Сколиоз 15

День за днём

Экран телефона сообщил, что уже двадцатое декабря. И не близость новогодних праздников удивила Женю, а то, что дома дни замелькали, сменяя друг друга и не оставляя следа. Она решила привести эту чехарду в относительный порядок и впервые за три года вынула из выдвижного ящика стола дневник, спрятанный под кучей бумаг, большей части которых давно было место на помойке. Наверное, простую общую тетрадь назвать дневником ещё было можно. Потому что важна не форма, а содержание. Но если содержание состоит из одной-единственной строчки на первой странице, то какой же это дневник?!

Запись: «24 сентября 202…г.» была сделана в день, когда Женя в самый первый раз узнала, как называется её болезнь, и испытала столько того, что не могло уложиться в её тринадцатилетней голове. Это был день, когда Женин взгляд встретился с маминым виновато-растерянным лицом, и девочка поняла, что мама впервые в жизни не знает, что делать. Это был день, который, как принято говорить, разделил её жизнь на «до» и «после». Поэтому, да, это был дневник.

Женя раскрыла первую страницу, взяла ручку, поставила после написанной больше трех лет назад даты тире, обвела его несколько раз и добавила «5 декабря 202…». Что-то в цифрах и в этом тире напрягало. Женя вгляделась. Хм-м, это было похоже на запись на надгробной плите. Только там пишут годы жизни, а у неё это были годы «не жизни». Она тогда и правда не жила. Была гонка — жёсткая и жестокая, когда не оставалось места ничему, кроме болезни. Теперь всё закончилось. Или только начинается?! Точно! У неё начинается… да нет, уже началась жизнь, в которой будет ценным каждый день.

Женя перевернула страницу, пожевала кончик авторучки и вывела: «5 декабря. Операция».

Ну да. Больше добавить было нечего. А следующий день?! Что она запомнила из него? Было что-то важное… Перед глазами возник крошечный розовый мишка на цепочке. Женя улыбнулась и написала: «6 декабря. Подарила брелок неизвестному малышу. Интересно, как он сейчас». Женя перечитала. Было не совсем понятно, к кому относилось последнее предложение — к ребёнку или к игрушке. Но исправлять не стала. Потому что, если хорошенько подумать, вопрос касался обоих.

Женя восстанавливала в памяти дни и события, путалась. Но для неё стало важным и необходимым снова шаг за шагом пройти путь, который все вокруг настойчиво хотели забыть. Домашние старательно избегали этой темы и вспоминали о ней, только когда нужно было везти Женю на осмотр. Бабушка звонила из другого города: «Слава богу, всё закончилось! Пусть этот кошмар останется в прошлом».

Но Женя чувствовала, что в таком забвении есть что-то неправильное. Ведь если человек возвращается домой из опасного и трудного путешествия, для него имеет значение каждая мелочь, которая приближала его к конечной цели. Женя возвращалась к себе, поэтому ничего не хотела упускать. Никогда не знаешь, что окажется важным.

— Мам, а когда Лаура приходила? Двенадцатого или тринадцатого?

— Жень, откуда я могу это помнить? И какая разница?

— Мам, подумай, а.

— Женька, ну что за странная просьба.

— А помнишь, ты сказала, что она тебе звонила.

— Да, было такое.

— Ага! — торжествующе воскликнула Женя. — А на следующий день она пришла.

— И?!

— И ты можешь посмотреть в своём мобильнике, когда тебе звонил контакт «Лаура».

— Ладно. — Мама оторвала пару салфеток от бумажного полотенца и вытерла руки. — Всё равно ведь не отстанешь.

— Ага, — довольно ухмыльнулась Женя.
Мама сходила в гостиную за телефоном, и прокрутила контакты.

— Та-ак, — протянула она. — Вот. Лаура звонила дважды. Первый раз десятого. То есть приходила одиннадцатого. Тебе и время сказать?

— Не надо, — крикнула Женя уже из своей комнаты.

«11 декабря. Приходила Лаура», — Женя повертела ручку в пальцах. Хотелось написать ещё что-то, потрогала подвеску в виде палитры у себя на шее и добавила: — «Подарила кулон. Я его ношу, не снимая. Это, наверное, мой талисман».

Дальше заполнение дневника пошло легче. Следующие дни были ярче и насыщеннее. И Женя записывала всё, что приходило ей на память, не подбирая красивых слов и не заботясь о правописании.

«14 декабря. Мама Эмиля попросила больше ему не звонить». Женя прочитала эту строчку ещё раз и ещё. У дневника обнаружилось интересное свойство. Проговаривание своей обиды, переживание её заново, не оставляло от обиды почти ничего. Просто сухая информация на бумаге. Настолько сухая, что, если её потереть, рассыплется в труху.

День выписки, пятнадцатое декабря, получился немногословным. «Дома!» — написала Женя. Хотела было ещё добавить про Анин секрет, но, во-первых, это и правда был секрет, а во-вторых, мама позвала её обедать.

Женя приспособилась есть стоя. Это оказалось гораздо удобнее, чем лёжа в постели, когда каждая ложка супа становилась испытанием с непредсказуемыми последствиями. Она выносила тарелку на лоджию, ставила её на высокий подоконник, наблюдала за статичной картинкой заснеженного двора и ела. А потом даже сама мыла за собой тарелку. «Оказывается, простые дела могут быть приятными, особенно когда никто не заставляет их делать», — записала она в дневник.

Никто не напоминал и об уроках. Поэтому Женя, после некоторых колебаний, всё-таки решилась и позвонила Томе. Она ответила сразу после первого звонка.

— Привет, — сказала Женя и поняла, что ни злости, ни обиды к той совсем не испытывает. Вообще ничего. И рассказывать ей совсем нечего. Ну да, было больно. Да, много швов. Нет, сейчас всё хорошо. Когда сможет вернуться в школу, не знает.

Зато Тома говорила без умолку. Рассказала, что к Новому году ожидается «грандиозная» вечеринка для старшеклассников, а платье у неё будет с открытыми плечами. И что у англичанки новая машина. И что химичка совсем съехала с катушек, грозится всех оставить на второй год — а всё из-за Павловского. С какого, спрашивается, перепуга тот решил школу поменять?! Кстати, заходил на днях. Не узнать. Причёска — отпад, очки новые. Вот правда, скажи, зачем перевёлся?

— Не знаю, — ответила Женя просто чтобы напомнить о себе.

И пока Тома не переключилась на что-нибудь другое, поинтересовалась, как далеко они ушли по программе.

— А тебе зачем? — искренне удивилась Тома. — Я бы на твоём месте забила на уроки. Когда ещё такой шанс предоставится? Тебе же и так оценки выставят.

— Всё равно делать нечего, — сказала Женя. — Хоть учебники полистаю.

— Ладно, сейчас скину фотки с заданиями. Кстати, — вспомнила Тома, — а ты почему из классного чата удалилась?

— Да так. Чистила телефон.

«22 декабря. Разговаривала с Томой. В школе всё по-прежнему, без меня ничего не изменилось. Ха-ха, а я так надеялась! Почему я ей не сказала, что звонил Павловский?»

За неделю до Нового года классная в родительском чате объявила капслоком: «ЗАВТРА СОСТОИТСЯ ИТОГОВОЕ СОБРАНИЕ!». Вообще-то у неё все собрания были таковыми. И Женина мама решила, что сейчас, вероятно, подводились итоги первого полугодия. Хотя следующее, набранное уже нормальным шрифтом, сообщение вместо ясности только добавило вопросов.

— «Уважаемые родители! Думаю, нет смысла напоминать, что ваши дети учатся в старшей школе. Нам необходимо определить вектор будущего. Поэтому явка всех обязательна», — вслух зачитала мама и возмутилась: —А ничего, что для обязательной явки нужно ставить в известность хотя бы за неделю?

Женин папа, не состоявший ни в каких школьных чатах и группах, легкомысленно посоветовал маме проигнорировать «определение вектора»
.
— Тем более, — добавил он, — Женькино здоровье весьма уважительная причина.

— А вдруг и правда что-то важное, — с сомнением заметила мама.

— На «важное» мы и так всегда сдаём, — ответил папа.

— Всё равно как-то неудобно, — сказала мама.

  — Как и оставлять Женьку без присмотра, — произнёс он.

— Да ладно тебе, пап, — вмешалась Женя. Прислонившись носом к холодному стеклу, она наблюдала за кружившимися в свете уличного фонаря снежинками. — Что со мной может произойти за час?

— Сухой шампунь, — пробормотала мама.

— Шампунь?! — не понял папа. — Какой ещё шампунь?

— Так, ерунда, — быстро ответила Женя и бросила на маму острый взгляд. — Мика будет дома. И Анька, наверное, тоже.

— Вот именно это меня и напрягает, — вздохнула мама.

— Обещаю лежать без происшествий, как мумия, — Женя торжественно скрестила на груди руки. — Мне ведь тоже интересно, какой вектор начертила для меня любимая школа.

Мама вернулась с родительского собрания не то чтобы расстроенной, скорее немного подавленной. Убедилась, что за время её отсутствия никто не пострадал. Мика наслаждался бездельем наступивших каникул и, лишённый контроля, вместо разрешённых на компьютерную игру сорока минут третий час гонял на виртуальных автомобилях. Аня ещё не пришла. А Женя, как и обещала, лежала на кровати и читала книжку, которую нечаянно обнаружила на самом видном месте на одной из полок. Раньше ходила мимо и не замечала. А тут вдруг название на обложке будто само бросилось в глаза: «Легенды и сказания Древней Греции и Древнего Рима».  Полистала, нашла первым делом миф о Прокрусте, а потом зачиталась, и не выпускала книгу из рук уже второй день.

— Жень, глаза испортишь лёжа читать, — вздохнула мама.

Женя придержала страницу пальцем, чтобы не потерять место, и посмотрела на маму.

— Как собрание? — спросила она.

— Как всегда. — Мама пожала плечами. — Жень, а ты вообще думала, чем бы хотела заниматься после школы? — спросила она.

— Мам, я три недели назад вообще не знала, жить буду или нет. А ты мне про планы на будущее.

— Прости. — Мама поцеловала Женю в висок. — Они там все про ЕГЭ, про высшее образование, репетиторов, у которых все поступают. А я сижу, глазами хлопаю. Какая-то несостоявшаяся, неправильная мать.

— Мам, ты чего? — Женя заметила у неё на ресницах слёзы. — Перестань, слышишь?! Ты… ты… самая правильная, — выдавила она. — Да если бы не ты… не вы с папой…

«25 декабря. Сегодня мама спросила, чего я хочу в жизни, или чем хочу заниматься. Неважно. Но это было так, будто я должна сейчас же принять какое-то решение. Я сказала, что не знаю, хотя, кажется, знаю. Но пока не скажу. Надо ещё подумать».

Но предновогодние, а потом и сами праздничные дни выдались суматошными, и подумать хорошенько, чтобы принять решение, у Жени никак не получалось.

Аня ходила как замороженная. Мама сначала списывала это на усталость и переутомление от зачётов, но, когда тридцать первого декабря Аня стала резать зелёный горошек в оливье, мама схватила её за подбородок и внимательно посмотрела в глаза.

— А ну говори, что случилось!

Мамин взгляд с раннего детства выворачивал наизнанку, не оставляя вранью ни малейшего шанса.
Аня отвернулась. Женя, которая выколупывала зёрнышки из граната, чтобы мама потом украсила ими тушёное в сметане мясо, облизнула липкие багровые пальцы и уставилась на сестру.

— Анька, хватит уже. Давай, колись! — прикрикнула на неё Женя.

— Господи! — прошептала мама и без сил опустилась на стул.

Аня кусала губы, не смея поднять глаза.

— Женька, а ну говори! Ты же явно что-то знаешь, — сквозь зубы процедила мама.

— Это тайна, — буркнула Женя.

— Признавайтесь сейчас же! — Мама попыталась глубоко вдохнуть.

— Да нет, мам, Анька не беременная, — успокоила её Женя. — Просто у неё есть пожилой парень.

— Что-о? — Мама вытаращила глаза. Она с силой прижала руку к груди, чтобы сердце не выскочило наружу.

— Да не пожилой он, — чуть не плакала Аня. — Мама, ему двадцать четыре года.

— А в феврале будет двадцать пять, — выпалила Женя.

— Кто?.. Кому?.. — белыми губами проговорила мама.

— Мамочка, — бросилась к ней Аня, — прости меня. Его зовут Роберт.

— Господи! Вы же меня чуть до инфаркта не довели, — всхлипнула мама.

— Мамулечка, — Аня потёрлась о её плечо, — это ещё не всё.

— Что ещё?

— Он хочет с вами познакомиться.

— Когда? — выдавила мама.

— Завтра, — сказала Аня.

— А раньше не могла сказать? — в сердцах бросила мама. — Посторонний человек придёт в дом, а у меня… — она посмотрела вокруг, —… виски седые.

— Да красивые у тебя виски, — сказала Аня, не выпуская маму из объятий.

— Ага, — подтвердила Женя. — Благородные.

— Да ну вас, заговорщицы, — махнула рукой мама. — Теперь надо думать, как папу подготовить.

— У тебя получится, — подбодрили её сёстры.

«31 декабря. Сегодня заканчивается самый лучший год в моей жизни!»

***

— С Новым годом!

Шампанское выстрелило ровно в полночь, и в бокалах засверкали живые янтарные пузырьки. «Дзынь!» — и хрустальное эхо смешалось с переливающимися ёлочными огнями.

Женя весь вечер накануне решала, что загадать под Новый год, выбрала наконец несколько важных желаний и правильно сформулировала их, чтобы отправить Вселенной чёткий посыл. Но в самый ответственный момент безвременья, когда старый год закончился, а новый ещё не наступил — в тот самый магический промежуток, когда возможно всё, у Жени вылетели из головы все отрепетированные заготовки. «Пусть у меня всё получится!» — выдохнула она и выпила искрящееся шампанское.

— Ура-а! — завопил Мика, осушив свой бокал с лимонадом, и его голос утонул в гремевшем за окном грохоте петард и фейерверков.

Мама принесла из кухни усыпанное алыми гранатовыми зёрнышками мясо под расплавленной сырной корочкой, и на праздничном столе не осталось свободного места.

Женя сидела вместе со всеми — и это был предновогодний подарок от Константина Георгиевича.

— Жень, — мама постучала указательным пальцем по запястью с несуществующими часами.

— Ну ещё чуть-чуть, — Женя состроила жалобную гримасу.

— Нельзя, — виновато пожала плечами мама. — Сказали же: не больше десяти минут.

Женя оперлась обеими руками об стол. Мама подскочила к ней, чтобы помочь, но дочка замотала головой.

— Сама.

— Тогда и я пойду, — сказала Аня. И Женя посмотрела на сестру с благодарностью.

— С ума сошли, — с набитым ртом проговорил Мика. — Новый год, а вы как курицы спать идёте.

— На себя посмотри, — не осталась в долгу Женя. — Сидишь носом клюёшь.

— Ничего я не клюю, — огрызнулся Мика. — Мам, скажи ей.

— А ну, брейк! — скомандовал папа. — Девчонки, тогда давайте ещё раз за Новый год! — Он разлил остатки шампанского в пустые бокалы. — Пусть все желания сбудутся.

— А всё плохое останется в прошлом году, — добавила мама.

В ванной девочки вместе, как в детстве, чистили зубы.

— Как ты думаешь, мама скажет ему? — кладя щётку на место, спросила Аня.

— Кому? — сквозь лопающиеся пузыри вспененной пасты, спросила Женя.

— Папе, конечно.

Женя набрала в рот воды, забулькала, запрокинув голову назад. Сплюнула.

— Думаю, да, — закрыв кран, многозначительно ответила она. — Сейчас мелкого спать отошлют, и мама начнёт подготовительную операцию. Главное, чтобы папа раньше времени не уснул.

Аня хмыкнула, но сразу посерьёзнела:

— Женька, мне страшно.

— Раньше надо было думать, когда влюблялась. А теперь что?!

Утро первого января встретило не только подарочными пакетами под ёлкой. Ане достаточно было одним глазком заглянуть в гостиную, чтобы понять: мама всё рассказала! Папа сидел на диване, облокотившись на журнальный столик и уперев лоб в ладони. Перед ним стояла раскрытая коробка, в которой хранились их с Женькой фотографии: от младенческих — в смешных чепчиках — до детсадовских, где они улыбались, зияя выпавшими молочными зубами. Позже всё уже снималось на телефон и распечатывались только лучшие снимки — «для рамочки». Поэтому Аня даже издали догадалась, что за фотографии разложены на столе. У неё от жалости к отцу защипало в носу. Так захотелось снова стать маленькой, забраться к нему на колени, прижаться к щеке и хныкать, почему он такой колючий. 

Папа, словно почувствовав на себе взгляд, резко всхрапнул и открыл глаза.

— Доброе утро, — пробормотала Аня.
Папа перевёл воспалённый взгляд с неё на разбросанные фотографии, молча сложил их в коробку и вышел.

Вечером, к приходу Роберта, «в своей тарелке» оставался только Мика. Он как ни в чём не бывало без остановки лопал конфеты из большой коробки, которую принёс Роберт. Жене пришлось пнуть брата ногой под столом.

Остальные же вели себя так, будто хотели, чтобы всё поскорее закончилось. Во-первых, Анькин Роберт, оказался совсем не старым, а, как потом сказала мама, вполне симпатичным. Он подарил маме такой огромный букет, что она несколько минут искала по всей квартире, куда бы его пристроить. Во-вторых, папа с самого утра молчал, поэтому мама всё время улыбалась и говорила за двоих. К тому же она умудрилась два раза подряд сжечь блинчики с мясом так, что пришлось даже открыть окно на кухне. В-третьих, Анька, вообще была бледная как смерть. Короче, знакомство с родителями получилось так себе.

После ухода Роберта Аню прорвало, как плотину после многодневных ливней, и Жене потом даже пришлось менять свою насквозь промокшую от сестринских слёз нарядную рубашку. Из-за плотно закрытой кухонной двери до слуха девочек временами доносился срывающийся мамин голос, неуклюже имитирующий спокойный разговор.

Прежде чем лечь в постель, Женя вытащила из стола дневник и записала:
«1 января. И что все так носятся с этой любовью? Лично мне достаточно было Э., чтобы всё понять. В жизни есть вещи гораздо интереснее и важнее». 

***

— Ну что, доволен?! Видишь, чего ты добился! — Женя проснулась от маминого голоса за дверью. За окном было утро, и комнату заливал такой яркий солнечный свет, что пришлось зажмуриться.

— Они что со вчерашнего дня ругаются? — приоткрыв один глаз, она зевнула и потянулась.

— Т-т-т-т-т, — Аня, укрытая одеялом до самого подбородка, выбивала зубами дробь. — Эт-т-то уже вторая серия.

— А сейчас из-за чего?

— Вон, — Аня кивнула на градусник, лежащий на тумбочке у изголовья.

— И сколько там? — спросила Женя.

— Мама сказала, т-тридцать восемь и пять. Но, кажется, ещё поднимается.
Женя присвистнула.

— Может, вирус, — предположила она.

— Н-не знаю. Мама сказала, на н-нервной почве.

— Вообще-то иногда полезно болеть, — многозначительно заметила Женя.

— Что хо-хорошего? — Аня судорожно поёжилась.

— Как что? — удивилась Женя. — Во-первых, виноватым становится тот, кто довёл ребёнка, — она ткнула указательным пальцем в Анину сторону, — до такого состояния. А во-вторых, все тебя начинают жалеть и делать так, как ты хочешь.

— Эт-то манипуляция, — пытаясь выровнять дыхание, сказала Аня.

 —Может, и так. Только ты вовремя заболела.

— Я не специально, — обиделась Аня.

— Понятно, что не специально. Просто, знаешь, я вот прямо сейчас подумала, что болезнь бывает не просто так — ну кроме гриппа какого-нибудь. Это типа знак такой, что надо что-то менять.

— Жень, как-то сложно… Давай п-потом. Голова раскалывается.

Но Анина болезнь действительно изменила ситуацию. Папа будто отыграл назад — до той самой минуты, когда он ещё не знал про Роберта. Возился с Микой, подшучивал над мамой, даже предложил всем вместе, когда Аня совсем поправится, сходить на городскую площадь, потому что в этом году там до конца каникул каждый вечер концерты устраивают.

— Ну, не знаю, — засомневалась мама. — Женьке тяжеловато будет.

А ещё через два дня Аня, не отрывая глаз от тарелки, негромко, словно ни к кому не обращаясь, сказала за ужином:

— Мне сегодня звонил Роберт. Он хочет меня навестить.

Мама внимательно посмотрела на папу.

— Конечно… — он поперхнулся и закашлялся. Мама похлопала его по спине и налила в стакан минералки.

***

Аня готовилась к сессии. Зубрила дни и ночи напролёт. Женя уже мечтала о том времени, когда можно будет засыпать в темноте и тишине, без этого надоедливого бубнежа. Она отворачивалась от режущего глаза света настольной лампы, пыхтела и ненавидела тех, кто придумал экзамены, студентов и высшее образование.

Но в то же время Женя обнадёживала себя тем, что это просто временные даже не трудности, а неудобства. Главное, что все успокоились — кроме Аньки, конечно. Но нынешние её волнения теперь никого не задевали. Только маму. И то она больше переживала, что Анька из-за сессии недосыпает и почти ничего не ест.
 
А когда нет необходимости думать о чужих проблемах, самое время заняться собственными.

В общем, Женя начала размышлять о своём. Но как-то ничего полезного в голову не лезло. Была надежда на лайфхак Менделеева, которому повезло увидеть во сне свою таблицу — разноцветный ребус, решить который под силу только посвящённым вроде химички и отличника Павловского. Но чужая формула успеха в Женином случае не срабатывала.

Она где-то слышала или читала, что человек видит сны всегда, просто не всегда их запоминает. Вроде бы там какие-то фазы, и, чтобы сон остался в памяти, нужно вовремя проснуться. Женя снов не видела со дня операции, а может, и того раньше. Глюки от наркоза не в счёт. Тем более что там вообще было непонятно, где сон, где явь. Но Женя не оставляла попыток настроиться на нужную волну. Однако всякий раз, как она, лёжа в постели, начинала распределять свои мысли по полочкам согласно степени их важности, сон бетонной плитой вдавливал её в беспробудное забытьё до самого утра.

Однажды Женя полезла в свою часть письменного стола за каким-то учебником — каким именно, потом даже и вспомнить не смогла. Она так долго не открывала дверцу стола, что попросту забыла об одной особенности. Открывать нужно было постепенно, сдерживая лавину сваленных друг на друга книг, тетрадей, разрозненных листов и прочих предметов. Женя повернула ключ в замке, и в распахнутый проём начала потихоньку сползать, а потом со скоростью набирающего силу селевого потока с грохотом рухнула на пол гора из всего подряд, включая невразумительную мумию то ли яблока, то ли груши, потерянную прошлой зимой перчатку и Микину пищалку, хуже звука которой был только скрежет ногтя по стеклу.
На шум в комнату влетела мама — лицо багровое, в глазах ужас!

— Ты в порядке? — подскочила она к Жене. — Упала? Ушиблась? Где болит?

— Мам, да не упала я, — отстранилась Женя. — Хотела кое-что достать, и вот… — Она виновато развела руками.

— Женька, я с тобой состарюсь раньше времени, — сказала мама.

— Ну, извини, — промямлила Женя. — Я сейчас всё уберу.

— Не вздумай! — прикрикнула мама. — Наклоняться нельзя, забыла?! Я сама приберу. Сейчас бельё развешу и приду.

Мама вернулась через десять минут. Она покачала головой, глядя на свалившийся не только на пол, но и на её голову незапланированный объём работы.

— Ох, Женька, Женька, — со вздохом произнесла мама, — ну на что это похоже? Просто склад Плюшкина. Когда ты приучишься к порядку?!

Женя обиженно поджала губы. А мама уселась на пол, выгребла с полок то, что уцелело, и приступила к уборке.

— Это оставить? — время от времени спрашивала мама, поднимая с пола то исписанную тетрадь, то сложенную вчетверо бумажку. Груда мусора, предназначенного на выброс, росла на глазах. В Жениных залежах обнаружились даже прошлогодние учебники.

— А это что? — вытащила мама из-под книг потерявший форму сплюснутый рулон бумаги.

— Дай-ка, — протянула руку Женя.
Она развернула лист в заломах и с дырочками от кнопок по углам, и у неё от неожиданности перехватило дыхание. Вот это да! С рисунка на неё смотрел гипсовый старик, усмехаясь тонкими губами. Лаура говорила его имя, но у Жени оно вылетело из головы. Она ткнула пальцем в рисунок:

— Мам, ты не помнишь, как его зовут?

— Вольтер, — сразу ответила мама. — Так это про него Лаура рассказывала? Правда, какой хороший рисунок. Очень выразительный. А почему ты его никогда не показывала?

Женя дёрнула плечом.

— Я думала, что тогда всё выбросила.

— Когда?

— Ну, когда весь этот сколиоз начался.

— Что-о? — у мамы вытянулось лицо. — Это ж ты сколько времени в столе не убирала? Уму непостижимо.

Женька смущённо развела руками, но тут нашлась:

— Во всём нужно искать положительные стороны.

— И что же тут такого положительного, позволь узнать? — ехидно поинтересовалась мама.

— Ну, представь: если бы я убирала, то наверняка и Вольтера выбросила бы. А так, вот он во всей красе, — Женя разгладила лист.

— В общем, да, — согласилась мама. — Только жалко, что сильно помялся. Можно было бы в рамочку.

Женя фыркнула.

— Ага, самое место! Повесим на кухонную стену рядом с Микиными шедеврами.

— Не завидуй! — погрозила пальцем мама.
Когда мама вышла из комнаты с тремя пакетами мусора, Женя снова взяла помятый рисунок и разгладила его. Она задумчиво рассматривала работу и в какой-то момент поймала себя на том, что бессознательно водит по листу воображаемым карандашом, повторяя контуры старческого лица.

Вечером Женя взяла в постель дневник, чтобы записать что-то хорошее о сегодняшнем дне, но почему-то все умные мысли улетучились. Она покусывала кончик ручки, однако ничего достойного в голову не лезло. Ведь не напишешь, что за четыре года ни разу не удосужилась разгрести… Авгиевы конюшни — вспомнила она прочитанный на днях миф из книжки.

Аня сидела на полу, скрестив ноги, и опять что-то зубрила вполголоса. Свет от напольного торшера сделал её фигуру яркой и чётко очерченной, оставив лицо в тени. Этот контраст был таким классным, что Жене захотелось попробовать его изобразить.

Она быстро набросала шариковой ручкой силуэт сестры прямо на страничке дневника. Добавила несколько штрихов, сглаживая линию плеч, и пальцем размазала вытекшую из ручки пасту — получилась мягкая тень. Женя откинулась на подушку. Подумала и добавила к наброску дату: «8 января».

Потом в дневнике появились новые эскизы: огрызок яблока, оставленный Микой на столе, чашка с подтёками кофе, папина рука на подлокотнике кресла, когда он задремал перед телевизором.

А однажды Жене наконец приснился сон, ну или, если верить учёным, она вовремя проснулась, и сновидение успело «записаться» на мозговой носитель. Оно было таким ярким, что Женя ещё какое-то время вглядывалась в темноту. Секунду назад, склонившись над её головой, стоял тот самый старик с рисунка. Она готова была поклясться, что видела странного гостя даже отчётливей, чем силуэт свернувшейся под одеялом Ани. Вначале старик пристально смотрел на спящую Женю, а когда она открыла глаза, погрозил ей скрюченным сухим пальцем. «Ну, решайся уже», — сказал он голосом Константина Георгиевича и растаял, шурша длинными одеждами.

Женя решилась. Но сначала надо было подготовить маму.

В махровом халате, в резиновых шлёпанцах на босу ногу, вся раскрасневшаяся после душа, Женя зашла на кухню, где мама, наслаждаясь тишиной, пила кофе и что-то просматривала в телефоне.

Папа уехал на работу. Мика, полусонный и ворчливый, как старый дед, поплёлся в школу. Аня умчалась сдавать последний экзамен — лучшего времени для серьёзного разговора было не найти.

— Мам, надо поговорить, — сказала Женя, усаживаясь на стул напротив.

Мама положила телефон, медленно отодвинула чашку с недопитым кофе и подняла на Женю взгляд.

— Говори, — выдавила мама.

— Я… это… я…

Мама выжидающе смотрела.

— В общем, я решила больше не возвращаться в школу, — выпалила Женя.

— Та-ак, — вздохнула мама. — Час от часу не легче. И чем же ты собралась заниматься?

— Рисованием.

— А школу-то зачем бросать? Рисуй себе на здоровье.

— Мам, ты не поняла. Я хочу поступить в художественное училище.

Мама открыла было рот, но Женя резко выставила вперёд ладонь.

— Подожди! — перебила она её. — Сначала послушай. Я смотрела на их сайте. Можно поступать после девятого. Сдают рисунок, композицию и…

— На каком ещё сайте?! — повысила голос мама. — Какой рисунок? Какую композицию? Ты соображаешь, вообще, что говоришь?! Ты в одиннадцатом классе! Учиться осталось всего полгода.

— Не всего, а целых, — хмуро возразила Женя. — Целых пол- дурацких бессмысленных года. У меня есть аттестат за девятый класс. С ним и буду поступать.

— Не аттестат, а свидетельство, — машинально поправила ее мама.

— Да какая разница! — повысила голос Женя.

— Ты потеряешь два года!

— Я их спасу, — сказала Женя.

— Ну что за ерунда, — мама развела руками. — Ты из-за пропусков, что ли? Наймём репетиторов. Вон в соседнем подъезде сразу три педагога живут. Они и к ЕГЭ готовят, я узнавала. И ходить никуда не нужно.

— Мам, ты меня не слышишь, — спокойно ответила Женя. — Я не хочу тратить время и силы на то, что мне никогда не понадобится.

— Господи, это же базовые знания…

— Ну и фиг с ними, — перебила маму Женя. — Я не хочу возвращаться туда, куда… где мне тошно.

— Но школу-то нужно закончить…

— Зачем?

— А высшее образование. Это же залог стабильности, — нерешительно возразила мама.

— По-моему, ты даже сама не веришь в то, что сейчас сказала, — усмехнулась Женя.

— А художник, получается, самая востребованная, самая денежная специальность, да?! — съязвила мама.

— Знаешь, — Женя встала из-за стола и покрутила затёкшей шеей из стороны в сторону, — меня тут совсем недавно починили. Пожалуйста, не ломайте меня заново.

— А как же диплом? — обречённо произнесла мама.

Женя махнула рукой.

— Но рисование — такая нагрузка на позвоночник. За этими мольбертами часами сидят.

— Мам, ты сама видишь, мне с каждым днём лучше и лучше. И К.Г. пообещал, что скоро снимет все ограничения. Ты забыла, он же сказал, что всё просто отлично?!

— Ох, Женька…

Вечером было жарко. Папа, только-только отошедший от Анькиной любви, сначала воспринял Женины слова как не слишком остроумную шутку. А когда понял, что это всерьёз, откинулся на спинку стула и протянул с издёвкой:

— Поня-ятно. Ещё одна «не хочу учиться — хочу жениться».

Аня обиделась и, громко хлопнув дверью, ушла к себе.

Мама вздрогнула, а Женя даже не пошевелилась.

— Я хочу учиться, — твёрдо, глядя папе прямо в глаза, произнесла она. — Только не в школе.

— Распустились! — рявкнул отец и вскочил, опрокинув стул. Мама, еле успев подхватить его, поставила на место, а потом стала поправлять скатерть, безуспешно пытаясь отвлечь мужа.

— Хочет она, видите ли! — ещё больше распалялся он. — Да мало ли что вы хотите! Сегодня это ваше рисование, а завтра, может, на Луну захочется?! А про слово «надо» вы вообще когда-нибудь слышали? Или вы все тут думаете, что мне никогда ничего не хотелось?!

— Наверное, хотелось, — тихо сказала Женя.

— Да! Хотелось, — неожиданно спокойно сказал он. Снова сел на стул, помолчал несколько минут, взглядом изучая Женьку так, словно только что увидел её. — А чего ты больше хочешь: уйти из школы или рисовать? — серьёзно спросил папа.

— Пап, школу я могла бы ещё потерпеть. Только какой смысл?

— Как какой?! А, этот… диплом.

— Аттестат, — подсказала мама.

— Именно, — сказал папа.

— Пап, аттестат я получу и после окончания училища.

— Заладила: училище, училище! В наше время после восьмого в ПТУ только двоечники шли.

Женя закатила глаза.

— В это, как ты говоришь, пэ тэ у твои двоечники не прошли бы.

— А ты пройдёшь? — папа, прищурившись, посмотрел на неё.

— Не знаю, — честно ответила Женя. — Но попробую.

Мама с папой переглянулись.

— Ну раз такая взрослая и самостоятельная, — сказал папа, — пробуй.

«14 января. Мне страшно. Вдруг ничего не выйдет. Анька, вообще, сказала, что я дура и ничего не понимаю».

Если четыре с небольшим года назад события Жениной жизни закручивались вокруг оси её болезни, свивая её саму в жёсткий жгут, то теперь всё стало раскручиваться обратно с бешеной скоростью, как провод от наушников, когда долго вертишь в руках телефон.

Через несколько дней Женя вместе с родителями сходила на внеплановый осмотр к Константину Георгиевичу. Пришлось ждать его почти полтора часа. Он очень удивился, увидев их возле своего кабинета.

— Всё в порядке? — спросил К.Г., отпирая дверь.

— В порядке, — кивнул папа. — Хотели с вами проконсультироваться.

— Прошу, — пригласил их врач и махнул рукой на стулья. — А ты давай сюда. 
Он завёл Женю за ширму, осмотрел её и скомандовал: — Одевайся!  — А сам вернулся к родителям.

Включил компьютер, нашёл Женин снимок, внимательно изучил его и развернул экран.

— Смотрите, почти идеально, — показал он.

Родители закивали.

— Отёки практически спали, — продолжил Константин Георгиевич, — имплант прижился. Можно и нужно постепенно возвращаться к прежним нагрузкам, но без фанатизма.

Мама напряглась.

— Вы о чём, Константин Георгиевич?

— Ну, если вдруг Евгении взбредёт в голову заняться верховой ездой или тяжёлой атлетикой, я бы посоветовал воздержаться, — ухмыльнулся он.

Женя вышла из-за ширмы, одёргивая край худи.

— Я скажу Давиду Александровичу, пусть закроет больничный и подготовит эпикриз. — Константин Георгиевич достал из кармана халата телефон и позвонил.

— Ну всё, Женя, лафа закончилась! — подмигнул он ей и откинулся на спинку своего кресла. — Теперь, дорогуша, учиться, учиться и учиться. Ну и ещё стараться быть счастливой.

Женя кивнула и улыбнулась.

Доктор вышел из-за стола. Встали и Женины родители. К.Г. протянул руку Жениному отцу.

— У вас был ко мне какой-то вопрос? — вспомнил он.

— Да, — ответил Женин папа. — Женя решила поступать в художественное училище.

— О! Удачи!

— Константин Георгиевич, — вмешалась мама, — а как же нагрузки?

— Если она пока не собирается высекать из мрамора «Давида» в полный рост, тогда нормально.

— Нет, — мотнула головой Женя, — я пока только рисовать хочу.

— Ну, рисуй на здоровье! Мне картину подаришь?

— Подарю, — пообещала Женя.

— Спасибо вам за всё, Константин Георгиевич! — Мама прижала руки к груди. — Мы вас никогда не забудем.

— Забудете, — спокойно ответил он.

Мама хотела возразить, но доктор продолжил:

— Обязательно забудете. И это совершенно нормально. Врачей вспоминают, когда плохо. А у этой красавицы, — он шлёпнул Женю по плечу, — всё будет просто отлично.

***

На следующей неделе мама сходила в школу. На перемене отыскала в учительской классную, передала ей справку и сообщила о Женином решении.

— Ну так продлили бы справку, пока она совсем не восстановится. Хотя количество допустимых пропусков и так превышено, — сказала класрук с холодной улыбкой.

— Я вам очень благодарна за поддержку, — произнесла мама ровным голосом, — но Женя решила совсем не возвращаться в школу.

— Как это? — лицо классной медленно сползло вниз.

— Я пришла забрать документы.
Две учительницы с интересом посмотрели на них.

— А позвольте поинтересоваться, — класрук постаралась вернуть лицу бесстрастное выражение, — в чём причина? Женю кто-то обидел? Может, я чего-то не знаю?! Мой класс один из самых образцовых в школе. — Она выразительно посмотрела на коллег. — Никаких конфликтов! К вашей дочери всегда было достаточно ровное отношение. И все учителя закрывали глаза на пропуски. Что произошло, если вы посреди учебного года, да ещё и в выпускном классе, решили сменить школу?!

— Не школу, — ответила мама. — Женя просто решила уйти.

— Как? Осталось всего ничего. Впереди ЕГЭ, вуз, выпускной, в конце концов. А почему вы ничего не сказали раньше?

Женина мама не успела ответить — прямо над их головами оглушительно прозвенел звонок.

— У меня урок, — засобиралась классная. — Боюсь, я ничем не смогу вам помочь.

Школьный коридор, минуту назад бурливший и живой, внезапно опустел и умолк. Тишину нарушали торопливые шаги опоздавших и резкие хлопки закрывающихся дверей.

Мама дошла до кабинета с вывеской «Директор» и постучала.

Разговор получился на удивление спокойным и коротким. Женину маму пожилая директриса слушала, не перебивая.

— Скажите, пожалуйста, — она сняла очки и устало потёрла глаза, — это Женино решение или её кто-то подтолкнул к нему?
 
— Нет, она сама, — ответила мама.

— А знаете, я не буду вас отговаривать, — сказала директриса. — Если девочка в шестнадцать лет знает, чего хочет, не нужно ей мешать.

Тем же вечером мама позвонила Лауре Генриховне.