства советской властью. Для части населения это означало возможность снова заниматься хозяйством, не опасаясь прежнего изъятия всех излишков.
Для Махно это было серьёзным политическим ударом. Его движение уже не могло рассчитывать на прежнюю степень поддержки. Люди, которые ещё недавно готовы были идти за повстанцами, теперь хотели мира и возможности работать на собственной земле.
Виктор Руднев однажды сказал Андрею:
— Видишь, что происходит? Вчера крестьянин давал нам хлеб, потому что ненавидел продразвёрстку. Сегодня ему обещают брать меньше. Он уже не уверен, что ему нужно рисковать жизнью ради нас.
— Но ведь красная власть не изменилась.
— В некоторых вопросах изменилась. А для человека, у которого нет хлеба, даже частичное изменение может оказаться важнее всех политических программ.
— Значит, мы проигрываем?
— Мы теряем почву под ногами. Это опаснее, чем проиграть одно сражение.
Андрей задумался. Он вспомнил слова старика, которому Мария перевязывала голову. Тот не говорил о свободе, анархии или советах. Он говорил о мешке зерна, которого не хватало семье.
Возможно, именно в этом и заключалась главная беда повстанцев: они продолжали вести войну за будущее, тогда как многие крестьяне уже не верили, что у них осталось настоящее.
________________________________________
Летом 1921 года Махно продолжал совершать рейды по Украине и югу России. Его отряды появлялись далеко от прежних баз, нападали на небольшие красные подразделения, уничтожали штабы, нарушали связь, пытались привлечь на свою сторону недовольных бойцов Красной армии.
Но каждый переход становился всё опаснее.
Кавалеристы уставали, лошади падали от истощения, тачанки требовали ремонта. Люди спали урывками, питались тем, что удавалось достать, и всё чаще теряли связь друг с другом.
В начале лета Махно оказался перед выбором, которого раньше старался избегать: продолжать борьбу в условиях, когда вокруг сжималось кольцо преследования, или попытаться вывести хотя бы часть людей за пределы Украины.
Он не хотел уходить. Для него это означало бы признать, что многолетняя борьба закончилась поражением.
Но он также понимал, что гибель последних опытных командиров и уничтожение оставшихся отрядов не принесут никому пользы.
Однажды ночью он собрал ближайших помощников.
— Мы больше не можем воевать так, как воевали прежде, — сказал он. — Нас преследуют крупные силы. Крестьяне устали. В деревнях всё меньше людей, готовых помогать. Если будем стоять на одном месте, нас уничтожат.
— Что предлагаешь? — спросил один из командиров.
— Двигаться. Искать возможность сохранить людей. Там, где можно, соединяться с другими отрядами. Не ввязываться в бой без необходимости.
— А если придётся уходить за границу?
Махно поднял голову.
— Пока мы на своей земле, мы будем бороться. Но если останется только один путь, я не стану приносить людей в жертву ради красивого последнего сражения.
Эти слова дались ему нелегко.
________________________________________
В августе начался последний путь через Украину.
Небольшой конный отряд Махно двигался к Днестру. Впереди была граница с Румынией. Позади оставались Гуляйполе, степные дороги, сёла, в которых его когда-то встречали как освободителя, и люди, которые теперь всё чаще закрывали перед повстанцами ворота.
Переход был тяжёлым. Лошади нуждались в отдыхе и корме. Колёса тачанок требовали смазки, а запас продовольствия подходил к концу.
В одном из селений люди попытались достать свежих лошадей. Это вызвало недовольство местных жителей. Ночью, когда повстанцы остановились на отдых, на них напали. Завязалась суматошная схватка. Махно был ранен в ноги, несколько десятков человек попали в плен, другие получили ранения.
Отряд снова двинулся в путь, но теперь каждый километр давался ещё тяжелее.
22 августа Махно получил новое ранение — пуля прошла через голову, выйдя через щёку. Его пришлось перевозить на тачанке. Он терял сознание, а люди вокруг понимали, что ещё один бой может стать для него последним.
Андрей находился среди тех, кто помогал сопровождать раненых. Он видел, как Виктор проверял дорогу, как Семён пытался привести в порядок повреждённую повозку, как несколько бойцов поддерживали изнемогавших товарищей.
Марии рядом не было. Она осталась далеко позади, и Андрей не знал, увидит ли её снова.
Вечером Семён сел возле тачанки.
— Батько, — тихо сказал он, — вы только не вздумайте умирать. Нам и без того хлопот хватает.
Махно с трудом открыл глаза.
— Ты всё ещё шутишь?
— А что мне остаётся? Если я перестану, кто тогда будет разговаривать с этим проклятым колесом?
Махно едва заметно улыбнулся.
________________________________________
28 августа 1921 года Нестор Махно с небольшой группой приближённых пересёк Днестр и оказался на территории Румынии.
Он был тяжело ранен и находился без сознания. Его многолетняя борьба на украинской земле завершилась.
За рекой не было победного парада, торжественных приветствий или освобождённых городов. Были чужая территория, пограничники, необходимость сдать оружие и неизвестность.
Махно больше никогда не вернётся в Украину.
Оставшиеся на родине повстанцы продолжали сопротивление ещё некоторое время. Некоторые небольшие группы пытались скрываться, другие переходили границы самостоятельно, третьи складывали оружие или погибали в столкновениях. Но единого движения, способного вновь собрать прежнюю армию, уже не существовало.
Андрей стоял у воды и смотрел на противоположный берег.
— Всё? — спросил он Виктора.
Руднев не сразу ответил.
— Для нас — прежних, возможно, всё.
— А для Батьки?
— Он ещё жив. А пока человек жив, его история не закончена.
Семён подошёл к ним, держа в руках старую кожаную сумку.
— Я тут подумал, — сказал он, — что теперь нам придётся научиться жить без тачанки.
— И без армии, — добавил Андрей.
— И без приказов, — произнёс Виктор.
Семён посмотрел на реку.
— Вот только свобода за границей почему-то выглядит совсем не так, как мы её себе представляли.
Андрей не ответил. Он думал о Марии, о Гуляйполе и о тех дорогах, по которым они прошли за последние годы.
Впереди начиналась другая жизнь — жизнь изгнанников, людей, которым предстояло привыкать к чужим языкам, чужим законам и чужому небу.
Но прошлое не отпускало их. Оно оставалось там, за Днестром, в степных селениях, в братских могилах, в письмах, которые уже некому было отправить, и в песнях, которые теперь звучали иначе.
Махно покидал Украину не как человек, забывший свою борьбу, а как человек, которому больше не оставили возможности продолжать её на прежней земле.
И всё же главный вопрос оставался с ним: если ради свободы приходится постоянно воевать, не становится ли сама борьба новой формой несвободы?
Глава тридцать третья. За рекой — чужая жизнь
Первое утро на румынской земле не принесло облегчения.
Днестр остался позади, но война словно пересекла реку вместе с повстанцами. Люди ещё не успели осознать, что больше не находятся под постоянным огнём, когда их окружили румынские пограничники. Последовали вопросы, проверка документов, приказ сложить оружие. Усталые бойцы, многие из которых едва держались на ногах, с недоверием смотрели на людей в незнакомой форме.
Махно лежал на носилках. Ранения давали о себе знать при каждом движении. Голова была перевязана, лицо осунулось, а губы пересохли от жажды. Он слышал голоса, команды и звяканье оружия, но не сразу понял, что происходит.
— Батько, мы уже на другой стороне, — сказал Андрей, наклонившись к нему.
Махно приоткрыл глаза.
— На какой стороне?
— На румынской.
— Значит, теперь мы здесь чужие.
Андрей не нашёлся с ответом.
Румынские власти немедленно разоружили прибывших и начали их интернирование. Для пограничников они были не столько политическими изгнанниками, сколько вооружённой группой, вошедшей на территорию чужого государства. Их предстояло зарегистрировать, разместить под охраной и выяснить, что делать дальше.
Среди повстанцев ходили самые разные слухи. Одни говорили, что их вскоре отправят обратно. Другие надеялись, что Румыния предоставит убежище. Третьи опасались, что Москва потребует выдачи Махно.
— А если потребует? — спросил Андрей у Виктора.
— Тогда всё будет зависеть от того, что румынское правительство сочтёт для себя выгодным.
— Мы ведь не преступники.
— Для нас — не преступники. Для советской власти — враги. А для румынских чиновников мы пока просто проблема, которую нужно решить.
Семён Кравец, устроившийся на деревянной скамье, осмотрел помещение.
— Хорошо хоть, что здесь нет артиллерии. А то наши переговоры с местной властью начались бы с гораздо более громкого приветствия.
Виктор строго посмотрел на него.
— Семён, не время.
— Я и не шучу. Просто пытаюсь понять, почему после стольких лет войны мы наконец оказались в месте, где никто не стреляет, а спокойнее почему-то не стало.
________________________________________
Первые дни были особенно тяжёлыми. Махно нуждался в лечении, а его товарищи находились в условиях интернирования. Некоторые были ранены, другие страдали от истощения и болезней. Люди, которые ещё недавно совершали стремительные конные переходы, теперь зависели от решений чиновников и военных.
Вскоре румынские власти разрешили Махно и его жене Галине Кузьменко жить в Бухаресте под полицейским наблюдением, пока он восстанавливался после ранений. Большинство его спутников оставалось в лагерях для интернированных.
Галина прибыла к нему позднее. Их встреча не была похожа на долгожданное возвращение домой. Слишком многое осталось позади, слишком много опасностей ещё могло возникнуть впереди.
Она внимательно посмотрела на мужа.
— Ты опять ранен.
— В этот раз, кажется, не смертельно.
— Ты всегда так говоришь.
— Потому что пока жив.
Галина не стала отвечать. Она поправила подушку, помогла ему устроиться удобнее и некоторое время сидела рядом.
— А люди?
— Кто в лагере, кто ещё не добрался. Надо выяснить, что с ними будет.
— А что будет с нами?
Махно посмотрел на неё.
— Сначала надо выжить. Потом решим.
В этих словах не было ни прежней уверенности командира, ни привычной резкости. Он действительно не знал, что ждёт их завтра.
________________________________________
Бухарест встретил изгнанников шумом трамваев, непривычной речью, запахами кофе и свежего хлеба. В городе кипела жизнь, совершенно не похожая на ту, которую они оставили в украинской степи.
На улицах торговали газетами, из открытых окон доносилась музыка, по тротуарам спешили служащие, студенты и рабочие. В кафе обсуждали политику, цены и последние европейские новости. Витрины магазинов напоминали о существовании мира, где люди могли думать о покупке пальто, а не о том, где достать патроны.
Андрей однажды долго стоял возле булочной.
— Что ты там рассматриваешь? — спросил Семён.
— Хлеб.
— Впервые вижу, чтобы человек так внимательно изучал булку.
— Там его столько, что можно купить без очереди.
— Неужели такое бывает?
Семён подошёл ближе и посмотрел на витрину.
— Вот это действительно революция. Хлеб лежит, никто его не охраняет, и никто не требует объяснить, почему ты хочешь его купить.
Андрей улыбнулся.
— Купим?
— Купим. Только не забудь: теперь мы должны расплачиваться деньгами, а не обещанием будущей свободы.
Они купили несколько буханок. Семён отломил кусок, попробовал и задумчиво произнёс:
— Хороший хлеб. Но знаешь, чего ему не хватает?
— Чего?
— Чтобы его не приходилось есть с оглядкой на дозорного.
________________________________________
Однако Бухарест не стал для Махно настоящим убежищем.
Советское правительство требовало от Румынии выдать его и других повстанцев, обвиняя их в преступлениях и антисоветской деятельности. Между государствами возникла дипломатическая переписка. Румынская сторона не спешила удовлетворять требования Москвы, ссылаясь на юридические обстоятельства и отсутствие необходимых оснований для выдачи.
Для Махно это означало временную передышку, но не свободу.
За ним наблюдали. Его передвижения ограничивали, а попытки наладить политические контакты могли вызвать новый интерес со стороны полиции. Он понимал, что оставаться в Румынии долго не удастся.
Тем не менее он не отказывался от мысли вернуться на Украину. В Бухаресте поддерживались контакты с представителями украинского национального движения, в том числе с людьми, связанными с петлюровской эмиграцией. Обсуждались возможные пути возвращения и возобновления борьбы.
Но прежняя армия исчезла. Согласовать действия с другими политическими силами было непросто. Каждый участник переговоров имел собственные цели, собственные опасения и собственное представление о будущем Украины.
Виктор Руднев однажды сказал:
— Батько, ты всё ещё думаешь о возвращении?
— А о чём же ещё?
— Там уже нет нашей армии.
— Есть люди.
— Люди рассеяны. Часть погибла, часть сидит в лагерях, часть пытается вернуться к семьям. Кто-то, возможно, уже не хочет больше воевать.
— Ты предлагаешь забыть всё?
— Нет. Я предлагаю понять, что прежняя борьба не может продолжаться прежними средствами.
Махно нахмурился.
— Ты слишком быстро приспосабливаешься к поражению.
— А ты слишком долго не желаешь признать, что оно произошло.
Несколько секунд они смотрели друг на друга.
— Может быть, ты прав, — наконец произнёс Махно. — Но я ещё не знаю, как с этим жить.
________________________________________
В лагере для интернированных жизнь текла медленно и однообразно. Люди спорили, вспоминали прошлые походы, рассказывали друг другу о семьях и строили планы, которые редко удавалось осуществить.
Семён Кравец старался поддерживать товарищей. Он чинил одежду, помогал с нехитрыми работами, иногда мастерил из подручных материалов полезные вещи. Его руки, привыкшие к ремеслу, оставались занятыми даже тогда, когда военная жизнь закончилась.
Однажды Андрей спросил:
— Ты не жалеешь, что пошёл за Махно?
Семён долго думал.
— Жалею, что столько людей погибло. Жалею, что мы не смогли построить того, о чём говорили. Но не жалею, что однажды попытался сделать мир справедливее.
— А если бы можно было начать сначала?
— Я бы сначала выспался. Потом починил бы крышу. А уже после этого подумал бы, за какую свободу опять придётся воевать.
Андрей засмеялся.
— Ты никогда не изменишься.
— Надеюсь. Человек без привычек — это уже не человек, а плохо собранная мебель.
Вечером они сидели у окна и слушали незнакомую городскую музыку. За стеклом шёл дождь. Вода стекала по мостовой, отражая огни фонарей.
Андрей думал о Марии. Он не знал, где она теперь, жива ли, удалось ли ей вернуться к прежней работе. Писем от неё не было. Впрочем, он и сам не знал, куда мог бы написать.
Иногда ему казалось, что вся прежняя жизнь существовала в другом времени, в котором он оставил своё настоящее имя, привычки и надежды.
________________________________________
К весне 1922 года положение Махно в Румынии оставалось неопределённым. Он продолжал восстанавливаться, поддерживал связи с анархистами и украинскими политическими эмигрантами, пытался найти возможность покинуть страну.
Румынские власти всё меньше хотели сохранять у себя человека, который мог осложнить отношения с Советской Россией. Для самого Махно оставаться под полицейским надзором означало постепенно утратить возможность влиять на события.
11 апреля 1922 года он покинул Румынию и направился в Польшу.
Это был новый этап изгнания. Если Румыния дала ему короткую передышку после последнего прорыва, то Польша должна была стать местом, где он снова попытается отстоять своё право на политическую деятельность.
Перед отъездом Галина долго собирала немногочисленные вещи.
— Ты уверен, что там будет лучше? — спросила она.
— Не знаю.
— Тогда почему едем?
— Потому что здесь больше нельзя оставаться.
Она посмотрела на него.
— Ты всё время говоришь о необходимости двигаться. Но когда-нибудь мы сможем остановиться?
Махно не ответил сразу.
— Может быть. Только я не знаю, где это место.
________________________________________
Когда поезд тронулся, Андрей и Семён остались на перроне. Их дальнейшие дороги уже не обязательно совпадали с дорогой Махно. Вымышленные герои этой истории не могли заменить собой судьбы сотен реальных повстанцев, рассеянных по лагерям, деревням и чужим городам. Но для Андрея, Марии, Семёна и Виктора война тоже оставила след, который невозможно было стереть простым пересечением границы.
Семён посмотрел вслед поезду.
— Вот и всё. Теперь Батько едет в Польшу.
— А мы?
— А мы пока остаёмся здесь.
— И что будем делать?
Семён поправил ремень сумки.
— Искать работу. Учиться жить без приказов. И, если повезёт, однажды открыть мастерскую.
— Ты действительно думаешь, что это возможно?
— Андрей, я всю жизнь чинил вещи. Почему бы не попробовать починить собственную жизнь?
Он улыбнулся, но глаза его оставались печальными.
Поезд исчез за поворотом.
На перроне стало тихо. Впервые за много лет никто не отдавал команд, не проверял оружие и не требовал немедленно выступать в поход.
Но свобода, которую они так долго искали, оказалась совсем не похожа на ту, о которой мечтали у костров.
Она не принесла ни земли, ни дома, ни уверенности в завтрашнем дне. Она просто оставила человека один на один с его прошлым.
Глава тридцать четвёртая. Польская западня
В Польше Махно надеялся найти то, чего ему не удалось обрести в Румынии: возможность жить без постоянного страха перед выдачей советским властям и хотя бы издали следить за событиями на родине. Но надежды оказались недолговечными.
Он приехал сюда не победителем и не политическим деятелем, за которым стояла армия. Перед польскими чиновниками предстал человек с тяжёлым прошлым, известной фамилией и весьма опасными для любой государственной власти убеждениями. Его сторонники были рассеяны, его армия уничтожена, а сам он нуждался в лечении и спокойствии.
Однако спокойствие не входило в планы тех, кто занимался его судьбой.
Польша переживала сложный период. Государство, восстановленное после Первой мировой войны, ещё недавно воевало с Советской Россией и стремилось укрепить свои восточные границы. Вопрос Восточной Галиции оставался болезненным: украинское население региона не смирилось с включением этой территории в состав Польши, а эмигрантские политические круги продолжали обсуждать её будущее.
В такой обстановке имя Махно вызывало особый интерес. Он был украинцем, революционером и человеком, который несколько лет воевал против большевиков. Для одних он мог стать потенциальным союзником, для других — опасным авантюристом, для третьих — удобной фигурой в политической игре.
Сам Махно не собирался становиться чьим-либо инструментом.
— Ты понимаешь, что они хотят от тебя? — спросил Виктор Руднев, когда они обсуждали положение в эмиграции.
— Каждый хочет, чтобы я воевал за его интересы.
— А ты?
— Я хочу вернуться домой.
— С какой армией?
Махно посмотрел на него.
— С той, которая ещё осталась.
Виктор не стал спорить. Он знал, что перед ним человек, которому трудно признать окончательность поражения. Но он также понимал, что Махно не мог просто отказаться от собственной истории.
________________________________________
Варшава оказалась городом, где прошлое и будущее встречались на каждом перекрёстке. На улицах соседствовали старые здания, восстановленные после военных разрушений кварталы, военные учреждения и новые административные здания. В кафе спорили о политике, в газетах обсуждали отношения с Советской Россией, а в государственных учреждениях внимательно следили за деятельностью эмигрантских организаций.
Махно старался поддерживать связи с анархистами и представителями украинской эмиграции. Он не отказывался от своих взглядов и не скрывал неприязни к большевистской системе. Но любое его действие могло быть истолковано как подготовка к новой вооружённой борьбе.
Положение осложнялось тем, что советская сторона внимательно следила за его контактами. Для Москвы Махно оставался опасным символом крестьянского сопротивления. Даже после разгрома его армии его имя продолжало вызывать беспокойство.
Вскоре возникла история, которая определила дальнейшую судьбу изгнанника.
Польские органы безопасности заподозрили Махно и его ближайших товарищей в попытке организовать вооружённое восстание в Восточной Галиции с целью отделения этой территории от Польши и присоединения к Советской Украине. В обвинениях фигурировали контакты с советскими представителями и предполагаемые переговоры о сотрудничестве.
Сам Махно отрицал подготовку такого восстания. Его позиция была сложнее, чем представляли обвинители. Он действительно продолжал искать возможности вернуться на Украину и возобновить борьбу против большевиков, но это не означало, что он собирался помогать Советской России расширять её влияние за счёт Польши.
В этом противоречии и заключалась ловушка: человек, который не признавал ни большевистскую диктатуру, ни чужое право распоряжаться украинской судьбой, оказался обвинён в действиях, выгодных одной из сторон его прежних противников.
________________________________________
Галина Кузьменко в это время ждала ребёнка. Она переживала тяжёлые месяцы, находясь вдали от родины, в постоянной тревоге за мужа и будущее семьи.
30 октября 1922 года у неё родилась дочь Людмила.
Для Махно это известие стало событием совершенно особого значения. После многих лет войны, потерь и изгнания в его жизни появилось нечто, не связанное с армией, политикой и революцией.
Он держал дочь на руках осторожно, словно боялся причинить ей боль одним неловким движением.
— Как назовём? — спросила Галина.
— Людмилой.
— Хорошее имя.
— Пусть у неё будет другая жизнь.
Галина посмотрела на него.
— Ты можешь обещать ей это?
Махно не ответил. Он понимал, что не может обещать даже собственной семье безопасность. Но в тот момент ему хотелось верить, что ребёнок не повторит судьбу родителей.
Для него это было, возможно, одно из самых важных открытий эмигрантской жизни: у него оставалось не только прошлое, но и будущее, за которое он теперь отвечал не как командир.
________________________________________
Однако семейное счастье оказалось недолгим.
В 1922 году польские власти всё жёстче ограничивали положение Махно и его ближайшего окружения. Вопросы о контактах с советскими представителями, возможных политических планах и предполагаемой подготовке восстания постепенно переросли в уголовное дело.
Махно, Галина и некоторые их товарищи оказались под арестом. Их перевели в варшавскую тюрьму Мокотув.
Тюремная жизнь вновь напомнила Махно о Бутырках. Только теперь он был не молодым революционером, которому предстояло провести за решёткой девять лет, а человеком, прошедшим через революцию, войну, командование армией и поражение.
Он знал, как устроена тюрьма. Знал, что нельзя поддаваться на провокации, что нужно внимательно слушать вопросы и не говорить лишнего. Но теперь у него была семья, и мысль о Галине и маленькой дочери не давала покоя.
В одной из бесед с сокамерником он произнёс:
— В молодости я думал, что тюрьма — это место, где у человека отнимают свободу. Теперь понимаю: свободу могут отнять и без решёток. Достаточно заставить человека жить по чужой воле.
— А что тогда свобода? — спросил тот.
Махно задумался.
— Возможность самому отвечать за свои поступки. Даже если за это приходится платить.
________________________________________
Пока Махно находился в заключении, его сторонники за границей не оставляли попыток добиться справедливого рассмотрения дела. Анархисты из разных стран выступали в его защиту, направляли обращения, публиковали статьи и пытались привлечь внимание европейской общественности.
Для них дело Махно было не только вопросом судьбы одного революционера. Оно касалось права политического эмигранта на убежище и защиты от возможного преследования по политическим мотивам.
Сам Махно не собирался молчать. Он писал, обдумывал свои воспоминания, анализировал поражение движения и пытался объяснить, почему союз с большевиками оказался невозможен.
В тюрьме он начал работать над воспоминаниями о революции и борьбе на Украине. Эти записи стали частью его литературного наследия. В них проявлялся уже не только командир, но и человек, который пытался осмыслить собственную жизнь.
Он мог спорить с бывшими товарищами, обвинять политических противников, защищать свои решения и признавать отдельные ошибки. Но главное оставалось неизменным: он не хотел, чтобы история махновского движения сводилась к рассказу о вооружённой банде.
________________________________________
Судебный процесс начался в Варшаве 27 ноября 1923 года. Вместе с Махно перед судом предстали Галина Кузьменко и его соратники.
Обвинение пыталось доказать, что подсудимые участвовали в подготовке вооружённого восстания в Восточной Галиции и поддерживали контакты с советскими представителями с целью изменить государственную принадлежность региона.
Судебное заседание привлекло внимание польской прессы. Дело обсуждалось не только как уголовное разбирательство, но и как политическое событие, затрагивавшее отношения Польши с Советской Россией и украинским эмигрантским движением.
Махно держался уверенно. Он не скрывал своих анархистских убеждений, но отвергал обвинения в подготовке восстания против Польши.
Когда речь зашла о его политических взглядах, он дал понять, что не собирается отказываться от них ради благосклонности суда.
— Я не признаю власти, которая присваивает себе право распоряжаться народом, — сказал он в ходе одного из выступлений, согласно опубликованным отчётам о процессе. — Но это не означает, что я готов служить любой другой власти.
Его позиция была неудобной для обвинения. Махно не вписывался в простую схему, в которой можно было представить его либо агентом Советской России, либо сторонником польской политики.
Защита обращала внимание на слабость доказательств. Значительная часть обвинения строилась на показаниях человека, связанного с польской разведкой, и материалах, достоверность которых вызывала сомнения. Экспертные заключения по отдельным документам также не давали убедительного подтверждения вины.
Суду предстояло решить, достаточно ли этого для осуждения людей, чья политическая деятельность вызывала серьёзное беспокойство государственных органов.
________________________________________
Процесс продолжался пять дней.
В эти дни Махно снова оказался в положении человека, которому приходилось защищать не только себя, но и собственное право на убеждения.
Галина находилась рядом. Она тоже должна была отвечать на вопросы, хотя её роль в деле была значительно меньше той, которую ей приписывали обвинители.
Андрей, Мария, Семён и Виктор, как герои нашего романа, не являются историческими свидетелями этого процесса. Их судьбы продолжаются в художественном пространстве книги. Реальные события варшавского суда разворачивались без них, но вопросы, которые они задавали друг другу в годы войны, теперь словно возвращались к самому Махно.
Можно ли сохранить свободу, не подчинившись чужой власти? Можно ли отстаивать собственные убеждения, когда каждый твой шаг рассматривается как угроза? И может ли человек, который столько лет воевал против диктатуры, найти место в мире, где государства требуют от него прежде всего послушания?
1 декабря 1923 года суд оправдал Махно и его товарищей за недостаточностью доказательств.
Но свобода оказалась неполной. Из-под стражи Махно вышел не сразу. Лишь 4 января 1924 года его освободили, обязав жить под полицейским надзором в Познанском округе.
Он был оправдан, но оставался нежелательным человеком.
________________________________________
Когда Махно наконец вышел из тюрьмы, Галина встретила его с дочерью на руках.
Он долго смотрел на Людмилу. Девочка уже заметно подросла и не сразу узнала отца.
— Она стала другой, — сказал он.
— Дети растут, даже когда отцы сидят в тюрьме, — ответила Галина.
Он взял дочь на руки.
— Прости меня.
Галина не стала спрашивать, за что именно он просит прощения. Она знала, что за этими словами стоят годы опасности, разлуки и невозможность дать семье обычную жизнь.
Впервые за долгое время Махно мог хотя бы на несколько дней почувствовать себя не командиром, не обвиняемым и не политическим изгнанником, а отцом.
Но и это спокойствие оказалось временным.
Польские власти не желали, чтобы он продолжал политическую деятельность на их территории. Махно не скрывал, что остаётся анархистом и намерен продолжать борьбу с большевистской диктатурой. В январе 1924 года его пребывание в Польше стало практически невозможным.
В июле ему разрешили перебраться с семьёй в Данциг — вольный город под международным управлением.
Он снова собирал немногочисленные вещи. За окном стоял холодный день. Галина укладывала одежду Людмилы, а Махно смотрел на бумаги, которые успел сохранить после тюрьмы.
Среди них были записи воспоминаний.
— Ты опять собираешься писать? — спросила Галина.
— Да.
— О чём?
— О том, что было. О людях, о революции, о нашей борьбе.
— И о себе?
— Особенно о себе. Потому что если я не расскажу, другие расскажут за меня.
Галина закрыла чемодан.
— Только не забывай, что теперь у тебя есть не одна история. Есть ещё наша.
Махно посмотрел на жену и дочь.
Он ничего не ответил, но эти слова запомнил.
Впереди был Данциг, затем Германия и Париж. Впереди были новые задержания, болезнь, бедность и долгие споры с бывшими соратниками.
Но пока поезд ещё не тронулся, Махно позволил себе думать не о политике.
Он смотрел на дочь и пытался представить, какой она станет, когда вырастет.
Возможно, она никогда не поймёт, почему её отец не мог остановиться. Возможно, однажды спросит, стоила ли свобода такой цены.
И тогда ему придётся ответить не как Батьке, не как командиру повстанческой армии, а как человеку, который прожил жизнь, пытаясь найти границу между свободой и властью.
Пока же он просто держал дочь на руках. И за окном медленно начинался новый путь.
Глава тридцать пятая. Данциг. Последняя граница
Летом 1924 года Махно снова собирал вещи.
За плечами оставались Румыния, польская тюрьма, судебный процесс и месяцы полицейского надзора. Он успел привыкнуть к мысли, что эмиграция не означает безопасности. Человек мог пересечь границу, сменить город, получить новые документы, но его прошлое продолжало следовать за ним.
Теперь предстоял Данциг — Вольный город, имевший особый международный статус. Он не был обычной частью ни Польши, ни Германии. Именно эта неопределённость положения и давала Махно надежду, что там удастся найти временное убежище.
2 июля 1924 года он прибыл в Данциг.
Вместе с ним была семья. Галина Кузьменко и маленькая Людмила уже привыкли к переездам, чемоданам и разговорам взрослых, которые никогда не обещали, что следующий город станет последним.
— Здесь мы задержимся? — спросила Галина.
— Постараемся, — ответил Махно.
— Ты всегда говоришь «постараемся».
— Потому что обещать то, чего не знаешь, я не хочу.
Она посмотрела на него с усталой улыбкой.
— Хоть в этом ты не изменился.
________________________________________
Данциг встретил их морским ветром, шумом порта и особенной атмосферой города, в котором переплетались немецкая и польская жизнь. Здесь звучали разные языки, торговые суда приходили и уходили, а политические споры нередко продолжались даже в самых обычных заведениях.
Но Махно не успел почувствовать себя свободным.
Вскоре после приезда власти заинтересовались его документами и обстоятельствами пребывания в городе. Кроме того, состояние здоровья требовало медицинской помощи. У него вновь обострилась туберкулёзная болезнь, и полиция направила его в городскую больницу.
Для человека, который столько лет воевал против власти и тюремного принуждения, больничная палата под полицейским надзором стала очередной формой заключения.
Он лежал, слушал шаги в коридоре и думал о том, как странно изменилась его жизнь. Когда-то он мог за несколько часов собрать конный отряд и уйти от преследования на десятки километров. Теперь даже выход из больничной комнаты зависел от разрешения людей, которых он никогда не выбирал своими начальниками.
Врач осматривал его ногу, задавал вопросы о прежних ранениях и рекомендовал покой. Махно слушал молча. Он понимал, что его тело больше не выдерживает прежней нагрузки.
Но покой не означал безопасности.
Полиция могла продолжить разбирательство, а советские представители не теряли интереса к его судьбе. Махно опасался, что очередной арест закончится передачей в руки тех, кто не простил ему многолетнюю борьбу.
________________________________________
Известие о его положении быстро дошло до европейских анархистов.
Среди тех, кто помогал Махно, были люди, для которых его судьба стала делом принципа. Они искали возможность вывести его из-под полицейского надзора и переправить в Германию.
В Берлине находились русские анархисты, в том числе Волин и Пётр Аршинов. Они поддерживали связи с международными организациями и могли помочь найти убежище, документы и безопасный маршрут.
Махно удалось бежать из больницы.
Это был не военный прорыв, не стремительная атака конницы и не внезапный манёвр на поле боя. Он был больным человеком, которому требовалось скрываться от полиции, искать ночлег и ждать помощи.
Положение осложнялось тем, что в Данциге за ним продолжали следить. Ему приходилось быть осторожным, избегать открытых встреч и не доверять каждому, кто предлагал помощь.
Вскоре он оказался втянут в запутанную историю с попыткой переправить его в Берлин. В воспоминаниях и позднейших исследованиях отдельные обстоятельства этого эпизода описываются по-разному. Не все участники одинаково оценивали действия посредников, а некоторые детали так и остались невыясненными.
Несомненно одно: Махно удалось избежать возвращения под стражу и в конечном счёте добраться до Германии.
________________________________________
Берлин был для него совершенно иным миром.
Город ещё хранил следы тяжёлых потрясений послевоенных лет. Германия пережила поражение в Первой мировой войне, революцию, политические столкновения и экономические трудности. На улицах соседствовали роскошные здания, бедные кварталы, политические клубы и места встреч людей, которые мечтали о новом общественном устройстве.
В Берлине Махно встретился с европейскими анархистами. Среди них были Рудольф Рокер и Уго Федели. Волин помогал ему общаться, поскольку знание иностранных языков у Махно было ограниченным.
Разговоры касались не только прошлого. Обсуждались положение анархического движения, судьба революции в России и Украине, отношения с большевиками, причины поражения махновцев.
Махно вновь оказался среди людей, которые понимали язык его убеждений. Но даже здесь он не мог избавиться от чувства, что его собственная история уже стала предметом споров.
Одни видели в нём героя крестьянской революции. Другие обвиняли в авторитарных методах командования, жестокости и неспособности построить устойчивую систему самоуправления. Третьи считали его человеком, который пытался осуществить анархистские идеи в условиях, когда сама война разрушала любые возможности для свободной общественной жизни.
Махно не принимал критики без возражений.
Он мог горячо защищать свои решения, обвинять большевиков в предательстве революции и напоминать, что махновцы сражались одновременно против нескольких противников. Но в разговорах с близкими соратниками постепенно проявлялась и другая сторона его характера: желание понять, почему движение, которое обладало такой силой, в конце концов потерпело поражение.
Волин, хорошо знавший махновскую армию, не всегда соглашался с ним.
— Нестор Иванович, — мог бы сказать он в одном из таких разговоров, — нельзя объяснять всё только предательством большевиков. У нас были собственные ошибки.
— Я их не отрицаю.
— Но признавать их недостаточно. Нужно понять, почему свободное движение так часто зависело от решений одного человека.
Махно мог раздражаться от подобных замечаний.
— А ты думаешь, я хотел быть единственным человеком, который принимает решения? Война заставляла выбирать быстро. Пока мы спорили, противник наступал.
— Война многое объясняет. Но не всё оправдывает.
Это был один из главных споров, которые сопровождали Махно в эмиграции: можно ли сохранить анархистские идеалы, если сама организация борьбы требует строгой дисциплины, командования и подчинения приказам?
Ответа, который удовлетворил бы всех, не существовало.
________________________________________
В Берлине Махно не собирался оставаться надолго.
Он опасался политических осложнений и не чувствовал себя в безопасности. Германия тоже не была для него окончательным убежищем. Ему требовалось место, где он мог бы жить вместе с семьёй, продолжать писать и участвовать в деятельности анархистского движения.
Таким местом должен был стать Париж.
Весной 1925 года он отправился во Францию. Путь оказался непростым, но на этот раз удалось избежать новых арестов.
14 апреля 1925 года Махно прибыл в Париж.
Город встретил его не как известного революционного командира, а как одного из многочисленных эмигрантов, прибывавших сюда после войн и революций.
Париж жил своей жизнью. На бульварах работали кафе, по улицам ходили трамваи, в книжных магазинах продавались новые издания, а в редакциях газет спорили о политике и литературе. Французская столица была местом, где русские эмигранты создавали свои кружки, печатали журналы и пытались сохранить связь с утраченной родиной.
Махно оказался среди людей, которые могли помочь ему начать жизнь заново.
Его поддержали французские анархисты. Особую роль сыграла Мэй Пиккерей — известная участница французского анархического движения. Она помогала иностранным товарищам, оказавшимся в тяжёлом положении, и содействовала устройству Махно и его семьи.
Поначалу им пришлось жить у знакомых. Затем появились временные квартиры и возможность искать работу.
Но болезнь не отступала.
Старые ранения давали о себе знать. В ноге оставались осколки, причинявшие сильную боль. Туберкулёз постепенно подтачивал силы. Человек, который когда-то мог часами находиться в седле, теперь с трудом переносил длительное стояние.
________________________________________
Махно всё чаще думал о том, что ему необходимо оставить после себя не только воспоминания товарищей и рассказы противников.
Он хотел написать историю движения собственными словами.
Ведь за годы борьбы вокруг его имени возникло множество легенд. Одни изображали его кровавым атаманом, другие — бескорыстным защитником крестьянства. Его политические взгляды упрощали, отдельные поступки вырывали из контекста, а сложные события превращали в удобные лозунги.
Махно понимал, что его воспоминания тоже не будут беспристрастной летописью. Он был участником событий, их руководителем и человеком, который нёс ответственность за принятые решения. Но он хотел хотя бы попытаться объяснить, как всё происходило с его точки зрения.
В Париже и позднее он продолжил работу над воспоминаниями. В 1929 году вышла книга «Русская революция на Украине», посвящённая событиям революционного периода. Другие части его мемуарного труда были опубликованы уже после смерти автора при участии Волина.
Постепенно воспоминания становились для него не просто литературной работой, а способом продолжать борьбу — уже не с оружием, а с памятью, толкованием и забвением.
________________________________________
В первые годы парижской жизни Махно ещё пытался работать.
Он занимался физическим трудом, устраивался на различные предприятия, позднее работал токарем на заводе Renault. Но состояние здоровья постоянно мешало ему удерживаться на работе.
Галина тоже искала заработок. Семье приходилось экономить, переезжать и принимать помощь товарищей.
В 1926 году они поселились в Венсене, восточном пригороде Парижа. Их квартира на улице Жарри была скромной. Здесь не было ни штабных карт, ни оружейных складов, ни конных обозов. Вместо них появились рукописи, книги, домашние заботы и необходимость рассчитывать каждый франк.
Людмила росла. Она постепенно привыкала к французской речи и к новой стране, которая стала для неё настоящей родиной детства.
Махно же так и не стал французом по образу жизни. Он оставался человеком украинской степи, хотя его повседневность теперь состояла из парижских улиц, больничных посещений, рабочих смен и встреч с анархистами.
Иногда он рассказывал дочери о Гуляйполе. О просторных дорогах, о летнем ветре, о людях, которые собирались на площади, о конях и бесконечных степных просторах.
Людмила слушала, но не могла представить себе мир, в котором её отец был командиром большой армии.
Для неё он был просто отцом — человеком с больной ногой, строгим взглядом и необычным прошлым.
________________________________________
С годами Махно всё чаще возвращался к вопросу, который мучил его ещё в годы революции.
Что осталось от движения, которое обещало людям свободу?
Он видел, что большевистская власть укрепилась, а прежние надежды на свободные советы и самостоятельное крестьянское самоуправление не осуществились. Он знал, что многие бывшие повстанцы погибли, другие были вынуждены отказаться от политики, третьи оказались в эмиграции.
Но он также понимал, что и махновское движение не сумело решить всех внутренних противоречий. Военная необходимость часто заставляла его командиров принимать решения, которые плохо сочетались с идеей свободного общества. В условиях постоянной войны трудно было сохранить равновесие между коллективным самоуправлением и личной властью.
Он не всегда соглашался с такой оценкой. Иногда раздражался, когда бывшие товарищи критиковали его методы. Но со временем всё чаще возвращался к этим вопросам в своих статьях и воспоминаниях.
Возможно, именно поэтому его парижские годы не стали простым ожиданием смерти. Даже ослабленный болезнью, он продолжал спорить, писать и отстаивать собственное понимание революции.
Оружие сменилось пером.
И всё же борьба продолжалась.
________________________________________
Однажды вечером, когда за окном Венсена шёл дождь, Махно сидел над рукописью. На столе лежали исписанные листы, рядом стояла чашка давно остывшего чая.
Галина вошла в комнату.
— Ты опять не отдыхаешь.
— Надо закончить главу.
— Ты говорил это вчера.
— Вчера я не закончил.
Она подошла к столу и посмотрела на бумаги.
— Сколько ещё ты собираешься писать?
— Пока помню.
— А если всё равно не успеешь?
Махно поднял глаза.
— Тогда пусть другие продолжат.
Галина взяла чашку и понесла её на кухню.
— Ты всё ещё веришь, что кто-нибудь поймёт тебя правильно?
Он задумался.
— Нет. Но я надеюсь, что хотя бы попробуют понять.
За окном шумел Париж. Где-то на улице разговаривали прохожие, проехал автомобиль, хлопнула дверь соседнего дома.
Махно снова наклонился над рукописью.
Он писал о революции, о людях, которых уже не было, о победах и поражениях, о свободе, которую невозможно было удержать одним только оружием.
И, быть может, впервые за долгие годы он мог позволить себе не торопиться.
Впереди оставалось ещё девять лет жизни. Девять лет, в течение которых он будет бороться с болезнью, нуждой, одиночеством и собственным прошлым.
Но пока рукопись лежала перед ним, а рука ещё могла держать перо. История не закончилась.
Глава тридцать шестая. Человек, которому некуда было возвращаться
Венсен не походил на Гуляйполе. Здесь не было широкого степного горизонта, над которым ветер мог свободно перекатывать облака, не было запаха нагретой земли, пыли просёлочных дорог и далёкого конского топота. Узкие улицы французского пригорода жили своей размеренной жизнью. По утрам открывались лавки, рабочие спешили на фабрики, женщины несли домой покупки, а дети возвращались из школы с портфелями за спиной. Вечерами в окнах зажигался свет, за стенами домов звенела посуда, кто-то играл на пианино, кто-то спорил с соседями, кто-то читал газету.
Для большинства жителей Венсена Нестор Махно был просто одним из русских эмигрантов. Человеком с труднопроизносимой фамилией, заметной хромотой и непривычным акцентом. Некоторые знали, что он участвовал в русской революции, другие слышали о нём как о бывшем военном вожде, но мало кто мог представить себе, что этот худощавый мужчина с усталым лицом ещё недавно заставлял тревожиться генералов, менял планы целых армий и появлялся там, где его никто не ожидал.
Теперь его оружием стало перо.
Правда, перо оказалось оружием куда менее послушным, чем шашка. Оно не могло остановить чужую пулю, не могло прорваться сквозь окружение и не давало возможности одним решительным приказом изменить ход событий. Оно требовало терпения, точности и сил, которых у Махно становилось всё меньше.
В 1926 году группа русских анархистов, объединившаяся вокруг журнала «Дело труда», опубликовала проект «Организационной платформы Всеобщего союза анархистов». Среди тех, кто участвовал в подготовке документа, были Пётр Аршинов, Нестор Махно, Ида Метт и другие эмигранты. Они пытались ответить на вопрос, который мучил их после поражения революции: почему движение, обладавшее огромной энергией и поддержкой миллионов людей, оказалось неспособным сохранить завоёванное пространство свободы?
Махно не желал ограничиваться воспоминаниями о былых победах. Он хотел извлечь из поражения урок, который мог бы пригодиться тем, кому ещё предстояло бороться.
В его представлении анархистское движение не должно было превращаться в рыхлое собрание людей, каждый из которых признавал только собственное мнение. Свобода, полагал он, не исключала ответственности, а равенство не означало, что всякий мог в любой момент отказаться от общего решения, не считаясь с остальными. Он выступал за согласованность действий, за коллективную ответственность и за организацию, способную выдержать давление противника.
Но именно здесь начинался спор.
Многие анархисты увидели в предложенной платформе опасность чрезмерной централизации. Они опасались, что организация, созданная для борьбы с властью, однажды сама начнёт воспроизводить её привычки. Если появится руководящий центр, если участники обязаны будут подчиняться общей линии, если несогласие станет восприниматься как нарушение дисциплины, то чем такая структура будет отличаться от тех политических организаций, против которых анархисты выступали?
В Париже и других европейских городах разгорелась полемика. Одни поддерживали Махно и Аршинова, другие выступали против их проекта. Среди критиков находился и Волин, человек, который знал махновское движение изнутри и участвовал в его политической жизни. Он не отрицал необходимости сотрудничества, но не хотел, чтобы стремление к единству превращалось в оправдание нового командования.
Встречи бывших товарищей порой напоминали заседания военного штаба, только вместо карт на столе лежали рукописи, письма и номера журналов.
— Мы уже однажды проиграли из-за разобщённости, — мог бы сказать Махно в одном из таких разговоров, если бы мы попытались передать его мысль художественными словами. — Каждый отряд жил собственной жизнью, каждый командир считал себя правым. А когда пришёл настоящий удар, оказалось, что общего решения нет.
— Но если ради единства мы построим новую командную лестницу, — возразил бы Волин, — то не станем ли мы похожи на тех, с кем боролись?
— Не всякое руководство есть власть над людьми.
— Это верно до тех пор, пока руководитель помнит, что его полномочия ему доверили, а не подарили навсегда.
Махно мог сердиться на подобные возражения. Он слишком хорошо знал цену нерешительности. В степи промедление иногда стоило жизни целому отряду, а отсутствие согласованного приказа превращало храбрость в беспорядок. Но эмигрантская полемика не была боем, в котором можно было доказать свою правоту одним удачным манёвром. Здесь противник не отступал после потери высоты, а спорщик не обязан был признавать поражение только потому, что его аргументы оказались слабее.
Махно продолжал писать. Он обращался к революционерам, рабочим и крестьянам, рассуждал о государстве, свободе, организации, дисциплине, национальном вопросе. Он возвращался к событиям украинской революции, стремясь объяснить, что происходило на юге бывшей Российской империи и почему крестьянское движение, поднявшееся против помещичьей власти, оказалось втянуто в борьбу сразу с несколькими политическими и военными силами.
Он не хотел, чтобы махновщину представляли исключительно как историю вооружённых отрядов. За тачанками и конными рейдами, по его убеждению, стояли попытки создать другую общественную жизнь: свободные советы, сельские общины, коллективное решение местных вопросов. Он защищал этот опыт, иногда слишком горячо, иногда не замечая, что его собственные воспоминания тоже могли быть пристрастными. Память человека, пережившего поражение, редко бывает беспристрастной. Она хранит не только события, но и боль, обиду, оправдание, желание доказать, что всё могло сложиться иначе.
В рукописях Махно снова возникали знакомые названия: Гуляйполе, Александровск, Екатеринослав, Перегоновка, Сиваш. В памяти возвращались лица людей, которые уже не могли прочитать написанное им. Одни погибли в боях, другие исчезли в тюрьмах, третьи рассеялись по чужим странам. Кто-то вернулся к мирной жизни, кто-то продолжал верить в революцию, а кто-то давно устал от любых знамен и лозунгов.
Порой ему казалось, что он пишет не столько для современников, сколько для будущих читателей. Для тех, кто однажды захочет понять, почему крестьяне поднимались против помещиков, почему вчерашние союзники становились врагами и почему люди, провозглашавшие свободу, не всегда могли защитить её от собственных ошибок.
Работа давалась нелегко. Здоровье Махно было подорвано годами тюремного заключения, военных походов и ранений. В правой ноге оставались осколки, старые повреждения причиняли мучительную боль. Операция не принесла ожидаемого облегчения. Он с трудом стоял, ходил с заметной хромотой, быстро уставал. Туберкулёз постепенно отнимал силы, а нехватка денег не позволяла обеспечить себе полноценное лечение.
Работа на производстве, которая могла бы дать ему хоть какую-то устойчивость, оказалась почти непосильной. Он пробовал трудиться на литейном производстве, затем токарем на автомобильном заводе Renault. Но человек, который когда-то проводил долгие дни в седле, теперь не мог долго стоять у станка. Боль возвращалась, дыхание становилось тяжёлым, и приходилось оставлять работу.
В доме не было достатка. Галина Кузьменко тоже трудилась, стараясь поддерживать семью. Ей приходилось заниматься тем, что было доступно женщине без устойчивого положения и надёжных связей. Иногда выручали знакомые, иногда — небольшая помощь товарищей. В эмигрантской среде сочувствие не всегда означало возможность помочь: у многих не было денег даже на собственные нужды.
Махно не любил зависеть от чужой благотворительности. В этом проявлялась его гордость, но иногда она становилась тяжёлым испытанием для близких. Человек, привыкший отдавать приказы и принимать решения за тысячи людей, должен был теперь просить о помощи, когда не хватало средств на лекарства или жильё.
Он не переставал быть человеком с характером. Мог спорить, раздражаться, резко отвечать, а затем снова садиться за рукопись. В нём оставалась та же непримиримость, которая когда-то помогала ему удерживать отряд в самые тяжёлые дни. Только теперь эта непримиримость чаще обращалась против обстоятельств, которые невозможно было победить.
Галина видела, как меняется муж. Она знала его не только как Батьку, чьё имя произносили с почтением или страхом, но и как человека, который мог быть упрямым, вспыльчивым, нежным, несправедливым, заботливым. В эмиграции исчезла привычная дистанция между вождём и окружающими. Здесь не было штаба, где можно было бы укрыться от семейных забот, не было адъютантов, посыльных и людей, готовых исполнить распоряжение. Оставались комната, повседневные хлопоты, болезни и разговоры о деньгах.
Дочь Людмила росла, и её детство проходило вдали от земли, которую родители называли родиной. Она слышала русскую и украинскую речь, видела людей, приехавших из разных уголков бывшей империи, и постепенно привыкала к тому, что прошлое семьи было необычным. Но для ребёнка важнее всего были не революционные воспоминания отца, а то, будет ли он сегодня дома, сможет ли подняться с постели, улыбнётся ли ей.
Махно мог долго рассказывать о степи, о лошадях и походах. Он вспоминал товарищей, которые умели смеяться даже тогда, когда вокруг свистели пули. Иногда в его рассказах появлялись Семён Кравец, Андрей Левченко и другие люди, чьи имена жили в нашем романе как художественные образы. Но настоящая память Махно была населена множеством безымянных крестьян, бойцов, женщин, детей. Не все они были героями. Многие просто пытались пережить очередную смену власти.
В годы эмиграции Махно продолжал общаться с анархистами разных стран. В 1927 году он встретился в Париже с испанскими анархистами Буэнавентурой Дуррути и Франсиско Аскасо. Испания переживала политическое напряжение, и разговоры о революции там звучали не как воспоминание о далёком прошлом, а как предчувствие новых событий.
Махно внимательно присматривался к испанскому движению. Он видел в нём то, чего, по его мнению, не хватило российским анархистам: более прочную организационную связь и способность действовать согласованно. Его опыт, приобретённый в Украине, мог показаться испанцам важным предостережением. Революционная энергия сама по себе ещё не гарантирует победы. Необходимо уметь не только разрушить старый порядок, но и защитить новые формы общественной жизни.
Однако и здесь он оставался человеком, который судил о происходящем через собственный опыт. Украинская степь была не Испанией, крестьянские общины юга Украины не были испанскими коллективами, а обстоятельства будущей испанской революции ещё только складывались. Махно мог делиться уроками, но не мог передать другому народу готовый рецепт истории.
С годами споры вокруг «Платформы» становились для него всё болезненнее. Он считал, что его оппоненты недооценивают опасность разобщённости, а они, в свою очередь, полагали, что Махно и Аршинов слишком доверяют организационной дисциплине. Старые товарищи всё чаще расходились не только в оценках прошлого, но и в представлении о будущем.
Волин оставался одним из наиболее заметных критиков платформизма. Его позиция не была простым отрицанием организации. Он опасался, что единая структура с определённым руководящим центром способна подавить разнообразие анархистского движения. В этом споре сталкивались две тревоги: страх перед хаосом и страх перед новой властью.
Махно слишком хорошо помнил, как хаос разрушал его армию. Но мог ли он до конца понять опасения людей, которые видели в любой централизации угрозу свободе? Возможно, понимал, но не считал их доводы достаточными.
Ведь в его жизни уже случалось нечто подобное. Он выступал против принуждения, но командовал вооружённой армией. Он защищал свободу крестьянских общин, но требовал дисциплины от бойцов. Он не признавал государственную власть, однако был вынужден принимать решения, от которых зависели судьбы людей. Это противоречие не исчезло после поражения. Оно переселилось вместе с ним во Францию.
В 1931 году материальное положение стало особенно тяжёлым. Махно искал любую работу, которая могла бы принести хоть небольшой заработок. Он брался за случайные занятия, пытался устроиться на предприятия, соглашался на помощь знакомых. Иногда ему приходилось жить почти исключительно на средства Галины и поддержку отдельных товарищей.
В полицейских и разведывательных документах того времени сохранились сведения о его нужде, поисках работы и положении русской анархистской группы. Эти документы писались людьми, которые наблюдали за эмигрантами со стороны и не всегда понимали их внутреннюю жизнь. Но даже сухие строки донесений показывают, насколько далёк был бывший повстанческий командир от образа могущественного вождя, который продолжал существовать в газетных легендах.
Однажды в воображении Махно могла возникнуть почти насмешливая картина: генералы, которые когда-то боялись его конницы, давно умерли или жили в других странах; большевистские руководители заняли кабинеты и дворцы; бывшие соратники спорили о правильной организации революции, а он сам сидел в тесной комнате и подсчитывал, хватит ли денег до конца месяца.
В этой картине не было ничего героического. И, пожалуй, именно поэтому она была правдивее многих легенд.
Махно продолжал писать воспоминания. Он стремился сохранить свидетельство о событиях, которые могли быть забыты или истолкованы только победителями. Его первый большой том о революции на Украине вышел в 1929 году. Работа над другими частями продолжалась, хотя болезнь и материальные трудности всё сильнее мешали ему.
Воспоминания не могли заменить утраченного дома. Они не возвращали погибших и не отменяли ошибок. Но пока Махно мог писать, он сохранял возможность спорить с теми, кто уже вынес ему приговор, и с теми, кто превращал его в безупречный символ.
В 1933 году произошло событие, которое стало для него особенно тяжёлым ударом. Пётр Аршинов, его старый товарищ, человек, с которым он познакомился ещё в Бутырской тюрьме, решил вернуться в Советский Союз.
Для Махно это было не просто расхождение во взглядах. Они прошли вместе долгий путь: тюремная камера, революция, борьба, эмиграция, создание журнала, работа над платформой. Аршинов был одним из тех немногих людей, с кем можно было говорить о прошлом без долгих объяснений. Он знал не только историю махновского движения, но и самого Махно — молодого заключённого, который учился читать политические книги и спорил о будущем.
Почему Аршинов решил вернуться? В эмигрантской среде могли существовать разные объяснения, но сводить его решение к одной причине было бы неверно. В нём могли соединиться усталость от изгнания, личные обстоятельства, политические расчёты и надежда на возможность вернуться к жизни в стране, ради революции которой он когда-то пожертвовал свободой.
Махно не мог не понимать опасности такого шага. Он знал, что Советская власть не стала той свободной системой, о которой мечтали многие участники революции. Но отговорить старого товарища он не сумел.
Когда Аршинов уехал, в жизни Махно образовалась ещё одна пустота. Вскоре его бывший соратник оказался в руках советских органов. В 1937 году Аршинов был расстрелян.
В тот момент, когда он покидал Париж, Махно ещё не мог знать, чем закончится его возвращение. Для него это было расставание, которое, возможно, казалось окончательным, но не обязательно трагическим. История, однако, приготовила ему подтверждение самых мрачных опасений.
Волин оставался в эмиграции, но прежней близости между людьми, которые когда-то вместе защищали махновское движение, уже не было. Споры продолжались, здоровье Махно ухудшалось, а круг его общения постепенно сужался.
Галина старалась не показывать тревоги. Она видела, что муж всё чаще устаёт после нескольких часов работы, что кашель становится сильнее, что больная нога мешает даже пройти небольшое расстояние. Иногда ему удавалось увлечься рукописью и на время забыть о болезни. Но стоило отложить перо, как возвращались слабость и ощущение полной зависимости от чужой помощи.
В комнате, где он жил, было мало вещей. Несколько книг, бумаги, рукописи, одежда, необходимые предметы повседневного быта. На столе лежали страницы, исписанные мелким почерком. В них продолжалась жизнь, которой уже не было вокруг.
Иногда Махно, вероятно, вспоминал Гуляйполе не как место, куда можно вернуться, а как пространство, навсегда оставшееся внутри него. Там он был сыном бедной крестьянской семьи, рабочим, революционером, председателем местного совета, командиром повстанческой армии. Там его знали по имени, там его любили и ненавидели, там его решения имели последствия, которые невозможно было отменить.
Во Франции он был эмигрантом, больным человеком, автором статей и воспоминаний. Его прошлое продолжало жить в чужих спорах, но сам он всё меньше мог влиять на настоящее.
В один из вечеров, когда за окном Венсена постепенно темнело, Махно мог остановить работу и прислушаться к звукам улицы. Где-то проехал автомобиль, хлопнула дверь, раздались голоса прохожих. Ничего необычного. Обычная жизнь большого города.
Он посмотрел на рукопись. В ней снова говорилось о свободе, о крестьянах, о революции и о власти. Но за написанными словами стоял вопрос, на который он так и не сумел дать окончательного ответа.
Можно ли создать порядок, не подчинив человека чужой воле? И можно ли сохранить свободу, если каждый признаёт только собственное право решать?
Когда-то он думал, что знает ответ. Теперь, прожив революцию, войну, поражение и изгнание, он понимал, что простого ответа нет.
Но перо ещё оставалось в его руке. И пока он мог писать, он не считал свою борьбу оконченной.
Глава тридцать седьмая. Последнее утро Батьки
Зима 1933–1934 годов выдалась для Нестора Махно особенно тяжёлой. В маленькой комнате в Венсене было холодно, денег не хватало, а болезнь уже не оставляла ему прежних передышек. Старое ранение ноги продолжало причинять боль, туберкулёз медленно разрушал организм. Даже обычные домашние дела требовали усилий, а работа над рукописями, прежде приносившая ему некоторое облегчение, всё чаще прерывалась приступами кашля и слабостью.
Он жил среди книг и бумаг, но всё реже мог надолго сосредоточиться. Рядом лежали страницы воспоминаний, письма, старые журналы. На некоторых листах чернила уже выцвели, другие были исписаны мелким почерком почти до самых краёв. В этих рукописях оставалась его прежняя жизнь — та, в которой он ещё мог подняться в седло, отправиться в степь и за несколько часов оказаться там, где решалась судьба целого отряда.
Теперь дорога до ближайшей улицы становилась испытанием.
Галина Кузьменко навещала его и старалась поддерживать, насколько позволяли обстоятельства. Их отношения за годы эмиграции пережили многое. Они не были безоблачными, но их связывали общая судьба, дочь и годы, проведённые в постоянной опасности. В Париже и Венсене не осталось ни военных штабов, ни повстанческих советов, ни людей, ожидавших приказа Батьки. Осталась семья, которой предстояло пережить последние месяцы его жизни.
Людмила уже не была младенцем, которого отец держал на руках в первые годы эмиграции. Она росла, училась понимать окружающий мир и, вероятно, всё яснее осознавала, что здоровье отца становится серьёзной причиной для тревоги. Для неё он был не легендой, не командиром из газетных рассказов, а человеком, который мог улыбнуться, поговорить с ней, а затем надолго замолчать от усталости.
Весной состояние Махно резко ухудшилось. В марте 1934 года его поместили в парижскую больницу Тенон, где лечили больных с тяжёлыми заболеваниями дыхательной системы. Это было уже не временное обращение за медицинской помощью. Врачи понимали, что болезнь зашла далеко.
Больничная палата отличалась от его комнаты в Венсене. Здесь не было рукописей на столе, знакомых книг и привычных предметов. Были белые стены, кровати, ширмы, запах лекарств и тихие шаги медицинского персонала. За окнами продолжал жить Париж, но для Махно этот город постепенно превращался в далёкий фон.
К нему приходили Галина, дочь, старые товарищи. Среди посетителей были русские и французские анархисты. Некоторые знали его ещё по революционным годам, другие познакомились с ним уже в эмиграции. Они приносили новости, спрашивали о самочувствии, пытались поддержать разговор. Но теперь беседы не могли длиться долго.
Среди тех, кто навещал Махно, был и Волин. Между ними оставались серьёзные идейные разногласия, но перед лицом приближавшейся смерти прежние споры уже не казались столь значительными. По свидетельству биографических исследований, в последние дни Махно хотел примириться с Волином, и это примирение состоялось.
Так завершался один из самых трудных споров его эмигрантской жизни. Люди, которые когда-то спорили о будущем анархизма, о власти и свободе, теперь могли встретиться не ради очередной статьи или политического решения, а просто потому, что один из них уходил.
В начале июля врачи предприняли новые операции. Одна была связана со старой травмой ноги, другая — с тяжёлым поражением лёгких. Операции не принесли улучшения. Напротив, организм, уже истощённый болезнью и недостатком питания, оказался слишком слаб, чтобы выдержать такое вмешательство.
В палате Махно становилось всё труднее говорить. Он иногда открывал глаза, узнавал посетителей, пытался отвечать, но быстро уставал. Галина приходила к нему, насколько позволяли больничные правила. Товарищи старались не оставлять его одного, хотя понимали, что их присутствие уже не может изменить исход.
В последние сутки рядом с ним находились близкие и несколько друзей. Галина позднее вспоминала, что он лежал бледный, с полузакрытыми глазами, отделённый от других больных ширмой. Она поцеловала его в щёку. Махно открыл глаза, обратился к дочери с пожеланием здоровья и счастья, а затем попросил друзей простить его: он очень устал и хотел спать.
Это были не слова военного командира и не политическое завещание. Не было в них ни призыва к борьбе, ни рассуждений о будущем революции. Только просьба человека, который больше не имел сил продолжать разговор.
Посетители разошлись. Когда на следующий день близкие и товарищи вернулись в больницу, кровать уже была пуста. Им сообщили, что Нестор Иванович Махно умер ночью.
Это произошло 25 июля 1934 года в Париже. Ему было сорок пять лет. В некоторых справочниках и поздних публикациях встречается другая дата — 6 июля, однако 25 июля подтверждается энциклопедическими биографиями и рядом исторических исследований, поэтому именно её мы принимаем в повествовании.
Так закончилась жизнь человека, чьё имя знали далеко за пределами Украины.
Он родился в бедной крестьянской семье, рано познал тяжёлый труд, прошёл через тюрьму и каторгу, оказался в центре революционных событий, стал одним из наиболее известных командиров повстанческого движения Гражданской войны, пережил поражение и долгие годы изгнания. Он воевал против германских оккупантов, белых армий, петлюровских сил и большевиков, вступал в союзы и разрывал их, отстаивал идею крестьянского самоуправления и одновременно требовал строгой дисциплины от тех, кто шёл за ним.
В его судьбе были мужество и жестокость, верность убеждениям и политические просчёты, способность к стремительным решениям и неспособность примириться с некоторыми собственными поражениями. Его сторонники видели в нём защитника народной свободы, противники — опасного мятежника. История не обязана выбирать одну из этих характеристик и отвергать остальные.
Махно не создал того общества, о котором мечтал. Его движение не смогло сохранить независимость, а попытки построить свободные формы самоуправления оказались раздавлены войной, политическими конфликтами и внутренними противоречиями. Но и сводить его жизнь к истории неудавшегося военного предприятия было бы несправедливо. За ней стоял огромный крестьянский мир, который в годы революции попытался самостоятельно определить свою судьбу.
Через три дня, 28 июля, в крематории кладбища Пер-Лашез состоялась кремация. Проститься с Махно пришли сотни людей — русские, французские, испанские, итальянские анархисты и революционеры. На похоронах выступали товарищи, вспоминали его борьбу и спорили о том, какое место он должен занять в истории. Волин произнёс прощальную речь. Галина и Людмила переживали утрату, которую невозможно было выразить политическими словами.
Прах Махно поместили в урну, а урну установили в колумбарии Пер-Лашез, среди множества других ячеек, хранящих память о людях, чьи жизни закончились задолго до того, как о них перестали говорить.
На его месте не было ни военного знамени, ни сабли, ни конной статуи. Только имя и даты.
Но имя оказалось сильнее могильной надписи.
Оно продолжало жить в воспоминаниях участников движения, в книгах историков, в спорах анархистов, в народных песнях и легендах. Одни пытались сделать из Махно безупречного героя, другие стремились представить его исключительно разбойником и разрушителем. Между этими крайностями оставалась настоящая человеческая судьба — сложная, противоречивая, достойная внимательного изучения.
В Гуляйполе продолжали жить люди, которые помнили его мальчиком, рабочим, революционером и Батькой. Для кого-то он был человеком, который защищал крестьян от помещиков и чужих армий. Для других — командиром, чьи отряды приносили не только освобождение, но и страх. В семьях сохранялись рассказы о встречах с махновцами, о реквизициях, о спасённых деревнях, о погибших родственниках. Память не была единой, как не была единой и сама эпоха.
А где-то в старых сундуках и семейных архивах лежали письма, фотографии, документы, которые ещё предстояло прочитать и сопоставить. История не закончилась вместе с человеком, который был одним из её участников. Она продолжала жить в свидетельствах, иногда противоречивых, иногда неполных, но необходимых для понимания прошлого.
В последний раз мы возвращаемся к образу человека, сидевшего за столом в маленькой комнате Венсена. Перед ним лежала рукопись. Он уже не мог закончить её так, как хотел, и не знал, какие страницы будут напечатаны, какие останутся в архивах, а какие исчезнут навсегда.
Он не оставил после себя государства, армии или политической партии, способной продолжить его дело в прежнем виде. Но оставил вопросы, которые не исчезли вместе с ним.
Может ли свобода существовать без ответственности? Может ли народное самоуправление выдержать давление вооружённой власти? И почему человек, начавший борьбу против господства, порой сам оказывается перед искушением распоряжаться судьбами других?
На эти вопросы не было готового ответа ни у Махно, ни у его противников, ни у тех, кто пришёл после них.
И, быть может, именно поэтому история Батьки Махно не закончилась в июле 1934 года.
Она продолжилась в памяти людей, в спорах о революции и в вечном человеческом стремлении жить свободно, не превращая свободу в право сильного.
Эпилог. Свобода, оставшаяся в степи
Париж. 1934 год.
Город жил своей обычной жизнью. По бульварам двигались автомобили, на перекрёстках спорили извозчики, в кафе за маленькими столиками сидели люди, для которых революции, гражданские войны и далёкие украинские степи были лишь темами газетных разговоров. Вечерами зажигались огни, в окнах домов появлялись силуэты, а над Сеной медленно опускался туман.
В одной из больничных палат лежал человек, которого когда-то знали тысячи вооружённых людей. Его имя произносили с восхищением и ненавистью, с надеждой и страхом. Для одних он был Батькой, защитником крестьянской вольницы, для других — мятежником, не признававшим никаких законов, кроме собственных убеждений.
Теперь он почти не мог подняться с постели.
Нестор Махно смотрел на потолок и слушал звуки больницы. Где-то за стеной тихо разговаривали медсёстры, в коридоре проехала тележка, хлопнула дверь. Он закрыл глаза, и перед ним возникла степь.
Не та, которую показывают на открытках, с красивыми закатами и бескрайними золотыми полями, а настоящая — пыльная, беспокойная, изрезанная дорогами, балками и оврагами. Летом она пахла полынью и нагретой землёй, осенью — дымом и прелой листвой. По ней двигались обозы, скакали всадники, тянулись колонны пехоты. Здесь люди рождались, работали, любили, ссорились и умирали. Здесь революция перестала быть газетным словом и вошла в каждый дом.
Он вспомнил Гуляйполе.
Сначала оно возникло в памяти совсем маленьким: двор, бедный дом, мать, тяжёлая работа, раннее понимание того, что жизнь не собирается делать ему подарков. Потом появились мастерские, заводские рабочие, разговоры о несправедливости, первые собрания и первые аресты. За ними — Бутырская тюрьма, холодные стены, книги, споры с Аршиновым и долгие годы ожидания.
А потом пришла свобода.
Но что это была за свобода? Та, о которой мечтали заключённые, или та, которую предстояло ещё завоевать?
Махно снова увидел весну 1917 года. Возвращение домой, знакомые лица, крестьянские собрания, споры о земле. Люди говорили о новой жизни, но каждый представлял её по-своему. Одним хотелось получить землю, другим — избавиться от помещиков, третьим — самим решать, как жить в своей деревне. Многие просто надеялись, что больше не придётся отдавать сыновей на войну.
Он тогда верил, что народ способен самостоятельно устроить свою жизнь.
Потом пришла война.
Сначала чужие сапоги оккупационных армий, затем новые знамена, новые приказы, новые обещания. За каждым политическим лозунгом стояли вооружённые люди, готовые заставить остальных принять именно их представление о будущем. Вчерашние союзники становились врагами, а вчерашние враги порой оказывались необходимыми попутчиками.
Махно вспомнил Щуся, который умел смеяться даже тогда, когда вокруг было неспокойно. Вспомнил Каретника, Белаша, Аршинова, Волина и многих других. Вспомнил людей, чьи имена остались в документах, и тех, кто исчез без следа. Сколько их было? Сколько погибло, сколько разошлось по чужим дорогам, сколько вернулось домой, уже не желая слышать о революции?
В его памяти снова возникла Перегоновка. Конница, пыль, крики, стремительное движение людей, от которого зависело, удастся ли вырваться из окружения. Вспомнился Сиваш — ледяная вода, тяжёлый переход и надежда, что после победы наконец наступит передышка.
Но передышки не было.
Он помнил, как после совместной борьбы против Врангеля красные обрушились на вчерашних союзников. Помнил аресты, гибель товарищей, отступление, ранения, последние переходы через степи. Помнил Днестр, за которым начиналась чужая жизнь.
Тогда ему казалось, что самое тяжёлое осталось позади. Он ошибался.
Эмиграция оказалась не только потерей родины. Она стала потерей привычного мира, языка улиц, запахов, голосов, тех незаметных подробностей, которые человек начинает ценить лишь после того, как навсегда их лишается. Он жил среди людей, которые могли сочувствовать ему, спорить с ним, помогать ему, но никто из них не мог вернуть его в Гуляйполе.
В памяти появились Галина и Людмила. Он знал, что не был лёгким человеком. Его характер, привычка спорить, нетерпение, стремление самому принимать решения не всегда делали семейную жизнь простой. Он часто думал о революции, даже когда рядом были люди, которым требовалось его внимание. Теперь ему хотелось бы иметь больше времени для обычных разговоров, для дочери, для тех маленьких семейных радостей, которые когда-то казались незначительными.
Но время не возвращается.
Он вспомнил Семёна Кравца, Андрея Левченко, Марию Черненко и Виктора Руднева. Эти люди жили в нашем повествовании, проходили через его страницы, любили, спорили, ошибались и делали выбор. Они не были документальными участниками махновского движения, но в их судьбах отразились человеческие испытания той эпохи. За ними стояли тысячи настоящих людей, чьи имена история сохранила не всегда.
Махно повернул голову к окну. Парижское небо было серым. Он попытался представить себе, что сейчас происходит в Гуляйполе. Кто живёт в его старом доме? Помнят ли ещё его мать, братьев, первых товарищей? Говорят ли о нём на улицах? Или его имя уже стало опасным, о котором лучше не упоминать вслух?
Он не мог знать всего, что происходило на родине. Не мог видеть, как менялась жизнь украинского крестьянства, как новые государственные порядки вытесняли прежние формы самостоятельности, как история продолжала двигаться без него.
Но он знал другое: никакая власть не может навсегда отменить человеческое желание самому распоряжаться собственной жизнью.
И всё же он понимал, что одной воли недостаточно.
Он слишком часто видел, как свобода превращается в оправдание произвола. Видел людей, которые поднимали знамя равенства, а затем начинали распоряжаться чужой землёй и чужими судьбами. Видел, как военная необходимость вытесняла гражданскую жизнь, как дисциплина становилась принуждением, а революционная цель — оправданием жестокости.
Но видел и обратное: как страх перед любой организацией лишает людей возможности защитить себя, как разобщённость делает слабых беззащитными перед теми, кто располагает оружием, деньгами и властью.
Всю жизнь он пытался пройти между этими опасностями.
Удалось ли ему?
Ответа не было.
Возможно, он совершил слишком много ошибок. Возможно, иногда принимал собственную решительность за правоту, а верность идее — за право требовать от других беспрекословного подчинения. Возможно, не всегда замечал, что люди, которых он хотел освободить, могли нуждаться не только в его защите, но и в праве не соглашаться с ним.
Но было бы несправедливо забыть и другое. Он не был человеком, который спокойно наблюдал за чужой бедой. Он видел крестьянскую нищету, несправедливость, насилие и не хотел мириться с ними. Он прошёл через тюрьму, войну, поражение и изгнание, не отказавшись от убеждения, что простые люди имеют право участвовать в решении собственной судьбы.
В этом заключалась его сила. В этом же, возможно, скрывалась часть его трагедии.
Когда человек берёт на себя ответственность за других, он неизбежно сталкивается с вопросом: где заканчивается необходимое руководство и начинается господство? Где проходит граница между защитой общего дела и подавлением чужой воли? И кто должен остановить того, кто однажды решил, что ради высокой цели ему позволено всё?
Махно не нашёл окончательного ответа. История не дала ему такой возможности.
За окном больницы продолжался обычный день. Люди спешили по своим делам, не зная, что в одной из палат угасает человек, чья жизнь вместила в себя целую эпоху.
Он уже не мог вернуться в степь. Не мог снова увидеть родные места, услышать украинскую речь на деревенской улице, встретить старых товарищей. Не мог исправить того, что было сделано, и вернуть тех, кто погиб.
Оставались память и написанные страницы.
Когда-то он хотел, чтобы люди жили без господ и рабов, без помещичьего произвола, без чиновников, решающих за них каждую мелочь. Он мечтал о свободных общинах, в которых человек мог бы быть не подданным, а участником общей жизни.
Но свобода оказалась не подарком, который можно однажды получить и навсегда сохранить. Она требовала труда, терпения, ответственности и готовности защищать право другого человека быть несогласным с тобой.
Может быть, это был главный урок его жизни.
А может быть, лишь один из возможных выводов, который каждый читатель должен сделать сам.
Нестор Махно уходил из жизни не победителем и не побеждённым в обычном понимании этих слов. Он не создал нового мира, но стал участником огромного народного движения, которое невозможно вычеркнуть из истории. Его имя осталось символом надежды на свободу для одних и предупреждением о цене вооружённой вольницы для других.
И пока люди спорят о том, что такое свобода, где начинается власть и кому принадлежит право определять судьбу народа, история Батьки Махно будет возвращаться к новым поколениям.
Не как готовый ответ.
Как вопрос.
И где-то далеко, за тысячами километров от Парижа, продолжала лежать украинская степь. Над ней поднималось солнце, ветер шевелил траву, и дороги, по которым когда-то двигались тачанки, постепенно исчезали в обычной пыли.
Степь не давала обещаний. Она никого не оправдывала и никого не осуждала.
Она просто помнила.
Конец.
Авторское примечание
Роман «АНАРХИЯ — МАТЬ ПОРЯДКА» основан на реальных исторических событиях, связанных с жизнью Нестора Ивановича Махно, махновским движением и Гражданской войной на территории Украины в 1917–1921 годах, а также с последующей эмиграцией Махно во Францию.
При создании произведения использовались исторические исследования, биографические материалы, воспоминания участников событий и справочные издания. Там, где источники расходятся в датах, обстоятельствах или оценках, автор стремился учитывать существующие разночтения и не представлять спорные версии как бесспорные факты.
Нестор Махно, Галина Кузьменко, Пётр Аршинов, Фёдор Щусь, Виктор Белаш, Волин, Семён Каретник, Лев Троцкий, Антон Деникин, Пётр Врангель, Симон Петлюра и другие исторические лица являются реальными участниками описываемой эпохи. Их действия, политические позиции и исторические роли отражены в художественном повествовании на основе доступных сведений, однако отдельные сцены и диалоги являются литературной реконструкцией и не должны восприниматься как документальные записи разговоров.
Андрей Левченко, Мария Черненко, Семён Кравец и Виктор Руднев — вымышленные персонажи романа. Их судьбы, поступки, участие в событиях и диалоги с Нестором Махно и другими историческими лицами являются художественным приёмом, а не документальным свидетельством.
Автор не ставил перед собой задачу создать ни панегирик Нестору Махно, ни обвинительный приговор ему. Цель романа — показать сложную человеческую и историческую судьбу человека, оказавшегося в центре революции и Гражданской войны, исследовать противоречия между свободой и властью, идеалами и действительностью, народным стремлением к самостоятельности и жестокостью эпохи.
История не всегда предлагает простые ответы. Иногда её главная ценность заключается в том, что она заставляет нас задавать вопросы, которые остаются важными и спустя столетие.
26.03.2018
Свидетельство о публикации №226103102042