Мелкий эпизод

   На заре моей юности,  я в те годы  только начинала  работать в издательстве «Мир», произошел на первый взгляд незначительный эпизод, какой может случиться с любым человеком и даже ни один раз в день.  Но ведь давно известно, что большие изменения в жизни, порой,  начинаются с ничего не значащих мелочей.
   
   Наша  элита,  старшие научные редакторы, слыли издательскими королями. Они  владели не только  русским литературным языком, но и  имели  второе высшее образование (в нашем случае они все были химиками), а еще в обязательном порядке знали   несколько иностранных языков, потому что издательство «Мир» специализировалось на публикации переводных изданий. Очень образованные люди работали в издательствах в те далекие времена.  Например, заведующим редакцией литературы по химии, куда я пришла трудиться будучи студенткой второго курса,  был академик  Олег Александрович Реутов.  Он никогда не  кичился  своим  особым положением, мировой известностью и бесчисленными премиями. Мы  знали о государственных  наградах нашего начальника,  любовь к нему трансформировалась в глубокое  уважение. А он  отвечал нам  искренней  отеческой доброжелательностью. Наблюдая за ним, я, практически девочка,  поняла, что чем человек величественнее, тем он скромнее. Олег Александрович  не демонстрировал превосходства, потому что с утра и до ночи  был занят делом, которое избрал однажды и на всю жизнь.

   Так вот. В один прекрасный день я, как обычно (это входило в мои обязанности) бегала на второй этаж в машбюро за перепечатанными после редактирования главами книги «Великие химики». Торопилась, потому что тексты  нужно было вычитать, а сдача рукописей намечалась  через три дня. Времени оставалось  в обрез.
 
   А в это время старший научный редактор, назовем его Саркис, прохаживался по широкому коридору с сигаретой.  Глаза и мозг редактора периодически нуждаются в  разгрузке, особенно  если  нужно работать, к примеру,  над  сложной монографией по органической химии в переводе с английского, где формулы идут одна за другой.    Саркис гулял и разгружался.
 
   - Ну, и чем собирается заниматься наша девочка в выходные? – Спросил меня седовласый красавец, как только я с ним поравнялась.
 
   - Мне нужно закончить курсовую по литературоведению. – Ответила  ему и попыталась  пройти  дальше.

   - И на какую тему?

   - Цвет в лирике Есенина.

   - А погулять?

   - После пятого курса.
 
   - Серьезная детка. Мне тут доложили, что ты  у себя весь подоконник  геранями заставила. Говорят, цветут  как на кладбище.
 
Он улыбался с высоты своего почти  двухметрового роста и слегка прищурившись, ждал моей реакции. Но что я могла знать в свои неполных  восемнадцать  о мужских провокациях?  Очень растерялась, услышав слово  «кладбище».
 
   - Наша девочка маленькая мещаночка? Спросил он как-то ядовито. Герани любит?

Я не нашлась, что ему ответить, наверное, покраснела, потому что почувствовала, как лицо обдало жаром. И почти бегом устремилась   в сторону своего кабинета, чтобы поскорее спрятаться. От него? Конечно!  Ведь он назвал меня мещанкой не любя, а осуждающе. За любовь к гераням.  Мне было страшно, неловко и непонятно. Девочка и Король! Король же всегда прав!

   Этот вроде бы незначительный эпизод и внимания-то не стоил. Но именно с него начался мой внутренний бунт. Вот оно: «Нам не дано предугадать, как наше слово отзовется» (Федор Иванович Тютчев).

   В кабинете, состоявшем из двух больших и светлых комнат, обставленных тремя письменными столами, диваном, креслами и чайным столиком, нас работало трое. Два младших научных редактора, мои коллеги,   были уже пенсионного возраста. И сегодня я думаю, что мне  несказанно повезло  в те годы встретить настоящую старую московскую интеллигенцию в самом прямом смысле этого слова. Красота их речи пленяла. Но еще больше покоряло воспитание. Мне очень понятны были в то время  слова: «На работу, как на праздник!». Именно так каждый день я туда и бежала.
 
   Вернувшись на свое место после разговора с Саркисом,  я сразу же уткнулась в рукопись. Но мои добрые дамы, похоже, обратили внимание на тот раздрай, который я так хотела скрыть.    Промолчали (воспитание!), но пригласили в обед погулять в Сокольниках, подышать березами, как говорила Алина Дмитриевна. Пока мы гуляли, я их спросила, за что, за какие провинности  слово «мещанин» сделали нарицательным? Сословие и сословие, вымытое революцией семнадцатого года из жизни будущего коммунистического общества наряду с остальными.
 
   - Детка, - сказала Мария Андреевна, - я думаю, вам не следует огорчаться. Любовь к цветам – не мещанство.
 
   Спустя годы, я прочла у Виктора  Розова в его книге «Удивление перед жизнью»:
«Когда-то какой-то глупый человек назвал герань символом мещанства. Ну как цветок может быть символом мещанства?».
 
   Каждый год в Доме журналистов, что на Никитском бульваре, проходили праздничные вечера с концертами. Обычно все наши собирались пораньше, чтобы посидеть  там в кафе, посплетничать, «зубки поточить». Мы с группой младших научных редакторов сидели недалеко от нашей издательской элиты. Мужчины  уже хорошо «загрузились» и , сидя в сизом сигаретном дыму, на чем свет бранили все и всех подряд. Коньяк раскрепостил! Я смотрела в их помутневшие от спиртного глаза,  пыталась отвести взгляд от красных шейных складок,  выползающих из тугих крахмально-белых воротничков,  невольно слушала обилие нецензурной брани, потому что с каждой новой рюмкой голоса становились все громче.
   
   Мои покровительницы  увели «ребенка», свою «девочку», в концертный зал во избежание повторного  разочарования в жизни. Благодарю! Но это не помогло. Разочарование «элитой» нарастало быстро.

   Как же неприятно было проходить через этот период в судьбе. Но как важно было сквозь него пройти. Беззащитная молодость, пора чистоты и веры…
 
   Меня все чаще занимал «перевертыш», который я видела, когда научилась наблюдать жизнь. Утверждалось, что блуд –  разрешается, целомудрие –  типичное мещанство. Крепкое спиртное пить можно, курить можно, воздерживаться от этих страстей – мещанские бредни. Нецензурно выражаться можно, видеть в этом пошлость  –  ханжество. Призывать к атеизму можно, верить в Бога – мещанское плутовство и кликушество.  Кто-то  составлял    темный кондуит, по которому предлагалось жить стране…
 
   Позже, получая второе образование, которое мне помогло выпутаться из великосветских объятий литературной богемы Москвы, я решила для себя раз и навсегда: любые человеческие приговоры  со стороны -  это всего лишь  чьи-то рассказы о себе самом.
   
   Эпизод. В общем-то, ничего не значащий, но не прошедший бесследно. Бывает, что душа запутывается. Но это временное помутнение. Потом она все равно выходит на свой путь. И когда я сегодня поливаю на балконе кустики с цветущей геранью, то думаю вслух:
 
   - Может быть, поэтому я довольно рано устала читать художественную литературу, где живет  так много людей с завязанными глазами?  Может быть, поэтому святоотеческая стала ближе, понятнее и роднее? 



Художник: Саша Салмина.