Кобыз

Из цикла: «Степной круг»

Кобыз (аннотация к повести)

У костра сидит старик и рассказывает. Про джут, когда степь перестала петь. Про человека по имени Коркыт, который срезал с хвоста умершего коня шестьдесят волосков, выдолбил пустоту в стволе карагача и натянул кожу верблюдицы. Про то, как первый раз он заиграл — и ничего не вышло. Про то, как потом степь ответила.

Он рассказывает и врёт. Сам признаётся: «Дед мой врал, и я буду врать». Потому что легенда — это когда красиво. А тут — тесло, которое чуть не забыл. Конь, который спотыкается. Рыбак, который видел смерть, но не смог её описать. Старуха, которая не слышала кобыз, но видела, как он делается.

Повесть о том, как рождается звук. И о том, что пока есть кому слушать — кобыз звучит.


Эта книга не восстанавливает легенду о Коркыте.
Она слушает, как её рассказывает человек,
который не верит в легенды, — и всё равно рассказывает.

Глава первая. Песок в открытой ране

Кюйши у костра.
Слышишь? Садись ближе. Огонь нынче слабый, кизяк сырой, дым в глаза. Вот так и вся наша жизнь — вроде горит, а греет плохо. Налей себе, не стесняйся. Кумыс? Нет? Ну и зря. Мне дед мой говорил: кумыс — это кровь степи, только кислая. А дед мой врал часто. И я буду врать. Ты только не перебивай, а то собьюсь.
Значит, так. Было это... а год, какой был, я и не скажу. Дед говорил — год Великого Джута. А что такое джут, ты знаешь? Нет? Счастливый ты человек. Джут — это когда зима белая, а лето ещё белее. Солнце стоит, как медный казан, и варит тебя в собственном соку. Колодцы сохнут. Трава становится жёлтой щетиной. Скот падает. Люди падают. И никто не поёт. Вот это самое страшное — не то, что умирают, а то, что перестают петь. Степь ведь не молчит никогда. Она или поёт, или хрипит. В тот год она хрипела.
А был в одном ауле человек. Коркыт. За сорок ему, было, может, больше — по-разному говорят. Кто говорит, тронулся он умом после того, как коня похоронил. А я скажу: не тронулся. Просто у него внутри выгорело пастбище. Осталась зола. Ты когда-нибудь видел, как мужчина плачет? Нет? И я нет. Мужчины нашего рода не плачут, когда падает скот. Даже если этот скот — половина души. Тарлан его звали. Вороной. Копыта — как камни Устюрта, искры выбивал. И забрала его степь. Не стрела, не волк. Сухая гниль. Сожрала за неделю. Коркыт в ту ночь не заплакал. А утром срезал с хвоста волос — шестьдесят волосков, самых жёстких, из середины. Завернул в овечью шерсть. И спрятал в мешок.
Зачем? А вот слушай.
Кюйши замолкает. Ковыряет палкой в угле. Парень лет пятнадцати не выдерживает:
— Ну?
И получает по затылку от матери.Не торопи. История не любит, когда её торопят.
Аул ушёл на север, лошадей спасать. Коркыт остался. Степь его держала. Ты не смейся, я знаю, как это звучит. Но она держала его за подол чапана. Давила на плечи. Звенела в ушах. Он сидел у оврага, где река высохла до чешуи, и смотрел на карагач. Знаешь, что такое карагач? Дерево. Корявое, узловатое, всё в судорогах. Тополь тут не живёт — ему воду подавай. Ива гнётся под каждым ветром, как нищая. А карагач стоит. Корни — в самый ад, туда, где между камнями солёная влага. Корявый, упрямый, просоленный. Как мы.
Коркыт подошёл к нему. Ладонь положил. Дерево горячее, дышит зноем.
— Кешир, — говорит. Прости.
И ударил топором.
Кюйши бьёт палкой по полену. Слушатели вздрагивают.
«Кто-то смеётся нервно»
Вот так, наверное. Топор отскакивал — древесина как кость старого кулана. Он бил и бил. Пот заливал глаза, смешивался с пылью, лицо — глиняная маска. Мухи-живорезки облепили шею, а он не замечал. Отсек кусок сука — изогнутый, как лебяжья шея или спина скачущего коня. И понёс к навесу.
Теперь слушай внимательно, потому что тут я сам путаюсь. Дед мой говорил, что Коркыт теслом вынимал сердцевину. Щепка за щепкой. Не пилил. Не клеил. Взял тесло — то, которым чаши для кумыса долбят, — и начал вынимать пустоту. А зачем, спрашиваешь? А затем, что в ушах у него стоял хрип Тарлана. Конь умирал, потому что лёгким не хватало воздуха. И Коркыт думал: инструмент должен дышать. Понимаешь? Не играть — дышать.
Он делал чашу глубокой, как грудная клетка. Верх оставил цельным, вытянул в гриф. Ошибиться на толщину ногтя — треснет, и всё, полено для костра. Степь учила его терпению через мозоли. Мозоли лопались, сочились сукровицей. Он вытирал кровь о подол чапана и копал дальше. Копал деревянную могилу, которая должна была стать колыбелью. Красиво сказал, да? Это не я, это дед мой так говорил. Он любил красиво.
А теперь — про грязь. Без грязи не бывает правды. К вечеру, когда солнце скатилось за горизонт и степь остыла, к нему пришёл человек. Не знаю кто. Дед говорил — сосед, а по-моему, просто голодный. Сел у костра, попросил есть. Коркыт дал ему сушёного мяса — последнее было. Человек жевал, чавкал, потом пукнул. Громко так. И засмеялся. А Коркыт не засмеялся. Сидел и смотрел на своё дерево. Вот и вся сцена. Но ты запомни: когда в следующий раз тебе будут рассказывать про великих, вспомни, что рядом с ними кто-то всегда чавкает и пукает. Так устроена жизнь.
Ночью Коркыт обтянул низ чаши кожей верблюдицы. Шкура была жесткая, сморщенная — от верблюдицы, чей верблюжонок погиб в джут. Натянул, щёлкнул пальцем. Глухо отозвалась. Как барабан. Оставалось главное.
Он достал мешок. Развернул шерсть. Там лежали волосы Тарлана. Шестьдесят — на нижнюю струну. По числу дней самой лютой стужи. Струна-отец. Струна-земля. Тридцать — на верхнюю. Тонкие, летящие. Струна-небо. Струна-мать. Пальцы у него были грубые, от топора, а двигались, как у матери над младенцем. Я сам не видел, но дед говорил — нежно. Хотя дед мой врал.
Привязал. Протянул через кожу. Крутил колки медленно. Волос натягивался, скрипел. Коркыту казалось, что он тянет собственные жилы. Взял смычок — согнутую ветку тальника, тоже с конским волосом. Инструмент лёг на колени, дном в землю, грифом в плечо.
И вот тут — самое интересное. Слушай.
Он закрыл глаза и ударил смычком. Первый раз.
И ничего не вышло.
Да-да. Ничего. Звук был как... как будто кошку за хвост дёрнули. Скрип, визг, дребезг. Не то, что степь — собаки бы разбежались. Коркыт сам поморщился. Отложил смычок. Сидел, смотрел на свои руки. Думал: может, я не тот человек? Может, зря дерево загубил? А дерево молчало. И степь молчала. И только тот голодный у костра храпел.
Вот это, я считаю, самое важное в истории. Не то, что он потом заиграл. А то, что первый раз — не заиграл. Запомни это. Все великие сначала играют как кошку за хвост. Просто об этом не рассказывают.
Он сидел так до полуночи. Потом взял смычок снова. Уже не бил. Повёл медленно, с трудом. Струны были жёсткие, не хотели петь. Они хрипели. И вот этот хрип... дед говорил, это был точь-в-точь предсмертный вздох жеребца. Только в нём теперь была не немощь. Была злость. Злость воскрешения. Не знаю, как это объяснить. Ты поймёшь, когда услышишь.
И степь ответила. Сначала карагач — старое дерево, от которого он днём отсек живой кусок, задрожало. Мелко, лихорадочно. По стволу прошёл гул. Дерево узнало свой голос. Потом земля. Камни на дне оврага начали подпрыгивать. Не землетрясение — просто степь вибрировала, как мембрана. Настраивалась на шестьдесят волосков.
А потом случилось то, о чём я до сих пор не знаю, правда, или нет. Дед говорил — правда. А я... я не уверен.
С неба упал филин. Старый, огромный, с круглыми жёлтыми глазами. Сел на край навеса. Не охотиться — сидеть. Смотрел на кожу кобыза. Потом пришли лисицы-корсаки. Три. Сели у света, уши повернули. Не боялись. И тучи на горизонте — тяжёлые, душные, предвестники бури — начали разворачиваться. Без грома, без молний. Просто поползли назад, на юг. Обнажили чистое небо. Звёзды — как соль.
Степь плакала. Ночью, впервые за много месяцев, выпала роса. Полынь выпустила запах — резкий, дурманящий. Земля под навесом стала влажной.
Вот и вся первая глава. Что было дальше — в следующий раз. А то вы уже зеваете. Или это я зеваю. Старый стал. Память — как решето.
— А дальше что?
— Дальше? Дальше пришли те, кто не любит, когда кто-то играет лучше них. Налей еще.

Глава вторая. Отклик первозданного

Костёр второй.
Ну что, налил? Хорошо. Тогда слушай дальше. Только уговор: не перебивай, когда я про зверей буду. А то вечно находится умник, который говорит: «Не может филин на навес сесть, филин — птица лесная». Может. Я сам видел. Ну, не сам. Дед видел. Но дед мой врал, я тебе уже говорил. Так что не знаю. Может, и не филин был. Может, сова. Какая разница, а? Главное — птица. Ночная. Большая.
Значит, играет Коркыт. Смычок ведёт медленно, с трудом — струны жёсткие, не хотят петь ласково. Хрипят. И вот этот хрип... я тебе в прошлый раз говорил, да? Как предсмертный вздох жеребца. Только теперь в нём не немощь. Теперь в нём злость. Я не знаю, как это по-умному сказать. Дед говорил — «ярость воскрешения». Красиво. А по-моему, это когда человек злится, что чуть не умер, и играет от злости. Вот и всё.
И степь... не ответила.
Вот тут я тебе скажу то, чего дед не говорил. Дед говорил: «И степь ответила. Первым — карагач». Красиво. А я тебе скажу, как было. А было — никак. Ничего не ответило.
Он играл. Смычок вёл. Струны хрипели. Он ждал. Что карагач задрожит. Что земля отзовётся. Что камни запрыгают. Он ждал. А ничего не было. Карагач стоял. Как стоял. Тёмный. Немой. Земля — сухая. Пыль. Камни — лежали. Не прыгали. И тишина. Такая тишина, что уши закладывало. И только его кобыз — хрипит. Один. В пустоте.
Он играл долго. Может, час. Может, два. Я не знаю. Время в степи — оно не как у нас. Оно или идёт, или стоит. В тот вечер — стояло. И он играл. И ждал. И ничего.
Потом остановился. Опустил смычок. Сидел. Смотрел на карагач. И — я тебе скажу — он чуть не заплакал. Вот тут. Не от горя. От злости. От того, что он столько сделал — коня похоронил, дерево срубил, руки в кровь изодрал, — и всё зря. Зря. Понимаешь? Зря. Вот это самое страшное слово. Не «смерть». Не «голод». А «зря». Потому что смерть — она конец. А «зря» — она при жизни. И он сидел. И думал: «Зря». И чуть не плакал. Мужчины нашего рода не плачут. Но он был близко. Я тебе скажу — близко.
И вот тут — самое важное. Он не бросил смычок. Он его положил. Аккуратно. Рядом. На чапан. И сидел. И смотрел на звёзды. И думал. Не о степи. Не о музыке. О Тарлане. О том, как конь ткнулся сухими губами в ладонь. И как он, Коркыт, ничего не смог сделать. Ни тогда. Ни сейчас. Вот об этом он думал. И это, я тебе скажу, было честнее любой музыки. Потому что музыка — она про то, что ты можешь. А вот это — про то, что ты не можешь. И это тоже надо уметь. Сидеть. И не мочь. И не бросать.
Он сидел так до полуночи. Может, дольше. Потом взял смычок снова. Не потому что поверил. А потому что делать было нечего. Или потому что Тарлан бы не одобрил. Не знаю. Я не он. Но он взял. И повёл. Медленно. С трудом. И вот тогда...
Вот тогда — филин.
Только я тебе скажу: я не знаю, был ли филин. Может, и не было. Может, это была сова. Может, ворона. Может, просто ветка скрипнула. Но дед говорил — филин. И я рассказываю филина. Потому что если я расскажу ветку — ты не поверишь. А если филина — поверишь. Вот так. И это, между нами, тоже враньё. Но враньё честное. Потому что я тебе сразу говорю: не знаю. А дед говорил. А дед мой врал.
Карагач — вот тут я верю. Карагач задрожал. Мелко. Лихорадочно. По стволу — от корней до сухих ветвей — прошёл гул. Костяной. Дерево узнало свой голос. Освобождённый из плена коры. Листья, скрученные зноем в трубочки, начали расправляться. Медленно, со шорохом. Подставляли ладони ночной прохладе. Ты видел когда-нибудь, как листья расправляются? Нет? И я нет. Дед видел. Ну, дед.
— А по-моему, ты сказки рассказываешь.
— Сказки? Может, и сказки. А ты посиди ночь в степи..., когда она молчит полгода, а потом запоёт — тогда скажешь. Или не скажешь. Ты вообще молчи, ты мне мешаешь. На, возьми мясо, пожуй. Вот. И не чавкай громко, а то собьёшь.
Так вот. Земля. Долгие месяцы засухи превратили дёрн в порошок. А тут — под нижней струной, толстой, из шестидесяти волосков, — этот прах ожил. Камни на дне оврага начали подпрыгивать. Сталкивались друг с другом — сухой кремниевый щёлк. Не землетрясение. Просто степь вибрировала. Как мембрана. Настраивалась. На шестьдесят волосков.
Коркыт прижал кобыз плотнее к коленям. Через кость, через суставы почувствовал, как гул возвращается. Замыкает круг. Инструмент больше не принадлежал ему одному. Он стал общим ртом. Его, карагача и этой равнины. Красиво? Красиво. Это не я, это дед. Я бы сказал проще: дерево, человек и степь начали дышать в один такт. Но так длинно. Оставим деду.
Смычок качнулся в сторону верхней струны — тридцать тонких волосков. Звук взвился выше. Пронзительный. Как крик одинокого беркута, потерявшего гнездо. И тут — над головой — тяжёлый шелест перьев.
Коркыт глаз не поднял. Но тень метнулась по углям костра. И на край навеса села птица. Большая. Ночная. Жёлтые глаза, круглые. Голову набок. Сидит. Не охотится. Смотрит на кожу кобыза, на светящуюся в темноте верблюжью кожу. Вот и всё. Ничего не сделала. Просто сидела.
А из темноты — ещё. Три лисицы-корсака. Бесшумно переставляя лапы, замерли у кромки света. Уши повёрнуты к мастеру. Носы ловят воздух — пахнет нагретым карагачем и конским потом. Не боялись. Звук стёр древний страх. Заменил его... любопытством. Первобытным. Как у ребёнка, который первый раз видит огонь.
Я вот что думаю. Может, и не было никаких лисиц. Может, дед приврал для красоты. Но ты представь: сидит человек в пустой степи, играет на куске дерева, и вокруг него собираются звери. Не от голода. Не от страха. От любопытства. Разве это не чудо? А если чудо — зачем проверять, было ли? Ты проверь, а потом всю жизнь мучайся, что не было. А я не проверяю. Мне так удобнее. Налей ещё, а?
Дальше — самое, может, странное. На горизонте, где степь сходится с небом, висела тяжёлая мгла. Душная. Предвестник бури. Звук кобыза дошёл и туда. Коркыт вёл смычок, и ему казалось, что он краем звука цепляет эти тучи. И тучи дрогнули. Без грома. Без молний. Начали медленно разворачиваться. Повинуясь тягучему ритму. Поползли назад, на юг. Обнажили чистое небо. Чёрное. Звёзды — крупные, как соль.
Вот тут я всегда вру. Ну, не вру — преувеличиваю. Дед говорил: тучи поползли. А я думаю: тучи просто разошлись. Ветер переменился. Бывает. Но разве это интересно? «Ветер переменился» — тьфу. А «тучи поползли назад, повинуясь звуку» — вот это история. Так что я оставлю дедову версию. Ты не против? Вот и хорошо.
Степь сдалась. Приняла инструмент. Признала, что человек смог выковать ключ к её молчанию. Опять красиво. Это дед. Я бы сказал: степь перестала хрипеть и начала дышать. А ключ, не ключ — какая разница.
Коркыт играл, пока пальцы левой руки не онемели от холода и напряжения. Потом остановил смычок. Звук умирал долго. Ещё несколько минут ворочался в траве. Затихал у подножия дальних сопок. Как зверь, который уходит спать.
Он открыл глаза. Лисиц нет. Птицы нет. Костер почти прогорел. А вокруг него, на несколько шагов, земля была влажной. Полынь — днём мёртвая, серая — выпустила резкий, дурманящий запах. От него кружилась голова. Степь плакала вместе с кобызом. Омывала свои раны первой за много месяцев ночной росой.
Вот так, значит. Первая ночь. А утром он проснулся — и понял, что руки болят. Сильно. Пальцы распухли, под ногтями кровь. Инструмент, рождённый из кости и жилы, требовал платы. Об этом — в следующий раз. А то вы уже спать хотите. Или это я хочу. Старый стал. Память — как решето. Но ты приходи. Я ещё много чего помню. И половину — приврал. Но это уже неважно.

Глава третья. Живая кровь и горькая полынь

Костёр третий. Кюйши зевает.
Ну что, не разошлись ещё? Хорошо. Значит, вам и вправду интересно. А то я вчера думал — уснёте. Вон тот, с краю, уже храпел. Я слышал. Не отпирайся, я всё слышу. Старый.
Значит, утро. Только не такое, как ты думаешь. Не палач с топором. Целитель. Солнце поднялось без ярости — бледное, омытое ночной прохладой, в сизой дымке. Ветер — не суховей. Влажный. Пахнет землёй и озоном, как после ливня. Хотя ливня не было. Ни капли с неба. Бывает так? Бывает. Я сам видел. Ну, дед видел.
Степь переменилась. Ковыль — вчера мёртвая жёлтая щетина — расправился. На кончиках дрожали капли росы. Крупные. Как жемчужины. Для знойного лета в Сарыарке — чудо. Граничащее с колдовством. Это дед так говорил. Я бы сказал — просто повезло. Ночью похолодало, вот и роса. Но «повезло» — скучно. Оставим колдовство.
Коркыт попытался встать. Оперся ладонью о землю — и зарычал. Сдавленно. От боли. Посмотрел на руки. Левая — багровая, опухшая, в корке запёкшейся крови. Пальцы не сгибались.
Вот тут я должен объяснить, потому что сам долго не понимал. На кобызе нельзя играть, как на домбре. Там прижимаешь струны подушечками. А здесь — жёсткий пук волос. Он разрежет кожу до кости. Коркыт играл иначе: касался струн тыльной стороной ногтей, просовывал их между струной и грифом, держал натяжение на весу. Ногти — как крючья. Кожа под ними лопнула. Мякоть избита. Ногтевые ложа воспалились. Горели так, будто под них загнали по раскалённой игле.
— Хочешь петь — отдай кровь, — сказал он. Инструменту. Или себе. Не знаю.
Кобыз лежал на чапане. В утреннем свете карагач казался почти чёрным. Кожа верблюдицы натянута так, что стала продолжением дерева. Струны сухие, чистые. А на грифе — бурые следы. Там, где пальцы касались дерева. Инструмент с первого дня попробовал кровь. И запомнил вкус. Так дед говорил. Я не проверял. Не хочу проверять.
Один слушатель морщится: «Бр-р». Рассказчик кивает.
Вот и я говорю — бр-р. А ты думал, искусство — это красиво? Красиво — это когда поют сытые. А когда с голодухи — там кровь. Ладно, слушай дальше.
Коркыт пошёл к оврагу. Степь ранила — она же и лечила. Искал кийик-от — дикую герань — и серую полынь. Полынь росла в глубоких расщелинах, куда солнце не доставало, где земля подольше держала влагу. Он срывал листья зубами — левая рука не работала — собирал в правую ладонь. Потом нашёл плоские камни у сухого русла. Растёр траву в сочную кашицу. Запах — резкий, вяжущий. Аж в носу свербит.
Сел у карагача. Приложил кашицу к кровоточащим ногтям. Боль — такая, что пот на лбу выступил, в глазах потемнело. Горький сок выжигал заразу, стягивал кожу, дубил её. Через три-четыре дня, сказал он себе, кожа станет твёрдой, как копыто сайгака. Степь переплавляла его плоть. Подгоняла под новые стандарты. Чтобы извлекать звуки вечности — пальцы должны быть крепче конских сухожилий. Опять красиво. Это дед. Я бы сказал: руки должны задубеть, иначе не сыграешь. Всё.
Пока сок впитывался, он сидел, прислонившись к стволу. И вдруг — звук. С запада, со стороны сопок. Далекий. Едва слышный. Не топот стада. Размеренный, тяжёлый, глухой. Кто-то шёл на коне. Шагом. Конь устал. Всадник не торопится. Высматривает дорогу.
Ночной кобыз разошёлся на десятки чакрымов. Притянул живую душу. Из тех, кто остался в опустошённой степи.

***

Теперь слушай про Еламана. Потому что тут я тебе скажу, как было. А было — не так, как в сказке. В сказке — он подъехал, заплакал, благоговел. А по-правде — он сначала смеялся. И злился. И только потом — молчал. А плакал или нет — я не знаю. Я не видел. Никто не видел. Может, и плакал. А может, нет. Но я тебе расскажу, что видел. А ты сам решай.
Всадник показался на гребне, когда солнце поднялось на три пальца. Конь под ним — истощённый, грязно-серый мерин, бока запали. Еле ноги переставляет. Человек — как продолжение седла. Сгорбленный, обветренный. В засаленном челкаре, натянутом на брови. По наглазнику и изгибу плеча Коркыт узнал: Еламан. Дальний сородич. Молодой, но уже надломленный джутом джигит. Старейшины оставили его доглядывать за старыми зимними пастбищами.
Еламан остановил коня в тридцати шагах. Рука на луке, поближе к камче. Глаза испуганно блуждают по лагерю.
— Ассалаумагалейкум, ага, — голос хриплый, забитый пылью. Не спешивается. В степи, пережившей беду, люди разучились доверять даже своим.
— Уагалейкумассалам, — тихо ответил Коркыт. Левой рукой не шевелил — она облеплена зелёной кашицей. — С чем пришёл?
Еламан сглотнул. Перевёл взгляд с лица на странный предмет на чапане. Кобыз в утреннем солнце выглядел дико. Не домбра с плоской декой и тонким корпусом. Оскаленное деревянное чудовище: нижняя чаша обтянута жёлтой грубой кожей с тёмными порами, изнутри зияет выдолбленная пустота. Струны — толстый конский волос. Слишком грубые, чтобы издавать человеческие звуки.
И Еламан засмеялся.
Не громко. Сдавленно. Как человек, который не смеялся месяц. И вот — прорвало. Он смеялся и говорил:
— Это что? Ага, это что? Ты что, из дерева коня сделал? Ты думал, это конь? Ага, ты думал, это Тарлан? Ты с ума сошёл, ага. Ты с ума сошёл. Мы там с голоду пухнем, а он тут дерево строгает. Коня ему захотелось. Коня. Из дерева. Ага.
И смеялся. И тряс головой. И конь под ним прядал ушами — не понимал, что с хозяином.
Коркыт молчал. Смотрел.
А Еламан всё не мог остановиться. Смех перешёл в злость. Он дёрнул повод, конь попятился.
— Ты знаешь, что у нас там? Ага? Ты знаешь? У меня жеребёнок сдох. Волки. Прямо во дворе. Я его отгонял. Палкой. А он — сдох. А ты тут — дерево. Музыка. Ага. Музыка. Ты думаешь, музыка накормит? Ты думаешь, твоё дерево вместо мяса? Ага?
Он говорил ещё что-то. Про жену. Про мать. Про соседа, который повесился. Я не помню. Может, и не было соседа. Может, я придумал. Но он говорил. И злился. И голос срывался. И конь под ним переступал с ноги на ногу.
А Коркыт — молчал. И это было самое страшное. Потому что когда на тебя кричат, а ты молчишь — кричащий слышит себя. И вот Еламан услышал. И замолчал. Резко. Как обрезало.
Стоял. Смотрел на кобыз. На Коркыта. На свои руки. И молчал.
Вот тут я тебе скажу — я не знаю, что было у него внутри. Может, стыд. Может, злость. Может, ничего. Но он замолчал. И стоял. Долго. И конь его стоял. И Коркыт стоял. И тишина. Такая, что слышно, как роса капает с ковыля.
И тогда Коркыт поднялся. Молча. Взял кобыз правой рукой за гриф. Левой, превозмогая жжение, поднял смычок.
— Слезь с коня, — сказал он. — Послушай.
Еламан не слез. Но и не уехал. Стоял. Смотрел.
Коркыт сел. Привычно упёр дно кобыза в колени. Взглянул на Еламана. И заиграл.
И вот тут — я тебе скажу — я не знаю, что было. Я не слышал. Я стоял далеко. Может, и не стоял. Может, дед рассказывал. Но я тебе скажу, что я видел. Ну, не видел. Дед видел. Он говорил: Еламан стоял. Не двигался. И поводья у него выскользнули. Упали в пыль. А он не заметил. И конь отошёл. А он не заметил. И стоял. И смотрел. И плечи у него дрожали. Вот это я тебе скажу точно — плечи дрожали. Дед говорил. А дед мой врал. Но про плечи — не врал. Про плечи он бы не стал врать. Это не красиво. Это просто плечи.
А плакал он или нет — я не знаю. Может, плакал. Может, нет. Может, у него текло из носа — от пыли. Может, он просто дышал тяжело. Я не видел. Никто не видел. Он стоял спиной. Или лицом — но закрыл. Я не знаю. И ты не знай. Потому что это его дело. Плакал он или нет. Не наше дело.
Коркыт убрал смычок. Звук растаял в полыни.
Еламан стоял. Тяжело дышал. Плечи содрогались. Потом опустил руки. Посмотрел на Коркыта. И сказал — тихо, хрипло, не глядя в глаза:
— Это... это не злой дух, ага.
И всё. Никакого благоговения. Никаких слёз. Просто — «не злой дух». И всё. И это, я тебе скажу, было честнее любых слёз. Потому что он не простил. Не понял. Не полюбил. Он просто перестал бояться. А это уже много. Для человека, который месяц назад повесил бы тебя на первом дереве.
— Дерево не знает, — сказал Коркыт. Посмотрел на окровавленные ногти. — Знает степь. А кобыз даёт ей язык.
Еламан кивнул. Медленно. Сел на коня. И уехал. Шагом. Не оглядываясь. И поводья держал крепко. И спину держал прямо. Вот и всё.
Кюйши замолкает. Смотрит в огонь. Потом тихо:
Вот так, значит. А ты говорил — слёзы. Слёзы — это красиво. А тут — смех. Злость. Молчание. Плечи. И «не злой дух». Вот это и есть правда. А слёзы — это я тебе в другой раз расскажу. Если доживём. Налей ещё, а? И дай мяса. А то я про голод рассказывал, а сам есть хочу. Вот.

Глава четвёртая. Взгляд со стороны

Костёр уже четвертый.
Кизяк сырой, дым ест глаза. Он кашляет, отмахивается рукавом.
Ну что, сидите ещё? Молодцы. Я бы на вашем месте спал. Но раз сидите — слушайте. Только уговор: глава эта длинная, а память у меня короткая. Так что если собьюсь — не перебивай. А то я собьюсь и не вернусь. Налей мне, кстати. Вот. Спасибо.
Значит, Еламан. Поехал обратно.
Дорога — она ведь не просто дорога. Ты думаешь, он сел и поехал? Нет. Он сел, а мерин не пошёл. Мерин его — я тебе говорил, истощённый, бока запали — стоял и смотрел на овраг. Не хотел уходить. Может, чуял, что там вода. Может, просто устал. Еламан его пнул. Потом ещё раз. Потом слез и повёл под уздцы. Так и шёл — пешком, рядом с конём. Полдня. А солнце — как медный казан. Я тебе говорил уже? Ну и ладно, повторюсь. Старый.
По дороге он никого не встретил. Пустая степь. Ни птицы, ни куста. Только перекати-поле прокатится — и всё. И тишина. Такая тишина, что в ушах звенит. Он потом рассказывал — а может, и не он, а кто-то другой мне рассказывал, — что всю дорогу слышал этот звук. Кобыз. Хотя Коркыт уже не играл. Звук стоял в голове. Как заноза. Вот это, я думаю, правда. Потому что когда тебя что-то сильно тронет — оно потом неделю в голове звучит. Я сам так с кумысом однажды... ну, это другая история.
Приехал к вечеру. Аул — не аул, а тень аула. Ты представляешь юрту? Белую, войлочную, дым над ней? Вот. А тут — юрты стоят, но дыма мало. Потому что нечего варить. Скота мало. Люди сидят у костров и молчат. Кто-то жуёт сухую лепёшку — долго, медленно, как будто это мясо. Кто-то просто смотрит в огонь. И никто не поёт. Я тебе говорил: самое страшное — когда перестают петь. Вот это оно. Стоит аул и молчит. Как будто все оглохли.
Еламан слез с коня. Конь сразу лёг. Не отдохнуть — просто лёг, как мешок. Еламан не стал его поднимать. Пошёл к старейшинам. А старейшины... тут я путаюсь. Дед мой говорил — трое. А я думаю — четверо. Один старый, совсем седой, с лицом как старая торба. Второй — с палкой, хромой, у него колено не гнулось. Третий — толстый, но не от сытости, а от воды, которую пил, чтобы не думать о еде. А четвёртый... четвёртый, может, и не было. Может, я его придумал. Я часто придумываю. Не перебивай, а то совсем собьюсь.
Сидели они у большого костра. Не грелись — просто сидели. Еламан подошёл, сел на колени. По-старому, как учили. И начал рассказывать.
А что рассказывать? Он и сам не знал. Сказал: «Коркыт-ага жив. Он не сошёл с ума. Он сделал из дерева штуку, и она поёт. И от этого... — тут он запнулся. — От этого плачут».
Старики молчали. Долго. Я не знаю, сколько. Может, минуту. Может, час. Седой смотрел в огонь. Хромой грыз ноготь. Толстый пил воду из чашки — медленно, глоток за глотком. Потом седой сказал: «Шайтан». Хромой сказал: «Колдовство». Толстый сказал: «А может, и нет». А четвёртый — если он был — ничего не сказал. Вот и весь разговор.

Кюйши смеётся, кашляет.
Вот тебе и весь аул. Вот тебе и весь суд. Три слова. А ты думал — собрание, споры, мудрость? Нет. Устали они. Когда человек устал, он не думает. Он говорит первое, что в голову придёт. А первое, что приходит, — это страх. Всегда. Запомни.
Но слухи — они не короткие. Слухи — как тараканы. Один завёлся — через неделю вся юрта кишит. И вот тут начинается самое смешное. Я, когда рассказываю, всегда вру в этом месте. Говорю: «по степи поползла молва, мрачная, как тень шамана». А по-правде было так. Слушай.
Первой прибежала баба с пустым ведром. Не знаю, кто она. Дед говорил — соседка Коркыта. А по-моему, просто дура. Прибежала к костру старейшин, ведро в руке — пустое, потому что воды нет, — и говорит: «Слышала, Коркыт из дерева сделал зверя, и зверь этот ночью воет, и от воя того у коров молоко пропало».
Седой поднял на неё глаза. «У тебя же коровы нет». — «Была, — говорит. — И молоко было. А теперь нет». — «Так она у тебя в джут сдохла». — «Сдохла, — соглашается баба. — А молоко всё равно пропало». И стоит, ведром трясёт. Пустым.
Вот как это работает. Ты ей говоришь — коровы нет. А она тебе — молоко пропало. И ведь не поспоришь. Потому что она сама верит. Вот в этом и сила слуха. Он не про правду. Он про то, что человеку нужно объяснить, почему ему плохо. А объяснить нечем. Вот он и придумывает зверя из дерева.
Потом мальчишка. Лет десять. Прибежал, глаза горят. «Я сам видел, как из оврага чёрный дым шёл, и в дыму — конь». Какой конь? «Вороной». А вороной — это Тарлан. Тарлан, который сдох. Мальчишка врал. Я знаю, потому что я в его годы врал так же. И ещё лучше. Я однажды рассказал, что видел, как бай на коне летал. Все поверили. Мне семь лет было. С тех пор я понял: люди верят не тому, что было, а тому, что интересно. Вороной конь в дыму — это интересно. А «мальчик ничего не видел, потому что спал» — скучно. Вот и весь секрет.
И вот тут — Сагындык.

Кюйши поднимает палец.
Я тебе про него уже говорил? Нет? Ну, сейчас скажу. Потому что он появился раньше, чем ты думаешь. Не через неделю. Не после всех слухов. А сразу. На второй день. Пока баба с ведром ещё трясла, а мальчишка ещё врал. Он уже приехал. На быке. Старом. Рога обломаны. Сам — сухой, жилистый. Не молодой. Не старый. Средний. Как все.
Подъехал к костру. Слез. Сел. Ничего не сказал. Старики на него посмотрели. Седой говорит: «Ты кто?» А он: «Сагындык. Из верхнего аула». — «Зачем приехал?» А он: «Посмотреть». — «На что?» А он: «На Коркыта». Старики переглянулись. Хромой говорит: «И что?» А Сагындык: «Ничего. Человек как человек. Сидит, дерево строгает. Не колдун».
И всё. Встал. Сел на быка. И уехал. Не через неделю. Не после чудес. А сразу. Потому что он поехал и посмотрел. Пока другие трясли ведрами и врали про коней. Вот такие люди мне нравятся больше всех. Они не врут. Они просто едут и смотрят. И говорят одну фразу. И уходят. И это, я тебе скажу, дороже любого шамана.
Слушатель, тот самый пожилой, что вчера перебивал, спрашивает: «А почему он сразу не сказал? Почему старики ему не поверили?» Кюйши пожимает плечами.
А потому что складно — это главное. Я тебе говорил. Сагындык сказал нескладно. «Человек как человек». Разве это история? Разве это интересно? А баба с ведром — складно. «Зверь воет, молоко пропало». Вот это история. Вот этому верят. А «человек как человек» — это скучно. И старики его не услышали. Потому что он сказал правду, а правда — она скучная. Запомни это. Пригодится.
А потом пришёл старик. Настоящий старик, не из тех, что сидели у костра. Сгорбленный, с палкой, в чапане, который помнил ещё моего деда. И сказал тихо, чтобы только свои слышали: «Я знаю Коркыта с детства. Он не колдун. Но дерево — это дерево. А дерево, которое поёт, — это уже не дерево. Это либо бог, либо шайтан. А бога у нас нет. Значит, шайтан».
И все закивали. Потому что старик сказал складно. А складно — это главное. Люди верят не тому, что, правда, а тому, что складно. Я тебе это уже говорил? Говорил. Повторюсь. Старый.
Вот и всё. Слухи поползли. Кто-то говорил — Коркыт сжёг степь. Кто-то — Коркыт призвал дождь. Кто-то — Коркыт разговаривает с покойным конём. Кто-то — что он на самом деле умер, а поёт шайтан. А кто-то — и это, по-моему, самое честное — говорил: «Да не знаю я. Поеду, посмотрю». И ехал. И смотрел. И возвращался. И молчал. Как Сагындык. Только Сагындык сказал одну фразу. А эти — молчали. И это, я тебе скажу, тоже честно. Молчание — оно иногда честнее слов. Особенно когда слов нет.

Кюйши отхлёбывает. Вытирает рот. Потом тихо, почти шёпотом: А вообще, знаешь, что я думаю? Я думаю, что слухи — это не про Коркыта. Слухи — это про нас. Про то, что мы боимся. И пока мы боимся — мы будем придумывать бабу с ведром, и мальчишку с конём, и старика с палкой. А Коркыт — он сидит в овраге и играет. Ему всё равно, что мы говорим. Вот это и есть самое обидное. И самое хорошее. Одновременно.
И ещё. Я тебе сказал, что старейшин было трое, может, четверо. А может, и пятеро. Может, я всё придумал. Может, никакого Еламана не было, и я тебе просто сказки рассказываю. Но ты сидишь и слушаешь. Значит, тебе надо. Значит, и я не зря третий костёр жгу. Ладно. Спать. Завтра — шаман. Если доживём.

Глава пятая. Тень на священном огне

Кюйши. Костёр пятый.
Он уже не кашляет — привык к дыму. Сидит, глядит в угли.
Ну вот. Дождались. Шаман.
Только ты не думай, что это будет про злодея. Я тебе сразу скажу: я его жалею. Да-да. Не смотри так. Я его жалею. А почему — сейчас поймёшь. Или не поймёшь. Ты молодой. Ты думаешь, что если человек злой — значит, плохой. А бывает, что человек злой, потому что ему больно. Или потому что он старый и боится, что его время кончилось. Вот про это и будет глава. А ты думал — про битву? Битва будет. Но не сразу. Сначала — про старика, у которого болит спина.
Значит, так. Через семь лун. Или через семь дней. Я путаюсь. Дед говорил — через семь лун. А по-моему, быстрее. Потому что слухи — они как тараканы, я тебе говорил. Не успеешь оглянуться — уже весь аул знает. И вот прискакали.
Семеро. Или шестеро. Я путаюсь. Дед говорил — семеро. А я думаю — шестеро. Потому что один, может, и не приехал, а я его придумал. Не перебивай.
Впереди — двое старейшин. Аксакалы. В дорогих чапанах, подбитых лисьим мехом. Хотя тепло ещё. Зачем лиса? А затем, что лиса — это не про тепло. Это про то, что у них есть лиса, а у тебя нет. Вот и всё. Люди в степи меряются не умом, а мехом. Я тебе это говорю, а сам в старом чапане. Ну и ладно. Мне и так хорошо.
Один из аксакалов — Байболат. Большой, тяжёлый, лицо как из камня вырезано. Говорил мало. Смотрел так, будто уже решил всё, ещё до того, как приехал. Второй — не помню имени. Может, и не было второго. Может, я его придумал для симметрии.
А между ними — на тощем белом верблюде — Кара-Баксы.
Вот тут слушай внимательно. Потому что я тебе сейчас не про шамана расскажу, а про человека. Кара-Баксы был старый. Очень старый. Спина не гнулась. Он сидел на верблюде боком, потому что прямо сидеть не мог — поясница. И лицо у него было как дублёная шкура — от солнца и времени. А на груди — костяные амулеты, медные зеркала. Звенели. Звенели они не страшно. А как... как ложки в пустой чашке. Вот и всё.
Они не стали спешиваться. Окружили навес. Кони и верблюд — кольцом. Отрезали Коркыта от карагача. Это тоже важно. Не просто приехали — отрезали. Чтобы он не мог уйти к дереву. Чтобы он был один.
Байболат заговорил первым. Голос тяжёлый. Не приветствие — суд.
— Ассалаумагалейкум, Коркыт. Мы пришли посмотреть на то, что смущает умы наших джигитов. Еламан бросил выпас, сидит у костра и смотрит в одну точку. Другие шепчутся, что ты нашёл колдовство, которое сильнее молитв предков и советов старейшин.
Коркыт сидел на своём коврике. Кобыз лежал на коленях, укрытый полой чапана. Как спящий ребёнок. Он не встал. Это тоже важно. Не встал — значит, не признал их власть. Но и не нагло. Просто сидел. Устал он. Руки болели.
— Уагалейкумассалам, предводители рода, — сказал он. И посмотрел не на аксакалов. А прямо в мутные глаза Кара-Баксы. Потому что знал, кто здесь главный. Не тот, у кого лиса. А тот, у кого страх.
Шаман зашевелился на верблюде. Кости на груди стукнули. Он указал длинным кривым ногтем на скрытый под тканью инструмент.
— Ты выдолбил пустоту, Коркыт, — проскрипел он. Голос как хруст сухих веток. — Но пустота принадлежит подземному миру. Эрлику, владыке мёртвых. Живое дерево должно приносить плоды или давать тень. Лошадиный волос должен быть в узде или в хвосте, который несёт воина в бой. Ты соединил мёртвое дерево, мёртвую кожу верблюдицы и срезанный волос. Твой инструмент поёт голосом нижнего мира. Ты призываешь джут и смерть на наши головы.
Вот тут я обычно вру. Делаю шамана страшным. Говорю: «глаза сверкнули, голос загремел». А по-правде — он говорил тихо. Устало. Как человек, который эту речь уже сто раз говорил и знает, что она работает. Не потому что он верит. А потому что люди верят. Вот в чём разница. Он не верил в свои слова. Он верил в то, что они подействуют. И это, я тебе скажу, страшнее. Потому что человек, который верит, — с ним можно спорить. А с человеком, который не верит, но говорит, — нельзя. Он уже всё решил.
Коркыт ответил спокойно. Не громко. Не вызывающе.
— Мой инструмент поёт правду, Кара-Баксы. Он поёт о том, что степь ранена. О том, что люди устали бояться твоих костей и медных зеркал, которые не спасли их детей от голодной зимы.
И вот тут — стоп.
Кюйши поднимает руку. Слушатели замирают.
Вот тут шаман закричал. Я тебе говорил, что он старый и больной. Так вот. Сейчас я тебе скажу, что было до того, как его стало жалко. Сначала он закричал. По-настоящему закричал. Не проскрипел — закричал. Лицо потемнело. Взмахнул руками — амулеты зазвенели, верблюд под ним взревел, пустил пену. И заорал:
— Святотатство!
Вот так. Громко. Страшно. Я тебе скажу — я тогда мальчишкой был, и я испугался. Не потому что он страшный. А потому что он верил в то, что кричал. Вот в чём штука. Он не притворялся. Он правда думал, что Коркыт призывает смерть. И это было страшно. Не злоба. А страх. Старик, который боится, что мир рушится. И кричит. Потому что крик — это единственное, что осталось.
— Он думает, что он выше духов неба и земли! — кричал шаман, обращаясь к аксакалам. — До этого дня только баксы имели право говорить с невидимым миром через удары бубна-дангыры. Бубен бьёт, и духи повинуются. А его кусок дерева заставляет людей плакать, как слабых женщин, и сомневаться в воле Неба! Если этот инструмент останется в степи, люди перестанут приносить жертвы на курганы. Они перестанут слушать нас, ибо их сердца будут слушать только эту деревянную чурку!
И вот теперь — я тебе скажу то, что я думаю. А думаю я, что Коркыт был дурак. Ну, не дурак — молодой. Молодой и правдивый. А правда — она как нож. Если ты её достал — будь готов, что тебя порежут. Он сказал шаману про мёртвых детей. А у шамана — я знаю, дед говорил, — у шамана в ту зиму тоже умер внук. Маленький. От голода. И он ничего не смог сделать. Ни бубном, ни зеркалами, ни костями. Ничем. Вот почему он так взбесился. Не потому что Коркыт его оскорбил. А потому что Коркыт сказал правду. А правда — она больнее оскорбления.
Вот теперь его жалко. Теперь. Не раньше. Потому что теперь ты знаешь, что он защищает. Не власть. Не бубен. А память о внуке. Которого он не спас. И который умер. И он кричит. Потому что если не кричать — придётся признать. А признать — это хуже смерти. Особенно для старика. Особенно для шамана. Особенно когда все смотрят.
Байболат нахмурился. Рука сжала камчу. Слова шамана попали в цель — но не туда, куда тот метил. Байболат был не про духов. Он был про порядок. Про то, что есть закон отцов, и если его нарушить — всё рассыплется. Он не боялся, что люди перестанут слушать шамана. Он боялся, что люди перестанут слушать вообще кого-либо. И тогда — хаос. А хаос — это джут, голод, смерть. Вот чего он боялся. И он был прав. По-своему. Вот в чём штука: он был прав. И Коркыт был прав. А правых не бывает двое. Бывает один. Или ни одного.
— Отдай его нам, Коркыт, — приказал Байболат. — Мы сожжём его в костре очищения, а ты вернёшься к отарам. Степь не должна слушать чужие голоса. Есть закон отцов, и другого не будет.
Два нукера за спинами аксакалов потянулись к седлам. Готовые соскочить и забрать силой. Вот тут я всегда вру. Говорю: «Коркыт поднялся, глаза его загорелись». А по-правде — он не поднялся. Он сидел. И глаза у него не горели. Он просто устал. И руки болели. И он знал, что если сейчас отдаст — то всё, что было, — зря. Конь зря. Дерево зря. Кровь под ногтями зря. Вот и всё. Не героизм. Просто не хотел, чтобы зря.
Он медленно поднял смычок.
— Вы хотите сжечь голос степи? — тихо спросил он. — Что ж. Попробуйте взять его у самой земли.
И прижал дно кобыза к сухой траве. И извлёк первый звук.
Кюйши замолкает. Смотрит в огонь. Потом тихо:
Вот тут я тебе скажу честно. Я не знаю, что это был за звук. Дед говорил — низкий, резкий, как удар под дых. А я думаю — он был просто громкий. Очень громкий. Такой, что у верблюда подкосились ноги. А может, и не подкосились. Может, верблюд просто сел. Верблюды часто садятся. Но раз дед говорил — подкосились, — оставлю. Пусть подкосятся. Так интереснее.
А дальше — битва. Но это уже в другой раз. И у другого костра. А то у меня кизяк кончился. И кумыс. Налей ещё, а? Или ты уже спать? Ну иди. Я тут посижу. Подумаю про старика, у которого болит спина. Жалко его. Честное слово, жалко. А ты как думал? Враги — они тоже люди. Просто им не повезло.

Глава шестая. Битва за тишину

Кюйши. Костёр шестой.
Он уже не сидит — лежит на боку, подперев голову рукой. Кизяк тлеет. Он смотрит в угли и говорит медленно, как будто сам ещё там.
Ну что. Битва.
Только я тебе сразу скажу: это не битва. Это два старика, которые не хотят уступать. Один старый, другой помоложе, но тоже уже не мальчик. И оба устали. И обоим больно. Только один играет, а другой бьёт в бубен. Вот и вся разница. А ты думал — духи, молнии? Нет. Два человека, у каждого болит своё. Вот это и есть битва. Запомни.
Коркыт ударил смычком. Звук сорвался с места. Низкий, утробный — от него трава у ног коней припала к земле. Я тебе говорил уже, что не знаю, какой это был звук. Может, просто громкий. Но трава припала. Это я точно знаю. Дед говорил. Ну, дед.
Кара-Баксы оскалился. И вот тут я тебе скажу: это был не злой оскал. Это был оскал человека, которому больно нагибаться. Он сорвал с луки бубен — большой, обтянутый кожей дикого козла. По ободу — железные кольца, подвески-толи. Звенят от малейшего движения. Он занёс колотушку, обёрнутую волчьей шкурой, и ударил.
Бум!
Покатилось по оврагу. Вот это был звук. Не кобыз. Бубен. Я тебе скажу — от него у меня до сих пор в ушах звенит, хотя я тогда ещё не родился. Дед говорил: от этого звука лопались сосуды в глазах и падали замертво птицы. Я не проверял. Птиц жалко. Но звук был страшный. Не потому что громкий. А потому что древний. Как будто земля застонала. Вот такой звук.
— Уу-у-ух! — завыл шаман. Раскачивался на верблюде. Медные зеркала на груди поймали солнце и швырнули в лицо Коркыту зайчики. Ослепляли. Это тоже было оружие. Не духи. Просто свет. Но работало.
— Слушайте меня, духи нижнего мира! — кричал шаман. — Тьма Саурана, приди! Закрой уши этому безумцу, разбей его деревянное проклятие!
И бил. Бил часто. Бешено. Кольца на бубне зашлись в грохоте. Хаос. Такой, что мысли разбивались. Давило на темя. Внушало оцепенение. Вот это, я тебе скажу, было настоящее колдовство. Не зеркала. Не кости. А ритм. Он входил в голову и не выходил. Как заноза. Ты слушаешь и не можешь не слушать. И постепенно становишься пустым. Вот этого боялись. Не духов. А пустоты.
Аксакал Байболат и его нукеры пригнулись к гривам коней. Они знали силу камлания. Конь под одним из воинов захрипел, покрылся мыльной пеной. От ужаса перед невидимыми силами. Или просто от страха. Кони чуют, когда человек бьётся не на шутку. Вот и всё.
Но Коркыт не зажмурился. Смотрел на шамана. Пальцы — защищённые задубленной полынью кожей — вдавили струны в гриф. Смычок пошёл вбок. Жёстко. Размашисто.
И вот тут — самое главное. Кобыз не пытался перекричать бубен. Он сделал другое. Он начал вплетать грохот внутрь себя. Пустота в карагаче — та самая, выдолбленная теслом, — поглощала удары. Перемалывала. Возвращала обратно. Но уже преображёнными. На каждый удар бубна кобыз отзывался протяжным стоном верблюдицы, потерявшей детёныша. И яростным ржанием вороного жеребца. Вот это было страшно. Не для шамана. Для всех. Потому что кобыз не спорил. Он соглашался. Он говорил: да, больно. Да, страшно. Да, умерли. И от этого становилось легче. А шаман говорил: бойтесь. И от этого становилось тяжелее. Вот и вся разница между ними. Один лечил. Другой пугал. А оба были старики. И обоим было больно.
— А-а-а-ай! — закричал шаман. Чувствовал, что магия вязнет. Как конь в солончаке. Он забил сильнее. Кожа на бубне натянулась до предела. Заклинания сменились проклятиями. Хриплыми. Изо рта потекла слюна. Амулеты бешено бились о грудь. Он уже не камлал. Он дрался. Как старик, у которого отнимают последнее. А может, и отнимали.
Коркыт переменил лад. Перешёл на верхнюю струну — тридцать летящих волосков. Звук взвился в небо. Чистый. Звенящий. Как стрела. Кюй степного ветра. Сметающего старую золу. Музыка стала такой плотной, что воздух между ними словно сгустился. Прозрачная стена. Вот тут я вру. Говорю «стена». А по-правде — ничего не было. Просто звук. Но такой, что верблюд шамана попятился. А верблюд — он не дурак. Он чует, когда надо уходить.
И тогда бубен лопнул.
Кюйши делает паузу. Тянется за кумысом. Отхлёбывает. Вытирает рот.
Вот тут я путаюсь. Дед говорил — лопнул сам. С треском. От края до края. Кольца оборвались, посыпались в пыль. Колотушка провалилась в дыру, ударила по пустому ободу. А я думаю — может, и не сам. Может, шаман сам его порвал. Слишком сильно бил. Бывает. Натянешь кожу — она и не выдержит. Но раз дед говорил «лопнул», — оставлю. Пусть лопнет. Так интереснее. И справедливее, что ли.
Кара-Баксы осекся на полуслове. Грохот мгновенно сменился тишиной. Звенящей. В которой жил только один голос. Кобыз. Чистый. Глубокий. И — вот тут слушай — не торжествующий. Я всегда вру в этом месте. Говорю: «кобыз пел торжествующе». А по-правде — он пел грустно. Потому что победа — она тоже грустная. Особенно когда побеждаешь старика.
И вот тут — пауза. Не та, что в музыке. Та, что в человеке.
Шаман опустил руки. Медленно. Посмотрел на разорванный бубен. И — я тебе скажу — он не заплакал сразу. Он смотрел. Долго. Как будто ждал, что бубен сам зарастёт. Как рана. Как кожа на пальцах. Он даже потрогал его. Пальцами. Старыми, негнущимися. Попробовал стянуть края кожи. Держал. Тянул. Не сходились. Он отпустил. И снова посмотрел.
Потом открыл рот. Хотел что-то сказать. Может, заклинание. Может, проклятие. Может, просто «а». Но не сказал. Губы двигались. А звука не было. Как у рыбы. И вот тогда — слёзы.
Тихо. Беззвучно. Как плачут старики, когда думают, что никто не видит. Слёзы текли по дублёной шкуре лица, по морщинам, как по бороздам. И он их не вытирал. Просто стоял и смотрел на порванный бубен. И держал его в руках. Как держат мёртвого ребёнка. Не знаю, как это по-умному. Но я видел руки. Старые. В пятнах. С обломанными ногтями. Они держали порванный бубен. И не отпускали. Вот это я видел. Не слёзы. Руки. Слёзы — это красиво. А руки — это правда.
Вот это, я тебе скажу, было страшнее любого камлания. Потому что когда человек злой — с ним можно бороться. А когда он плачет — что ты будешь делать? Ничего. Стоишь и смотришь. И чувствуешь себя виноватым. А в чём виноват — не знаешь.
Аксакалы сидели как каменные идолы. Нукеры опустили руки. Так и не посмели прикоснуться к оружию. Музыка держала их крепче железных оков. Или просто стыд. Стыд — он тоже держит. Особенно когда видишь, как плачет старик, которого ты уважал. Или боялся. А это, я тебе скажу, почти одно и то же.
Коркыт снял смычок со струн. Последнее эхо затихло. Унеслось к звёздам. Он поднялся. Во весь рост. Прижал кобыз к груди.
— Бубен бьёт по коже, Кара-Баксы, — сказал он тихо. — А кобыз бьёт прямо в сердце. Кожу можно порвать. Сердце же, если оно услышало правду, не забудет её никогда. Уезжайте. Степь больше не принадлежит вашим страхам.
Вот тут я обычно вру. Говорю: «шаман упал на колени и просил прощения». А по-правде — он не упал. Он стоял. Смотрел на порванный бубен. Потом поднял глаза на Коркыта. И сказал — тихо, так, что только Коркыт слышал: «Ты не знаешь, что делаешь, мальчик. Ты думаешь, я тебя боялся? Я боялся не тебя. Я боялся, что после меня некому будет камлать. Что люди забудут. Что станет тихо. А тишина — это смерть, Коркыт. Ты дал им голос. А кто даст голос мне?»
И Коркыт не нашёлся что ответить. Стоял. Молчал. Потому что правда — она такая. Иногда на неё нет ответа.
Шаман повернул верблюда. Медленно. Сгорбленный. В волчьей шкуре. Спина болела. Он уезжал. И я тебе скажу — я его жалею. Честное слово, жалею. Не потому что он хороший. А потому что он старый. И потому что его время кончилось. А когда время кончается — это всегда грустно. Даже если ты был злодеем. А он не был злодеем. Он был шаманом. Это другое.
Аксакал Байболат задержался. Посмотрел на Коркыта. Долго. Потом сказал:
— Ты победил шамана, Коркыт. Но не победил закон предков. С этого дня ты — кеткен. Отщепенец. Твоё имя вычеркнуто. Твой скот не будет пастись на наших пастбищах. Твоя юрта не встанет в нашем кругу. Твой дом теперь — степь. А твоя родня — этот поющий карагач. Оставайся с ними.
И уехал. Нукеры за ним. Семеро. Или шестеро. Я путаюсь.
Кюйши замолкает. Смотрит в угли. Потом тихо:
Вот и всё. Битва кончилась. Никто не умер. Но все проиграли. Коркыт — потому что остался один. Шаман — потому что остался без бубна. Аксакал — потому что остался без племянника. А племянник — это я, между прочим. Ну, не я. Дед мой. Дед мой был из тех нукеров. Он потом всю жизнь молчал. Никогда не рассказывал, что там было. А я вот рассказываю. И половину вру. Но ты слушай. Слушай. Потому что если я не расскажу — кто расскажет? Шаман-то умер. И бубен порван. И тишина. А тишина — это смерть, он прав был. Так что налей ещё. И дай мяса. И слушай. Я ещё много чего помню. И половину приврал. Но это уже неважно.

Глава седьмая. Дорога изгнанника

Кюйши. Костёр седьмой.
Он сидит прямо, не лежит — сегодня ему что-то не спится. Кизяк сухой, огонь ровный. Он смотрит на пламя и говорит негромко.
Ну вот. Уехали.
Только ты не думай, что это было красиво. Никаких тебе проклятий, молний, грома с неба. Просто уехали. Шаман повернул верблюда — и всё. Сгорбленный. Спина болит. Бубен порван. Едет и не оборачивается. А я тебе скажу: если человек не оборачивается — значит, ему очень больно. Или очень стыдно. Или и то и другое. Я не знаю, что было у него внутри. Я не он. Может, он думал: «Вот, кончилось». А может, ни о чём не думал. Старики, когда проигрывают, не думают. Они просто едут.
Аксакал Байболат задержался. Я тебе говорил уже, что он сказал. Про кеткен. Про отщепенца. Про то, что имя вычеркнуто. Только я тебе не сказал, как он это сказал. А сказал он это тихо. Устало. Как человек, который делает работу, которую не хочет делать, но надо. Вот это слово — надо. Я его от русских слышал. Оно значит «надо». Не «хочу». Не «правильно». А «надо». Вот так он и сказал. Тихо. И уехал. И нукеры за ним. Семеро. Или шестеро. Я путаюсь.
А дед мой был среди них. Я тебе говорил? Говорил. Дед мой ехал в конце. И он потом всю жизнь молчал. Никогда не рассказывал, что там было. А я вот рассказываю. И половину вру. Но ты слушай.
Коркыт остался один. Стоял. Смотрел им вслед. Пыль оседала. Медленно. Как мука в воде. И вот тут — я тебе скажу честно — я не знаю, что он думал. Я не он. Может, думал: «Наконец-то». Может, думал: «За что?» Может, думал: «Надо было отдать». Может, думал: «Ну и ладно». Я не знаю. И никто не знает. Потому что он никому не сказал. Вот это, я тебе скажу, самое честное в истории. Человек, который только что потерял всё, — он не говорит красиво. Он молчит. Или говорит про тесло.
Коркыт посмотрел на карагач. Одинокое дерево. Стояло. Не шевелилось. Вечер. Воздух неподвижный. И он сказал — тихо, сам себе, не дереву: «Ну что ж. Они правы. Наш дом теперь — вся земля».
Вот тут я вру. Говорю: «сказал дереву». А по-правде — он сказал себе. Потому что дерево не слышит. Дерево — оно дерево. Я тебе это говорю, а сам вчера с конём разговаривал. Ну и ладно. Пусть будет дереву. Так красивее.
Сборы. Вот тут начинается быт, который ты от меня не ждал. Потому что изгнание — это не красиво. Это сборы. Коркыт свернул войлочный навес. Облезлый. Пахнет дымом. Связал кожаными ремнями. В переметные сумы — куржын — уложил остатки сушёного мяса. Мешочек соли. Старый топор. И тесло.
Тесло он сунул в суму с мясом. Потом завязал. Потом постоял. Потом посмотрел на сумы. И начал искать тесло. Развязал одну. Нет. Развязал другую. Нет. Развязал третью — мясо. Тесло там. В мясе. Он его вынул. Вытер о чапан. И положил отдельно. В маленький мешочек. И завязал. И только потом вздохнул.
Вот и всё. Никаких объяснений. Я тебе не буду говорить: «Великие тоже люди». И «я сам так делаю». Не буду. Потому что ты и так понял. Или не понял — тогда тебе и объяснения не помогут. Вот и всё.
А главное — кобыз. Коркыт завернул его в чистый кусок овечьей шерсти. Защищая кожу от сырости и зноя. Закрепил поверх сумок. Так, чтобы гриф не задевал кусты полыни. Вот это он делал долго. Медленно. Аккуратно. Потому что кобыз — это не инструмент. Это... я не знаю, как сказать. Это как ребёнок. Или как конь. Ты его не бросишь. Даже если тебя выгнали. Даже если всё кончилось. Особенно если всё кончилось.
Коня у Коркыта не было. Тарлан умер. Я тебе говорил. И вот тут — самое странное. Из темноты оврага вышел конь. Серый мерин. Истощённый. Тот самый, на котором приезжал Еламан. Молодой джигит ушёл пешком вслед за аксакалами. А коня оставил. Привязал к кусту тальника у русла. Тихо. Никому не сказал. Вот это, я тебе скажу, был поступок. Не красивый. Не громкий. Просто оставил коня. Потому что не мог иначе. Потому что кобыз его... ну, ты понял. Вот и оставил коня. Всё.
Вот тут я путаюсь. Дед говорил — Еламан оставил. А я думаю — может, и не Еламан. Может, конь сам пришёл. Кони чуют. Особенно когда человек один. Может, он просто ушёл от аксакалов и вернулся. Не знаю. Но раз дед говорил «Еламан», — оставлю. Так добрее. Пусть будет Еламан.
Коркыт вскинул сумы. Взял поводья. И в последний раз оглянулся на кострище. На овраг. На карагач. Вот тут я всегда вру. Говорю: «степь открылась перед ним во всём величии, звёзды, Млечный Путь, ветер толкнул в спину». А по-правде — было темно. И холодно. И он устал. И руки болели. И он думал: «Где я буду спать». Вот и всё величие. Где спать. И что есть. И как не замёрзнуть. А звёзды — они и так были. Не для него. Просто звёзды. Млечный Путь — ;;с Жолы — светящаяся дорога. Красиво. Но по ней не пойдёшь. По ней только смотришь. А идёшь — по земле. По пыли. По колючкам.
Он пошёл. На восток. Вёл коня в поводу. Не сел. Потому что конь устал. И потому что пешком думается лучше. А может, и не думается. Может, просто идёшь. И всё. И это, я тебе скажу, самое трудное. Не битва. Не шаман. А вот так — идти. Одному. С конём. С кобызом. В темноту. И не знать, где будешь завтра.
Вот и вся глава. Короткая. Потому что изгнание — оно короткое. Собрался. Ушёл. И всё. А дальше — дорога. Долгая. И там будет всё: и вода, и куланы, и город. Но это уже в другой раз. И у другого костра. А то у меня кизяк кончился. И кумыс. Налей ещё, а? Или ты уже спать? Ну иди. Я тут посижу. Подумаю про тесло. Которое он чуть не забыл. Вот ведь. А ты говоришь — легенда. Легенда — это когда всё красиво. А тут — тесло. И конь. И темнота. И «где я буду спать». Вот это и есть правда. А красиво — это я тебе в другой раз расскажу. Если доживём.

Глава восьмая. Язык живой воды

Кюйши. Костёр восьмой.
Он сегодня невесёлый. Кизяк сырой, дым ест глаза. Он отмахивается, но не жалуется.
Ну что. Вода.
Только я тебе сразу скажу: не будет сегодня чудес. Устал я от чудес. И ты, наверное, устал. Так что слушай, как было. А было — обычно. Плохо было. Вот так.
Первые три дня — я тебе говорил уже? Говорил. Три дня без воды. Язык как войлок. Глаза видят не то, что есть, а то, что хочется. И ты идёшь и думаешь только об одном: где вода. Не о Боге. Не о смысле. О воде. Вот это и есть настоящая проверка. Не шаман. Не изгнание. А жажда. Потому что жажда — она не спрашивает, великий ты или нет. Она просто есть. И ты просто хочешь пить. Как собака. Как конь. Как всё живое.
К исходу третьего дня мерин начал спотыкаться. Тяжело хрипел. Язык вывалился — кусок старого войлока. Бурдюк опустел ещё в полдень. Степь затаилась. Наблюдала. Как человек с куском дерева на спине медленно угасает. Без злобы. Просто наблюдает. Степи всё равно. Она большая. А ты маленький. И это, я тебе скажу, самое обидное. Не то, что умираешь. А то, что степи всё равно.
Когда солнце коснулось края земли — багровое, злое, — мерин рухнул на передние колени. Коркыт едва успел подхватить кобыз. Чтобы не повредить гриф. Вот это важно. Падает конь. Умирает конь. А человек хватается за кобыз. Не за коня. За кобыз. Потому что конь — он уже всё. А кобыз — он ещё нет. Я не знаю, правильно это или нет. Но так было. Дед говорил. Или я придумал. Неважно.
Коркыт сел на растрескавшуюся землю. Рядом с умирающим животным. В горле — ком из горькой пыли. Природа молчала. Голодной тишиной. Той, которая обычно предшествует гибели путника. Я эту тишину слышал. Один раз. В молодости. Не хочу больше.
И вот тут — я тебе скажу честно — Коркыт чуть не сдох. Не красиво. Не героически. Он сидел и думал: «Всё. Хана». Вот это слово — хана. Он его думал. Я уверен. Потому что когда человеку хана — он думает «хана». А не «я отдам жизнь за искусство». Искусство — это потом. Когда воды напьёшься.
Он развернул кобыз. Карагач в сумерках — холодный, как камень. Пальцы — задубевшие, в мозолях — легли под струны. Закрыл глаза. Опустил смычок.
И вот тут начинается то, чего я не понимаю. Я тебе честно скажу: не понимаю. Он не стал играть кюй о людях. Он начал искать звук, который живёт внутри земли. На кобызе есть приём — токпе. Когда смычок не просто скользит, а едва заметно вибрирует. Конский волос издаёт частый, дрожащий звук. Похожий на журчание ручья. Пробивающегося сквозь камни. Коркыт вёл смычок медленно. Прижимал дно инструмента к голой глине. Пускал вибрацию глубоко под дёрн.
Это как... как лот в колодце. Бросаешь — и слушаешь. Где-то звук уходит в пустоту и гаснет. А где-то возвращается. Плотным, пружинящим толчком. Вот так. Инструмент работал как эхолот. Я это слово от русских слышал. Эхолот. Оно значит — слушать глубину. Вот и всё.
Коркыт открыл глаза. Кобыз дрожал особенно сильно. Когда гриф был повёрнут к небольшому холмику. Заросшему чахлым карабараком — кустарником, который засыхает первым. Но сейчас кобыз пел туда. Звук стал чистым. В нём появилась глубинная прохлада.
Коркыт поднялся. Оставил коня. Подошёл к холмику. Упал на колени. Начал копать теслом. Сначала — сухая, горячая пыль. Потом — плотная, остывшая глина. На глубине в локоть пальцы ощутили спасительную, острую влагу. Через несколько минут на дне ямки зажмурился маленький, мутный глазок грунтовой воды. Вот и всё. Вода. Земля откликнулась. Приоткрыла тайную жилу.
Коркыт напоил мерина. Из ладони. Бережно. Каплю за каплей. Пока конь не поднял голову. Потом сам сделал три глотка. Вода была горькая. Солёная. Пахла корнями полыни. Но это была жизнь. Вот и всё. Никакого чуда. Просто вода. Горькая. Солёная. Жизнь.
Вот тут я вру. Говорю: «он напоил коня, потом сам». А по-правде — я думаю, он сначала сам напился. Потому что человек — он эгоист. Особенно когда хочет пить. Особенно когда умирает. Я бы сам напился. И ты бы напился. И не ври, что нет. Но раз дед говорил «сначала коня», — оставлю. Так благороднее. Пусть будет конь.
Кюйши смеётся. Отхлёбывает кумыс.
А ещё я тебе скажу одну вещь. Только между нами. Когда Коркыт копал — он обмочился. Ну, не обмочился — описался. Немного. От напряжения. От жажды. От того, что организм уже не держал. Это не красиво. Но это правда. Я тебе обещал правду. Вот она. Великий человек, который победил шамана, — описался, пока копал ямку. А ты думал, легенды — это про величие? Нет. Легенды — это про то, что все мы люди. Даже великие. Особенно великие. Потому что они ближе к земле. А земля — она мокрая. Вот и всё.
Утром степь приготовила новое испытание — голод. И вот тут — слушай внимательно. Потому что тут я тебе не буду врать. Тут я тебе скажу, как было. А было — плохо.
В полдень на горизонте показалось стадо. Около десятка тонконогих, лёгких животных. Застыли на вершине сопки. Почуяли человека и коня. Ноздри ловят воздух. Готовые сорваться в безумный бег при малейшем движении. Куланы. Дикие. Неприрученные. Подкрасться в открытой степи без лука — невозможно.
Коркыт не стал прятаться. Сел на открытом месте. Оперся спиной о седло. Взял кобыз.
И заиграл.
Он заставил верхнюю струну — тридцать волосков — выдать звук. Похожий на нежное ржание молодой кобылицы. Сменяющееся мягким топотом копыт в густой траве. Кюй-приручение. Музыка стелилась по земле. Мягкая, как весенний шёлк. Убаюкивающая дикий нрав.
И куланы... не пришли.
Кюйши замолкает. Смотрит в огонь. Долго. Потом тихо:
Вот. Не пришли. Стояли на сопке. Смотрели. Вожак — крупный, со шрамом на плече — поднял голову. Прядал ушами. Слушал. И не пошёл. Постоял. Понюхал воздух. И развернулся. И стадо ушло. Медленно. Неспешным шагом. Обратно в степь. Не оглядываясь.
Вот и всё. Никакого приручения. Никакого молока. Никакого чуда. Просто куланы. Которые не пришли. Потому что они куланы. А не люди. И музыка — она для людей. И для коней. Может, и для коней. Я не знаю. Но не для куланов. Куланы — они на воду приходят. На траву. На самку. А на музыку — нет. Это мы придумали. Чтобы красиво было. А по-правде — не пришли. И всё.
Коркыт сидел. Смотрел им вслед. Потом посмотрел на кобыз. Потом на свои руки. И — я тебе скажу — он засмеялся. Тихо. Горько. Над собой. Потому что он-то думал, что теперь всё может. Шамана победил. Воду нашёл. Куланов приручит. А куланы — не приручились. И он сидел. Голодный. С куском дерева. И смеялся. Вот это, я тебе скажу, самое честное в истории. Не победа. Не чудо. А вот этот смех. Над собой. Когда ты думаешь, что ты всё, а ты — ничего.
И тут — везение.
Не чудо. Везение. Разница есть. Чудо — это когда ты играешь, и всё приходит. А везение — это когда ты сидишь, голодный, и ничего не ждёшь. А оно само. Случайно. Потому что так вышло.
Из-за холма — того самого, где стояли куланы, — вышла кобылица. Молодая. Тонконогая. Одна. Отбилась от стада. Или не отбилась — просто шла. Не на музыку. Не на зов. Просто шла. По своим делам. И прошла мимо Коркыта. Близко. Шагов в десяти. Остановилась. Посмотрела. Не испугалась. Потому что устала. Или потому что он сидел. Не двигался. И она не поняла, что он человек. Или поняла, но ей было всё равно.
Коркыт не стал играть. Не стал приручать. Он просто встал. Медленно. Очень медленно. Взял деревянный кувшин. Подошёл. И подоил её. Прямо так. Без музыки. Без чуда. Просто подошёл и подоил. Кобылица вздрогнула. Но не брыкнула. Может, устала. Может, ей было всё равно. Может, она просто хотела, чтобы её оставили в покое. И он подоил. И она ушла. Так же медленно. Не оглядываясь.
Вот и всё. Молоко. Густое. Питательное. На несколько дней. Не чудо. Везение. Просто повезло. Степь — она не добрая. Не злая. Она большая. И иногда — просто иногда — она тебе что-то даёт. Не потому что ты хороший. Не потому что ты играл. А потому что так вышло. Потому что кобылица отбилась. Потому что она устала. Потому что ты сидел тихо. Вот и всё. Везение. И всё.
Кюйши отхлёбывает. Вытирает рот. Потом тихо, почти шёпотом:
А вообще, знаешь, что я думаю? Я думаю, что если бы куланы пришли — было бы хуже. Потому что тогда Коркыт поверил бы, что он всё может. Что музыка — это ключ. Что степь — это дверь. А степь — она не дверь. Она степь. И музыка — она не ключ. Она музыка. И когда ты это понимаешь — тебе становится легче. Потому что ты перестаёшь ждать чуда. И начинаешь ждать везения. А везение — оно чаще. Потому что оно не требует, чтобы ты был великим. Оно требует, чтобы ты сидел тихо. И не пугал кобылицу. Вот и всё. Налей ещё, а? И дай мяса. А то я про голод рассказывал, а сам есть хочу. Вот.

Глава девятая. Глиняный улей

Кюйши. Костёр девятый.
Он сегодня трезвый. Не пьёт. Сидит, смотрит в огонь. Говорит тише обычного.
Сегодня я тебе расскажу про город. И про то, что я видел сам.
Ты не перебивай. И кумыс не наливай. Я сегодня не буду. Потому что про это — трезвым надо.
Значит, шёл он одиннадцать дней. Или десять. Я путаюсь. И вот степь кончилась. Уперлась в стену. Стены Отрара. Издалека — как гигантское кольцо из запёкшейся глины. Серо-жёлтое. Греется на солнце. Для человека, который привык мерить мир от кургана до кургана, — это было... я не знаю. Как будто ты идёшь-идёшь, и вдруг — стена. И всё. Дальше не степь. Дальше — люди. Много людей. Слишком много.
Над стенами — дым. Сизый. От сотен горнов. Кузнечных, гончарных. А воздух — не полынная горечь. Приторный. Тяжёлый. Пахнет пережаренным кунжутным маслом, навозом осликов, сырой известью и застоявшейся речной тиной. Сырдарья рядом. Вот и тина. Вот и всё.
Город жил по законам улья. Я тебе это слово скажу — улей. Ты видел улей? Нет? Ну, представь: тысяча насекомых, и все куда-то летят, и всем некогда. Вот так и Отрар. Все куда-то идут. Все чем-то заняты. И никто ни на кого не смотрит.
У ворот — Львиных, Дарваза-и-Каплан, — Коркыту пришлось спешиться. Толпа хлынула. Не замечая. Не уступая. Согдийские купцы в шелковых халатах. Персидские погонщики. Крикливые. С верблюдами, навьюченными тюками. Ремесленники с обожжёнными лицами. Стражники в чешуйчатых доспехах. Равнодушные. Созерцали людское море. Как мы на муравейник смотрим. Вот так и они.
Мерин Коркыта испуганно прядал ушами. Шарахался от каждого окрика. Он степной конь. Он не привык. А Коркыт шёл. Держал коня за повод. Правой рукой прижимал к боку кобыз. Укутанный в овечью шерсть. И на него смотрели. С пренебрежением. Для холеных горожан, привыкших к звукам деревянной лютни-барбата или медных тарелок, Коркыт был очередным оборванным степняком. Сахрои. Дикарь. От которого пахло конским потом и костровым дымом.
Вот тут я тебе скажу: он был дикарь. По-ихнему. И это правда. Он не умел торговаться. Не умел кланяться. Не умел говорить красиво. Он умел играть. Но в городе за игру не платят. В городе платят за товар. А он не знал, что его музыка — товар. Он думал, что это... не знаю. Дыхание. А дыхание не продаётся. Пока не попадёшь в город. В городе всё продаётся. Даже дыхание. Особенно дыхание.
Он остановился на Нижней площади торгового рабада. У глухой стены старого караван-сарая. В тени глинобитного навеса. Торговцы сушёными дынями и солью отдыхали. В полуденный зной. Сидели группами на пестрых коврах. Лениво переговаривались. На непонятном наречии. Мягкие оседлые согласные перекатывались во рту, как круглые речные камешки.
Они не знали степи. Они измеряли жизнь весом монет, толщиной амбаров и крепостью затворов. Они заперли себя внутри глиняных коробок. Думая, что спрятались от вечности. Вот так. Я тебе это говорю, а сам живу в юрте. Ну и ладно.
Коркыт сел прямо на пыльную солому у стены. Поджал под себя ноги. Усталость навалилась на плечи. Он медленно снял шерстяную ткань. Обнажил тёмный корпус из карагача.
И вот тут — провал. Тот самый, которого ты ждал.
Он заиграл. И ничего не случилось.
Ну, не ничего. Случилось. Но не то. Первый звук — резкий, скрежещущий — перерезал базарный гул. Торговец солью, занесший руку над весами, застыл. Двое согдийцев, споривших из-за цены на шёлк, замолчали. На секунду. На одну секунду. А потом — торговец солью посмотрел на него. И сказал: «Эй, степняк. Иди отсюда. Здесь не подают».
Вот. Вот тебе и весь город. Он не заплакал. Он не ахнул. Он сказал: «Иди отсюда. Здесь не подают». Потому что для него кобыз — это не искусство. Это попрошайничество. Оборванный степняк с деревяшкой. Что ещё он может? Подай ему монетку, и он уйдёт. Вот и всё.
Коркыт не ушёл. Он продолжил. Я тебе скажу — он был упрямый. Или глупый. Или просто не знал, куда идти. Он вёл смычок. И кобыз заговорил. На языке, который эти люди пытались забыть. Спрятавшись за стенами. Музыка не ласкала слух. Она ломала глиняную сытость. Нижняя струна выдала долгий, вибрирующий гул. От которого, казалось, мелко задрожали стены караван-сарая. Это был голос одиночества. Голос бесконечной, карающей и милующей равнины. Которая окружает этот крошечный островок со всех сторон. И которая останется здесь, когда эти стены рассыплются в прах.
И люди начали подходить. Медленно. Бесшумно. Бросая лавки и тюки. На их лицах, привыкших к маскам торговой хитрости, проступало странное, пугающее их самих выражение. Кобыз пел о том, что земля под их ногами — не их собственность, а живое тело. Верхняя струна плакала голосом летящего в ночи гуся. Зовущего своего отставшего товарища. Оседлые люди, чьи деды когда-то тоже пришли из этих степей, вдруг почувствовали, как внутри них зашевелилось что-то древнее. Похороненное под слоями золота и городских законов. Мужчина в богатом парчовом тюрбане опустился на колени прямо в пыль. Не замечая, как пачкает дорогую ткань. По его ухоженной бороде, капля за каплей, ползли слёзы.
Вот тут я тебе скажу — и это я видел сам.
Кюйши замолкает. Долго. Смотрит в огонь. Потом поднимает глаза. И голос у него меняется — становится ровным, тихим, без обычной игры.
Я был там. Мальчишкой. Лет двенадцати. Я приехал с отцом на базар — соль менять. И я стоял в той толпе. В десяти шагах от него. И я видел.
Я видел, как мужчина в парчовом тюрбане плакал. Не от красоты. От чего-то другого. Он плакал, потому что вспомнил. Что-то своё. Не наше. Своё. Может, мать. Может, степь, из которой пришёл его дед. Может, просто молодость. Я не знаю. Но он плакал. И не вытирал. И это было настоящее.
И я видел, как торговец солью — тот самый, который сказал «здесь не подают», — стоял и держал в руке монету. И не бросал. Просто держал. Смотрел на неё. Как будто не знал, что с ней делать. Потому что монета — это для нищего. А тут не нищий. Тут что-то другое. А другого он не понимал. И стоял. И держал. И не бросал.
И я видел, как Коркыт играл. И глаза у него были закрыты. И лицо — не красивое. Обычное. Усталое. Как у всех. И руки — в мозолях. И ногти — чёрные. И он не смотрел на людей. Он смотрел внутрь. Туда, где была степь. И вот это я видел сам. Не дед говорил. Я видел.
Кюйши снова замолкает. Отхлёбывает — но не кумыс, а воду. Из чашки. Медленно.
А потом — вот то, ради чего я это рассказываю. Потому что без этого — не история. А просто базар.
Был там один человек. Я его не знаю. Не знаю, кто он. Не знаю, откуда. Может, приезжий. Может, местный. Может, вообще не человек — я тогда мальчишкой был, мог и придумать. Но я его видел. Стоял он в стороне. Не в толпе. У стены. В тени. Обычный. В сером халате. Не богатый. Не бедный. Средний. Как все. И он не плакал. И не бросал монету. Он просто стоял. И смотрел.
И вот когда Коркыт закончил — а он закончил, потому что люди уже начали тянуть руки и звенеть монетами, — этот человек повернулся и ушёл. Не сказал ничего. Не бросил монету. Не подошёл. Просто повернулся. И ушёл. В переулок. И всё.
Я тебе скажу — я тогда не понял. Мальчишкой был. Думал: «Что за человек? Даже монету не дал». А теперь — теперь я понимаю. Он не хотел платить. Не потому что жадный. А потому что это не продаётся. То, что он услышал. Он не хотел превращать это в базар. Он не хотел быть как все. Он уважал. И ушёл. Чтобы не испортить.
Вот это, я тебе скажу, было самое сильное, что я видел в тот день. Сильнее слёз. Сильнее монет. Потому что слёзы — это себя. Монеты — это себя. А он — не себя. Он умел не брать. И это, я тебе скажу, редкость. Особенно в городе. Особенно в улье. Особенно когда все вокруг плачут и бросают.
И Коркыт — он это заметил. Я видел, как он посмотрел. Один раз. Вслед. И кивнул. Тихо. Сам себе. Или ему. Не знаю. Но кивнул. И потом встал. И ушёл. К реке.
Кюйши замолкает. Смотрит в угли. Потом тихо:
Вот. Теперь ты знаешь. Город — он не весь базар. В городе есть один человек, который не бросает монету. И этого достаточно. Не для города. Для Коркыта. Потому что если один услышал — значит, не зря. Значит, есть кто-то. А если есть кто-то — можно идти дальше. К реке. К смерти. К чему угодно. Потому что ты не один. Даже если этот кто-то — в сером халате. Даже если ты его больше никогда не увидишь. Даже если не знаешь, как его зовут. Он есть. И этого хватит.
А теперь — иди. Поздно. Завтра — река. И смерть. И то, что было потом. Но это уже не я расскажу. Потому что я не видел. Я стоял у ворот. И смотрел. А что было на середине реки — знает только река. И кобыз. И, может, дед. Но дед молчал. А я — я рассказал, что видел. И половину приврал. Но то, что видел, — видел. Вот и всё. Спать.

Глава десятая. Ковёр на живой воде

Кюйши. Костёр десятый. Он сегодня не один. Рядом сидит старик — сухой, жилистый, руки в старых рубцах от лески. Пахнет рыбой и тиной. Кюйши кивает на него.
Вот. Я тебе говорил — я не видел, что было на реке. А он видел. Он рыбак. С Сырдарьи. Зовут его... а не помню. Дед говорил — Бекет. А может, и не Бекет. Но он видел. Пусть расскажет. А я помолчу. Я сегодня уже наговорил.
Рыбак долго молчит. Смотрит на огонь. Руки сами перебирают что-то в подоле — то ли леску, то ли край халата. Потом начинает — медленно, с паузами, как будто вытягивает сеть.
Ну. Значит. Река.
Только ты не думай, что я сразу к нему приплыл. Нет. Я сначала про себя скажу. Потому что без этого — не поймёшь. А может, и поймёшь. Но я всё равно скажу. Я старый. Мне надо выговориться.
Я тогда молодой был. Ну, не молодой — тридцать. Может, тридцать пять. Я на Сырдарье с детства. Отец рыбачил, дед рыбачил. Я знаю реку. Не всю — где какая рыба, где яма, где отмель. Это я знаю. А река — она больше. Её не знает никто. Даже она сама себя не знает. Течёт и течёт. Куда — не говорит.
У меня лодка была. Долблёнка. Из тополя. Старая. Отец ещё делал. Тяжёлая. Но крепкая. Я в ней всю жизнь. Сеть у меня была. Капроновая. Ну, не капроновая — из конского волоса. Тогда капрона не было. Или был, но не у нас. У нас — конский волос. Я сам её вязал. Зимой. У костра. Долго. Нудно. Но зато — своя. И не рвалась. Почти.
В тот день я с утра пошёл. До солнца. Потому что сом — он утром берёт. И вечером. А днём — спит. В яме. Как бай. Вот и весь улов. Я тебе говорил — сом, он как человек. Старый сом — умный. Его не возьмёшь. А молодой — глупый. Лезет. Вот и весь улов.
Я сеть поставил. Ниже Отрара. Где камыш. Там яма. Глубокая. Сомы там. Я тебе скажу — яму эту я знаю. Дед показал. Он мне сказал: «Запомни. Здесь сом. Не трогай его. Он тебе сам дастся». Я не трогал. Я ждал. Годами. И он давался. Иногда. Когда хотел. Вот такая рыба. Не как мы. Она сама решает.
В тот день — не клевало. Сеть пустая. Я сидел в лодке. Смотрел на воду. И думал: «Надо было дома сидеть». Вот и всё. Обычный день. Я тебе это уже говорил? Говорил. Ну и ладно. Повторюсь. Старый.
А дома у меня — жена. И двое. Мальчик и девочка. Мальчик — он тогда маленький был. Лет пять. Может, шесть. Он мне говорил: «Отец, возьми меня на реку». А я не брал. Потому что лодка маленькая. И потому что сом — он не для мальчика. Сом — он большой. Он лодку перевернёт. Я ему говорил: «Подрастёшь — возьму». А он обижался. Сидел на берегу. Смотрел. Я издалека видел. Маленький. Как точка. Вот так.
И вот я сижу. Сеть пустая. Солнце уже высоко. Жарко. Комары. Тина. Пахнет илом. И рыбой. И чем-то ещё. Не знаю. Река — она пахнет. Не как степь. Степь — полынью. А река — илом. И рыбой. И чем-то сладким. Как будто гниёт что-то. Но приятно. Вот так.
И тут — вижу. Плывёт.
Я сначала не понял. Думал — бревно. Ну, мало ли. Река несёт всякое. Дерево, камыш, дохлую собаку. Всякое. Я раз видел — корову несло. Вздулась. Как шар. Я тогда испугался. Думал — чудовище. А это корова. Вот так.
Но это было не бревно. Это был ковёр. Войлочный. Плотный. С узорами. Я такие видел — ;ошкарм;йиз, бараньи рога. Наша работа. Степная. Я тебе скажу — я такие ковры видел. У матери был. Она его сама валяла. Зимой. Долго. Нудно. Но зато — свой. И не тонул. Почти. А этот — не тонул. Совсем. Лежал на воде. Как плот. И на ковре — человек. Сидит. Скрестив ноги. И играет.
Я тебе скажу — я испугался. Не потому что человек на ковре. Мало ли. Может, сумасшедший. Может, утопленник, которого река несёт. Всякое бывает. Я испугался потому, что ковёр не тонул. Войлок — он тонет. Рано или поздно. Пропитывается водой и тонет. Я это знаю. Я сам тонул. Один раз. В молодости. Войлок подо мной — он сразу ушёл. Как камень. А этот — не ушёл. Лежал. Как будто река его держала. Вот это было страшно. Не человек. Ковёр.
Я подгрёб ближе. Осторожно. На вёслах. Тихо. Чтобы не спугнуть. А кого спугнуть — не знаю. Может, его. Может, себя. Весло — оно скрипит. Я его поднимал. Медленно. И опускал. Медленно. Чтобы не плеснуло. И вот — ближе. Ближе. И вот тут я услышал.
Рыбак замолкает. Долго. Смотрит в огонь. Кюйши не торопит. Рыбак вытирает рот рукой. Потом продолжает — тише.
Звук. Я тебе скажу — я такого не слышал. Ни до, ни после. Он не был громкий. Он был... как вода. Когда вода по камням идёт. Только медленнее. И глубже. Как будто не вода, а земля. Как будто сама земля поёт. Через воду. Вот такой звук. Я не знаю, как это по-умному. Я рыбак. Я не поэт. Но я слышал. И у меня волосы на руках встали. Не от страха. От чего-то другого. Я не знаю. Как будто кто-то рядом. Не видишь. А он есть. Вот так. И я сидел в лодке. И не мог двинуться. И слушал. И хотел слушать ещё. Вот и всё.
Я подгрёб ещё ближе. Метров десять. Может, пять. И увидел его лицо. Лицо было... обычное. Усталое. Глаза закрыты. Руки — в мозолях. Ногти — чёрные. Он не смотрел на меня. Он вообще ничего не видел. Он играл. И всё. И я понял — он не сумасшедший. Он не утопленник. Он просто... играет. И от этого ему... не знаю. Легче? Хуже? Не знаю. Но он играл. И река слушала. Я тебе скажу — река слушала. Вода вокруг ковра стала гладкая. Как зеркало. А обычно — рябь, волна, течение. А тут — гладкая. Как будто река замерла. Чтобы слушать.
И рыба поднялась. Я тебе скажу — рыба. Сомы. Большие. Из ямы. Поднялись к поверхности. Стояли в воде. Не двигались. Как будто их кто держал. И слушали. Сомы — они не слушают. Они едят. А тут — слушали. Я потом отцу рассказывал — он не поверил. Сказал: «Ты кумыс пил». А я не пил. Я с утра не пил. Вот и всё. И ещё скажу — я такого никогда не видел. Чтобы сом стоял и слушал. Сом — он если что услышит, то сдохнет от страха. А тут — стоял. Вот и всё.
И ещё. Я тебе скажу. Только между нами. Я тогда подумал: «А может, это не человек». Ну, мало ли. Может, это дух реки. Может, это кто-то. Не наш. Я не знаю. Я рыбак. Я в духов не верю. Но я подумал. Один раз. И мне стало страшно. По-настоящему. Не так, как в детстве. А по-настоящему. Потому что если это дух — то что он делает? Зачем он здесь? И что будет, если он меня увидит? Вот так. И я сидел. И не двигался. И ждал. Сам не знаю чего.
А он играл. И я видел, как он устал. Как у него спина согнулась. Как руки дрожат. Он играл уже не руками. Он отдавал себя. Как отдают долг. Не сразу. По частям. Реке. Ковру. Всем. И я смотрел. И думал: «Он умрёт». Я тебе скажу — я это подумал. Задолго до того, как он умер. Я подумал: «Он умрёт. Потому что так нельзя. Так нельзя играть. Так нельзя отдавать. Он умрёт». И я не ошибся. Вот и всё.
И тут я увидел смерть.
Рыбак переводит дух. Вытирает рот рукой. Кюйши подаёт ему чашку с водой. Рыбак пьёт. Долго.
Она шла по берегу. Не по воде. По берегу. Тень. Бледная. Как туман. Как будто кто-то шёл и не касался земли. Я не знаю, как это описать. Я рыбак. Но я видел. Она шла по обрыву. И протягивала руки. К ковру. К нему. И не могла ступить на воду. Не могла. Вода её не пускала. Или музыка. Я не знаю. Но она стояла на берегу. И тянулась. И не могла.
Я тебе скажу — я её не боялся. Смерти. Я её и раньше видел. В джут. Когда скот падал. Когда люди падали. Я её видел. Она не такая. Она не тень. Она просто... конец. А эта — она была тень. И это было страшнее. Потому что конец — он понятный. А тень — нет. Тень — она ждёт. И не может. И это хуже всего. Когда что-то ждёт и не может.
А он играл. И я видел, как он устал. Как у него спина согнулась. Как руки дрожат. И смерть стояла. И ждала.
Вот тут я тебе скажу — я видел, как он умер. Не сразу. Постепенно. Он играл. И вдруг — улыбнулся. Я видел эту улыбку. Не красивую. Обычную. Как у человека, который доделал работу. Устал. И доволен. И всё. И он опустил смычок. И руки упали. И голова склонилась. И он умер. Тихо. Как засыпают. Вот и всё.
И я — я в лодке сидел. И смотрел. И не мог двинуться. И думал: «Вот. Кончилось. Сейчас она его возьмёт». И она — она шагнула. С берега. На воду. И — не смогла. Один шаг. И не смогла. И я видел, как она наклонилась. Как протянула руку. Как коснулась — почти. И не смогла. И тогда она выпрямилась. И посмотрела на кобыз. Долго. И — я тебе скажу — она не рассердилась. Не было злобы. Было... не знаю. Как будто она поняла. Как будто она согласилась. И повернулась. И ушла. По берегу. Обратно. В туман. Не взяла его. Не смогла. Потому что он был не там. Он был в кобызе. А кобыз — он не на земле. Он на воде. А вода — она живая. И смерть — она не по воде. Она по земле. Вот и всё.
А кобыз — не умер. Я тебе скажу — кобыз играл. Сам. Без него. Струны вибрировали. Сами. От ветра. От воды. От чего-то. И звук не кончался. Он шёл. По воде. По берегу. По мне. Я стоял в лодке. И слушал. И не мог двинуться. И смерть — она тоже стояла. И слушала. И не могла. И тогда она повернулась. И ушла. По берегу. Обратно. В туман. Не взяла его. Не смогла.
А потом ковёр поплыл дальше. Медленно. К Аралу. И кобыз играл. И я стоял. И смотрел. Пока не стало тихо. Совсем тихо. И тогда я сел в лодку. И поплыл домой. И ничего никому не сказал. Потому что не поверят. И отец не поверил. А ты — ты поверишь? Ну и ладно. Я всё равно рассказал. Потому что если не рассказать — зачем тогда видеть?
Рыбак замолкает. Кюйши смотрит на него. Долго. Потом тихо:
Вот. А ты говоришь — легенда. Легенда — это когда красиво. А тут — рыбак. Сеть. Сомы. И смерть, которая не смогла. Вот это и есть правда. А красиво — это я тебе в другой раз расскажу. Если доживём. Налей ему. Он сегодня заслужил. И мне. Я сегодня тоже видел. Ну, не видел. Слышал. Но это уже неважно. Важно, что рассказали. А то бы забылось. А теперь — не забудется. Пока есть кому слушать. Вот и всё.

Глава одиннадцатая. Великая битва за вздох

Кюйши. Костёр одиннадцатый. Рядом — старуха. Сухая, маленькая, в платке, руки в соли. Пахнет рыбой и дымом. Кюйши кивает на неё.
Вот. Рыбак видел реку. А она видела море. Арал. Она там солила рыбу. Всю жизнь. Зовут её... не помню. Дед говорил — Айша. А может, и не Айша. Но она видела. Пусть расскажет. Только ты ей в левое ухо кричи. Она на него не слышит. С детства. Или с войны. Не помню. Но не слышит. Так что кричи. А я помолчу. Я сегодня уже наговорил. И кумыс не пью. Потому что про это — трезвым надо.
Старуха долго молчит. Руки сами перебирают что-то в подоле — то ли соль, то ли край платка. Потом начинает — медленно, с паузами, как будто вытягивает невод. Говорит громко, потому что сама себя не слышит.
Ну. Значит. Море.
Я тогда старая была. Ну, не старая — пятьдесят. Может, шестьдесят. Я на Арале с детства. Отец солил, дед солил. Я знаю море. Не всё — где рыба, где мель, где ветер. Это я знаю. А море — оно больше. Его не знает никто. Даже оно само себя не знает. Лежит и лежит. Куда — не говорит.
В тот день я соль сушила. На берегу. Камни плоские, соль на них. Сохнет. Обычный день. Ветер с моря. Солёный. Глаза ест. Я сидела. Смотрела на воду. И думала: «Надо было дома сидеть». Вот и всё. Обычный день.
И тут — вижу. Плывёт.
Я сначала не поняла. Думала — лодка. Ну, мало ли. Море всякое несёт. Доску, камыш, дохлую рыбу. Всякое. Но это была не лодка. Это был ковёр. Войлочный. С узорами. Я такие видела — бараньи рога. Наша работа. Степная. И на ковре — человек. Сидит. Скрестив ноги. И играет.
Я тебе скажу — я не испугалась. Старая уже. Чего бояться? Смерти? Так она и так рядом. Я испугалась другого. Я испугалась, что ковёр тонет. Войлок — он тонет. Рано или поздно. Вода солёная, тяжёлая. Он пропитается и утонет. А этот — не тонул. Лежал на воде. Как плот. Как будто море его держало. Вот это было странно. Не человек. Ковёр.
Я подошла ближе. По берегу. Осторожно. Босиком. Чтобы не спугнуть. А кого спугнуть — не знаю. Может, его. Может, себя. И вот тут — я остановилась.
Старуха замолкает. Долго. Смотрит на огонь. Кюйши не торопит. Потом она говорит тише — но всё равно громко, для себя.
Я не слышала.
Левого уха у меня нет. С детства. Я тебе не говорила? Не говорила. Ну вот. Левого нет. А правого — половина. Я слышу, но плохо. Как через войлок. Или через воду. Вот так. И когда я подошла — я не слышала кобыз. Я слышала море. Ветер. Соль. Свои шаги. А кобыз — не слышала. И поэтому я видела.
Вот это, я тебе скажу, было странно. Я стояла и смотрела. И не слышала. А он играл. И я видела, как его руки двигаются. Как смычок ходит. Как струны дрожат. И я не слышала звука. Но я видела, как звук делается. Как он выходит из дерева. Как будто дым. Или пар. Или дыхание. Вот так. Я не знаю, как это по-умному. Я солильщица. Но я видела. Звук. Как он делается. И это было страшнее, чем слышать. Потому что когда ты слышишь — ты просто слушаешь. А когда ты видишь, как звук делается, — ты понимаешь, что он живой. И что он не твой. Он сам. Вот и всё.
И ещё. Я тебе скажу. Только между нами. Когда я стояла и смотрела — я подумала, что это мой муж. Мой муж играет.
Кюйши поднимает голову. Смотрит на неё. Она не смотрит на него. Смотрит в огонь.
Он умер. Муж. Давно. Двадцать лет. Может, больше. Он не играл на кобызе. Он сети чинил. И солил. Как я. Но когда я стояла — я подумала: «Вот. Он вернулся. Сидит. Играет». Я знаю, что это не он. Я не сумасшедшая. Я знаю. Но я подумала. И мне стало... не знаю. Не страшно. Не радостно. А как будто кто-то дома. Кто-то, кого ты давно не видела. И вот он вернулся. И сидит. И молчит. И тебе хорошо. Вот так. И я стояла. И смотрела. И не слышала. И думала, что это он. И мне было хорошо.
А потом я увидела смерть.
Старуха переводит дух. Вытирает рот платком. Кюйши подаёт ей чашку с водой. Старуха пьёт. Долго.
Она шла по воде. Не по берегу. По воде. Тень. Бледная. Как туман. Как будто кто-то шёл и не касался воды. Я не знаю, как это описать. Я солильщица. Но я видела. Она шла по волнам. И протягивала руки. К ковру. К нему. И не могла дойти. Не могла. Вода её не пускала. Или музыка. Я не знаю. Но она шла. И тянулась. И не могла.
А он играл. И я видела, как он устал. Как у него спина согнулась. Как руки дрожат. Он играл уже не руками. Он играл... собой. Как будто вынимал из себя что-то. И отдавал. Морю. Ковру. Всем. И смерть шла. И ждала.
Вот тут я тебе скажу — я видела, как он умер. Не сразу. Постепенно. Он играл. И вдруг — улыбнулся. Я видела эту улыбку. Не красивую. Обычную. Как у человека, который доделал работу. Устал. И доволен. И всё. И он опустил смычок. И руки упали. И голова склонилась. И он умер. Тихо. Как засыпают. Вот и всё.
А кобыз — не умер. Я тебе скажу — кобыз играл. Сам. Без него. Я не слышала — левое ухо. Но я видела. Струны дрожали. Сами. От ветра. От воды. От чего-то. И звук не кончался. Он шёл. По воде. По берегу. По мне. Я стояла на берегу. И смотрела. И не могла двинуться. И смерть — она тоже стояла. И ждала. И не могла. И тогда она повернулась. И ушла. По воде. Обратно. В туман. Не взяла его. Не смогла. Потому что он был не там. Он был в кобызе. А кобыз — он не на земле. Он на воде. А вода — она живая. И смерть — она не по воде. Она по земле. Вот и всё.
А потом ковёр поплыл дальше. Медленно. В туман. И кобыз играл. И я стояла. И смотрела. Пока не стало тихо. Совсем тихо. И тогда я села на камень. И заплакала. Не от горя. От чего-то другого. Я не знаю. Как будто я что-то потеряла. И нашла. Одновременно. Вот так. А потом встала. И пошла солить рыбу. Потому что рыба не ждёт. И ничего никому не сказала. Потому что не поверят. И соседка не поверила. А ты — ты поверишь? Ну и ладно. Я всё равно рассказала. Потому что если не рассказать — зачем тогда видеть?
Старуха замолкает. Кюйши смотрит на неё. Долго. Потом тихо — но громко, чтобы она слышала:
Вот. А ты говоришь — легенда. Легенда — это когда красиво. А тут — старуха. Соль. Рыба. Глухое ухо. И муж, который не играл. Вот это и есть правда. А красиво — это я тебе в другой раз расскажу. Если доживём. Налей ей. Она сегодня заслужила. И мне. Я сегодня тоже видел. Ну, не видел. Слышал. Но это уже неважно. Важно, что рассказали. А то бы забылось. А теперь — не забудется. Пока есть кому слушать. Вот и всё.

Эпилог. Голос в ковыле

Кюйши. Костёр последний. Он уже не сидит — лежит. Кизяк почти прогорел. Угли красные, в седой золе. Он говорит тихо, без обычной игры. Иногда замолкает надолго.
Ну вот. Всё.
Рыбак рассказал. Старуха рассказала. Я рассказал. А ты слушал. Теперь ты знаешь. Или думаешь, что знаешь. Это неважно. Важно, что кто-то знает. Пока кто-то знает — оно живёт. А когда никто не знает — оно умирает. Тихо. Как кизяк. Вот и всё.
Прошли века. Так говорят. Я не знаю. Я не считал. Отрар рассыпался. Глиняные холмы. Учёные копают. Находят черепки. Сырдарья меняла русло. Арал отступил. Обнажил солёное дно. Поколения кочевников сменяли друг друга. Уносили в прошлое старые обиды, джуты и имена ханов. Вот так. Красиво. Это не я. Это дед. Я бы сказал проще: всё сгнило. А что не сгнило — то помнят.
Кобыз не забыли. Я тебе скажу — его не забыли. Потому что кобыз — он не игрушка. Не забава для сытых тоев. Не для праздных пиров. Он остался инструментом баксы, провидцев и кюйши. Людей с открытым сердцем. Способных слышать то, что скрыто. Когда звучит кобыз — в юрте наступает тишина. Та самая. Из оврага. У карагача. Вот такая тишина. Я её слышал. Много раз. И каждый раз — как в первый.
Каждый раз, когда мастер берёт кобыз. Прижимает к коленям. Касается ногтями жёстких струн из конского волоса. Происходит древнее таинство. Из выдолбленной пустоты единого ствола снова выходит утробный, хриплый и бесконечно родной звук. В этом звуке степной человек и сегодня слышит топот копыт вороного тулпара. Плач верблюдицы. Горечь полыни после засухи. И великую, гордую свободу предков. Вот так. Красиво. Это дед. Я бы сказал: в этом звуке слышно, что мы ещё живы. Вот и всё. Коротко. И правда.
Коркыт-ата не умер. Он оставил не просто кусок дерева и конский волос. Он оставил душу. И пока в бескрайней степи звучит хотя бы один кобыз — первый человек, обуздавший пустоту, продолжает плыть по вечной реке времени. Остаётся бессмертным. Вот так. Красиво. Это дед. А я тебе скажу иначе.
Кюйши замолкает. Долго. Смотрит в угли. Потом поднимается — медленно, с трудом. Опирается на палку.
А теперь — слушай. Я тебе рассказывал про деда. Про рыбака. Про старуху. И всё говорил: «дед врал», «я путаюсь», «может, приврал». А теперь я тебе скажу один раз. И ты слушай.
Я видел кобыз.
Он стоит. Смотрит не в огонь, а куда-то в темноту. Голос ровный, без игры.
Мне было... не помню. Мальчишка. Лет десять. Может, двенадцать. Я был у тётки. В соседнем ауле. Зима была. Холодная. И у них в юрте — на стене — висел кобыз. Старый. Чёрный. Карагач. Кожа на чаше — жёлтая, сморщенная. Струны — конский волос. Я никогда такого не видел. Я подошёл. Потрогал. Дерево было холодное. Как камень. А струны — тёплые. Не знаю почему. Может, от печки. Может, от чего-то. Но тёплые.
И я спросил: «Что это?» А тётка сказала: «Это кобыз. Коркыта». Я говорю: «А кто такой Коркыт?» А она говорит: «Не знаешь?» И рассказала. Коротко. Не как я. Без кумыса. Без «налей ещё». Просто: был человек. Сделал из дерева. Играл. Ушёл на воде. И кобыз остался. Вот и всё.
И я стоял. И смотрел. И трогал струны. И мне казалось — они гудят. Тихо. Сами. От ветра. От печки. От чего-то. Я не знаю. Но я слышал. И я тогда подумал: «Вот. Это не сказка. Это вещь. Она висит на стене. Её можно потрогать. Значит, и человек был. Значит, и всё остальное было».
Вот это я видел. Не дед. Не рыбак. Не старуха. Я. Своими руками трогал. И струны были тёплые. И я до сих пор помню. Не лицо. Не голос. А холод дерева и тепло струн. Вот и всё. Это и есть кобыз. Холодное дерево. Тёплые струны. И человек, который между ними. Который играет. Пока может. А потом — уходит. А струны остаются. Тёплые. Вот и всё.
Кюйши снова садится. Медленно. Кряхтит. Смотрит в угли.
А теперь — иди. Поздно. Я старый. Мне спать. А ты иди. И если кто-то тебе скажет: «Это сказка», — ты скажи: «Нет. Я слышал. Старик рассказывал. А старик видел». И всё. Этого достаточно. Пока есть, кому рассказать — кобыз звучит. А когда некому — тишина. А тишина — это смерть. Шаман прав был. Ты помнишь шамана? Я тебе про него рассказывал. Он плакал. Над бубном. И говорил: «Кто даст голос мне?» А я тебе скажу: никто. Никому не даст. Каждый сам. Пока может. Пока есть кому слушать. Вот и всё.
Он подкидывает последний кизяк в угли. Огонь вспыхивает — слабо, неровно. Потом садится. Кюйши смотрит на него. Долго. Потом тихо:
Иди. И дверь закрой. А то дует. Мне уже холодно. Старый я. Память — как решето. Но что помню — рассказал. И половину приврал. Но это уже неважно. Важно, что ты слушал. Спасибо. Иди.

***

Он остаётся один. Смотрит в угли. Где-то далеко — может, в соседнем ауле, может, в его памяти — тихо, едва слышно, гудит кобыз. Или это ветер. Или это кровь в ушах. Он закрывает глаза. И засыпает. А угли догорают. И тишина. Та самая. Из оврага. У карагача.